Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Книга 3.Белая пешка

— Слуга.

— В Петербурге находились весь день?

— Да.

— Почему сняли деньги заранее?

Златин замер.

— Письмо пришло вчера вечером.

— Только что сказали утром.

Ошибка была маленькой. Но настоящей. Лебедев поднял голову. Златин понял.

— Я…

Соболев не помог.

— Когда пришло письмо?

— Вчера.

— Почему солгали?

— Потому что утром я встречался с человеком.

— Каким?

— Не знаю имени.

— Тогда почему скрыли?

— Он сказал, если сообщу полиции, Мария Львова умрёт.

Соболев почувствовал холод.

— Вы видели Марию раньше?

— Несколько раз с Андреем.

— Кто был человек?

— Высокий. Борода. Шрам у виска.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Часы?

— Да, — ответил Златин. — Тёмная цепочка. Круглый брелок.

Тот же человек. Двойник Вельского. Посетитель Мещерского. Человек, передавший бокал Ларину. Теперь — Златин.

Впервые след переставал быть набором подброшенных вещей.

Один человек действительно существовал.

— Что сказал?

— Что Андрей жив. Что сегодня я смогу увидеть доказательство.

— Руднева?

— Не знаю.

— Он дал адрес склада?

— Нет. Только велел исполнить письмо.

— Почему Мария должна умереть?

— Если я обращусь в полицию.

— И вы поверили?

Златин посмотрел на мертвеца.

— После Вельского — да.

Соболев почувствовал знакомое раздражение. Опять. Человеку не приказывали убивать.

Ему показывали угрозу. Давали выбор. И ждали.

На этот раз Златин выбрал молчание.

Результатом стал мёртвый Руднев.

— Вы останетесь под стражей, — сказал Соболев.

— Я не убийца.

— Я пока не знаю, кто вы. Но вы скрыли важную встречу и солгали о времени.

— Вы считаете, я убил Руднева?

— Считаю, что человек, устроивший эту сцену, очень хотел, чтобы я так подумал.

Это было почти утешение. Но не совсем.

У выхода со склада их встретил ещё один посыльный.

Записка из дома Вельского. Крестовский вернулся. Сам.

Он ждал Соболева в библиотеке и отказывался говорить с кем-либо ещё.

В экипаже Лебедев спросил:

— А Златин?

— Под охраной.

— Фон Рейн действительно забрал пешку в 1897 году?

— Проверим.

— Если да?

— Спросим зачем.

— А если он солжёт?

— Тогда впервые будет полезно, что я уже знаю ответ.

Дом Вельского встретил их необычной тишиной. Крестовский сидел в библиотеке. Перед ним на столе лежал металлический футляр. Тот самый, который слуга видел у него перед исчезновением. Адвокат выглядел постаревшим на десять лет.

— Я хочу заключить соглашение, — сказал он.

Лебедев усмехнулся.

— Вы не в суде.

— Именно поэтому хочу, чтобы условия были ясны.

Соболев сел напротив.

— Говорите.

Крестовский положил ладонь на футляр.

— Я отдам документы, если вы обеспечите мне защиту и не допустите ко мне фон Рейна.

— Почему?

— Потому что он знает, что здесь.

— А что здесь?

Крестовский посмотрел на закрытый металл.

— Список людей, которых мы должны были считать мёртвыми.

Соболев не пошевелился.

— Кто «мы»?

— Вельский. Мещерский. Корсаков. Я.

— Златин?

— Позже.

— Фон Рейн?

Крестовский побледнел.

— Он составил первый список.

Лебедев медленно повернул голову.

— В 1891 году?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы спрятать свидетелей.

— От кого?

Крестовский посмотрел на Соболева.

— От человека, которого мы тогда называли Учителем.

Название прозвучало впервые. И почему-то Соболев сразу понял: именно ради этого слова кто-то провёл их через Вельского, Ларина, Наталью и Златина.

— Кто он?

Крестовский сжал футляр.

— Не знаю.

— Видели?

— Один раз.

— Фон Рейн знает?

— Он утверждал, что нет.

— А вы верили?

Крестовский коротко рассмеялся.

— Фон Рейну невозможно верить. Его можно только проверять.

Соболев подумал, что эту фразу мог бы сказать и сам.

— Что в списке?

— Настоящие имена, новые документы, места, куда людей отправляли после дел.

— Михаил Львов?

— Да.

— Сын Натальи?

— Да.

— Андрей?

— Нет.

— Где Алексей?

Крестовский опустил взгляд.

— Не знаю. Документы заканчиваются 1897 годом.

— Почему?

— Потому что тогда всё изменилось.

— После смерти Златина?

— Да.

— Что произошло?

Крестовский посмотрел на дверь.

— Фон Рейн понял, что кто-то использует его способ защиты свидетелей для обратного.

— Объясните.

— Он менял имена, документы, места жительства, чтобы людей не нашли. А кто-то начал использовать те же списки, чтобы находить их.

Соболев почувствовал, как ещё одна часть механизма встала на место.

Исчезнувшие свидетели. Люди, объявленные мёртвыми. Чужие имена. Поддельные лица.

То, что создавалось как защита, стало инструментом охоты.

— Поэтому Руднев исчез в 1897-м?

— Да.

— Фон Рейн его спрятал?

— Должен был.

— Но Руднев оказался здесь мёртвым.

Крестовский опять закрыл глаза.

— Значит, список всё-таки нашли.

— Кто?

— Учитель.

— Вы двадцать один год повторяете одно имя и не знаете человека?

— Это не имя.

— Тогда что?

— Роль.

В комнате стало тихо. Соболев вспомнил чужое лицо Вельского. Женщину в чёрных перчатках. Светловолосого лакея. Теперь — Учителя.

Не люди. Роли.

— Откройте футляр.

Крестовский не успел. Снаружи раздался выстрел. Лебедев выхватил револьвер. Соболев уже был у двери. В коридоре никого. Второй выстрел прозвучал со стороны зимнего сада.

Они бросились туда. Окно было открыто. На снегу возле фонтана лежал мужчина. Полицейский агент. Живой. Пуля прошла через плечо.

— Кто стрелял?

Он указал на сад.

— Молодой…

— Описание!

— Светлые волосы. Шрам.

Снова...

Соболев выбежал наружу. У задних ворот мелькнула фигура. Молодой мужчина бежал не к улице, а вдоль стены.

Соболев бросился следом. Расстояние сокращалось. Незнакомец оглянулся. Лицо на секунду оказалось в свете фонаря. Шрам на левой щеке. Светлые волосы.

Но это был не Ларин. И не человек, которого описывали свидетели гостиницы. Он был моложе.

Соболев почти настиг его возле старой оранжереи.

Незнакомец неожиданно остановился. Повернулся. В руке был револьвер. Они стояли в десяти шагах друг от друга.

— Оружие на землю, — сказал Соболев.

Молодой человек не поднял револьвер.

— Вы ищете не того.

— Положите.

— Фон Рейн вам лжёт.

— Это я уже понял.

На лице беглеца появилась странная улыбка.

— Нет. Вы поняли только первый слой.

Позади послышались шаги Лебедева.

Молодой человек быстро отступил к ограде.

— Кто вы?

— Спросите Наталью.

— Алексей?

На мгновение он замер. Этого оказалось достаточно, чтобы ответ не требовался.

— Где она?

— Там, где должна была быть двадцать один год назад.

— Где?

— С человеком, который вернул ей имя.

Лебедев появился между деревьями.

Молодой человек поднял револьвер — не на Соболева, а вверх. Выстрел.

Лошадь, привязанная за оградой, рванулась. В тот же момент незнакомец перелез через низкую часть стены и исчез между экипажами.

Лебедев хотел стрелять. Соболев остановил.

— На улице люди.

Они выбежали за ворота. Поздно. Только лошадь носилась по мостовой, пугая прохожих.

Под стеной лежала небольшая деревянная коробка. В ней — чёрная пешка.

На основании цифра «2».

Лебедев тяжело дышал.

— Вторая пешка.

Соболев смотрел туда, где исчез молодой человек.

— Нет.

— Что?

— Он не пешка.

— Почему?

— Пешка не знает, что находится на доске.

— А этот знает?

— Слишком хорошо.

Они вернулись в библиотеку. Крестовский исчез. Металлический футляр лежал открытым.

Внутри было пусто.

На столе остался только один лист. Красными чернилами:

«Вторая пешка сделала ход. Теперь начинается партия».

Рядом была нарисована фигура белого коня.

Соболев перечитал.

Вторая пешка. Не Златин. Не Руднев. Не Ларин. Кто-то считал ходы иначе.

И впервые Соболев почувствовал настоящую тревогу.

До сих пор они искали человека, совершавшего убийства.

Теперь становилось всё вероятнее, что убийства были лишь способом заставить следствие открыть старую систему. Кто-то не прятал прошлое. Наоборот. Он вытаскивал его на свет — человека за человеком, документ за документом, преступление за преступлением. И каждый раз цена становилась выше.

На пустом месте, где ещё несколько минут назад лежал список мёртвых свидетелей, стояла белая фигура. Конь.

Тот самый ход, который начинал новую часть партии...

Глава VI. Письмо покойного

«Письмо мёртвого опасно не тем, что говорит из прошлого, а тем, что всегда находит живого, готового ему поверить».

Из записок судебного следователя А. Р., 1897 год

Письмо ожидало Марию Львову дома.

Серый конверт лежал на серебряном подносе в передней поверх двух визитных карточек и счёта от модистки. Без почтового штемпеля. Без печати.

На лицевой стороне было написано одно слово:

«Марии».

Мария остановилась на пороге.

Соболев шёл следом и едва не столкнулся с ней.

— Что?

Она не ответила. Смотрела на почерк.

Прасковья стояла у стены и нервно теребила край передника.

— Кто принёс? — спросил Соболев.

— Не знаю, ваше высокородие. Я уходила на кухню. Вернулась — уже лежало.

— Дверь запирали?

— Конечно.

— У кого есть ключ?

— У меня и у Марии Андреевны. Запасной у домовладельца.

Мария уже протянула руку к письму.

— Не открывайте, — сказал Соболев.

Она посмотрела на него.

— Это Андрей.

— Это его почерк.

— Я знаю почерк мужа.

— Знаете. И человек, оставивший письмо, рассчитывает именно на это.

Мария сжала губы. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом она убрала руку.

— Хорошо. Осматривайте.

Эксперт приехал через двадцать минут. Пока проверяли конверт, Соболев прошёл в кабинет Андрея. Комнату почти не трогали после его смерти.

Чертёжный стол. Линейки, циркули, свёрнутые схемы. Технические книги. Несколько фотографий на стене. Одна рамка пустовала.

Соболев остановился.

— Что здесь было?

Мария медленно подошла.

— Наша свадебная фотография.

— Когда вы видели её в последний раз?

— Сегодня утром.

На столе сохранился чистый прямоугольник среди пыли. Рамку сняли недавно.

— Что-нибудь ещё пропало?

Мария сразу направилась к книжному шкафу.

Сняла зелёный том Гёте и открыла примерно посередине. Страницы были пусты.

— Документ.

— Какой?

— Часть бухгалтерского отчёта завода.

— Того, где погиб Андрей?

— Да.

— Почему хранили в книге?

— Не понимала, насколько он важен. Два инженера смотрели и ничего подозрительного не нашли.

Соболев провёл пальцем по корешку.

— Кто-то нашёл.

Мария посмотрела на пустую рамку.

— Значит, человек пришёл оставить письмо и одновременно украл фотографию и отчёт.

— Или наоборот. Письмо оставил, чтобы вы не сразу заметили остальное.

Эксперт позвал из передней.

Следов яда не было. Бумаге не меньше года. Чернила тоже не выглядели свежими. Почерк предварительно совпадал с образцами Андрея.

Мария взяла нож для писем. На этот раз Соболев не остановил.

Внутри находились четыре листа.

Первое слово:

«Маша».

Она замерла.

Потом начала читать.

«Если ты получила это письмо, значит, Вельский либо наконец испугался, либо уже мёртв.

Прости меня.

Я пережил взрыв».

Мария перестала читать.

Никто не торопил её.

Лебедев отвернулся к окну.

Через несколько секунд она продолжила:

«Тело, которое опознали как моё, принадлежало другому человеку. Я понял, что произошла подмена, когда вернуться открыто уже было невозможно. За нашим домом следили. Мне дали понять: пока я остаюсь мёртвым, тебя не тронут.

Я поверил. Теперь думаю, что, возможно, только оставил тебя одну».

Мария опустила лист.

— Когда написано?

Соболев говорил тихо.

— Даты нет.

Она перевернула страницу.

«Я начал с отчётов Вельского. Думал найти хищения. Нашёл смерти.

Бухгалтер. Инженер. Врач. Все знали лишь часть.

Каждый умер так, что причина казалась естественной. Сердце. Лекарство. Снотворное.

Способ менялся. Принцип оставался прежним.

Человек сам совершал последнее действие».

Соболев посмотрел на Лебедева.

Вельский сам выпил вино. Мещерский сам принял лекарство. Ларин сам выпил воду.

Теперь эти случаи впервые складывались не только по внешним признакам.

Мария читала дальше:

«В старых делах я нашёл то же. Кайсаров. Григорий Златин. Ещё несколько смертей.

Почти везде раньше или позже появляется имя фон Рейна.

Но это не значит, что он убийца. Рейн понял главное: человека не обязательно заставлять. Достаточно показать ему правду, которую он не способен принять спокойно, а затем оставить выбор.

Иногда он убивает. Иногда предаёт. Иногда подписывает. Иногда молчит.

А потом убеждает себя, что решение было его собственным».

Соболев протянул руку.

Мария отдала лист.

Почерк местами становился неровным. Некоторые слова были зачёркнуты и написаны заново.

Это не походило на послание, предназначенное произвести впечатление.

Скорее на запись человека, который боялся не успеть.

— Андрей говорил вам о подобных вещах? — спросил Соболев.

— Никогда.

— О фон Рейне?

— Тоже.

Она помолчала.

— Теперь выясняется, что я не знала почти половины его жизни.

Соболев вернул лист.

«Есть пять фамилий, которые повторяются чаще других.

Вельский.

Мещерский.

Корсаков.

Крестовский.

Златин.

Они делали разное. Один платил. Другой подписывал. Третий молчал. Но каждый однажды сделал выбор, после которого пострадал другой человек.

Есть ещё один. Имени я не нашёл.

В старых бумагах его называют Советником, Наблюдателем, один раз — Учителем.

Возможно, это не человек, а роль».

Лебедев поднял голову.

— Крестовский употребил то же слово.

— Значит, Андрей знал о нём два года назад, — сказал Соболев.

— Если письмо действительно его.

Мария посмотрела на него.

— Вы будете повторять это после каждой страницы?

— Да, пока письмо не станет доказательством.

Она продолжила:

«Если Вельский мёртв, найди Соболева.

Я не знаком с ним лично, но знаю несколько его дел. Он не любит красивых объяснений. Это может спасти ему жизнь.

Не доверяй фон Рейну полностью. Но не совершай ошибку Вельского: не считай Рейна центром всей системы только потому, что он сам охотно занимает центр комнаты.

Он знает больше, чем говорит. И, возможно, боится больше, чем показывает».

Лебедев негромко произнёс:

— Андрей разбирался в людях.

Соболев не ответил.

Следующий абзац был перечёркнут.

Под линиями всё ещё читалось:

«Наталья Кайсарова жива».

Мария подняла глаза.

— Он знал.

— Да.

Ниже:

«Она ищет сына. Сын жив. Он не знает своего настоящего имени».

Дальше часть листа была вырвана.

Узкая полоса отсутствовала почти до края страницы.

Эксперт осмотрел разрыв.

— Сделано давно.

— До того, как письмо попало в конверт? — спросил Соболев.

— Судя по краю — да.

— Имя сына?

Мария смотрела на пустое место.

— Или адрес.

— Или Андрей сам решил не оставлять эту информацию.

Последний лист она читала медленнее.

«Если узнаешь, что я жив, не ищи меня одна. Особенно если тебе покажут моё лицо.

Я видел человека, который сумел стать другим достаточно хорошо, чтобы убедить тех, кто хотел поверить. Не верь моей смерти. Но не верь и моему возвращению».

Последняя строка стояла отдельно:

«Прости, что выбрал твою жизнь без тебя».

Подпись:

«Андрей».

Мария сложила листы.

— Он жив.

Соболев подошёл к окну.

— Был жив, когда писал.

Она резко посмотрела.

— Вы обязательно должны это уточнять?

— Да.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас. Кто-то доставил это письмо именно тогда, когда вокруг вас уже появляются люди с лицом Андрея и его почерком.

Мария сжала письмо.

— А если это действительно он?

— Тогда он сам предупреждает вас не верить первому человеку, который им назовётся.

Ответ остановил её.

Соболев оглядел кабинет.

Пустая рамка.

Исчезнувший отчёт.

Старые записи.

На столе лежали карманные часы Андрея.

Стальной корпус, треснувшее стекло. Стрелки стояли на четырёх двенадцати.

— Их нашли после взрыва?

— Да.

— Где именно?

— Виктор Златин привёз через неделю после похорон. Сказал, что часы были при Андрее.

Соболев посмотрел на неё.

— Не полиция?

— Нет.

— Почему вы раньше этого не сказали?

Мария нахмурилась.

— Вы не спрашивали, кто именно их принёс.

Соболев невольно вспомнил фон Рейна.

— Не лучший ответ для этого дела.

Он взял часы через платок.

Внутренняя крышка:

«А. Л. от М. 1908».

— Ваш подарок?

— На годовщину.

Соболев открыл механизм. Копоть лежала неравномерно. Около заводной головки металл оставался почти чистым.

Он осторожно повернул головку. Пружина сопротивлялась.

— Часы заведены.

— После двух лет?

— Механизм заклинило, когда пружина была натянута.

Лебедев посмотрел на стрелки.

— Взрыв произошёл около четырёх десяти.

— По официальному отчёту.

— Здесь четыре двенадцать.

— Слишком хорошее совпадение.

Мария поняла.

— Думаете, стрелки установили специально?

— Проверим.

— Значит, эти часы могли вообще не быть при теле.

Соболев закрыл корпус.

— Теперь это одна из основных версий.

Она отдала часы без возражений.

Соболев заметил это.

Ещё вчера она воспринимала каждую вещь Андрея как часть личной памяти.

Сегодня начинала смотреть на них как на доказательства.

Это была плохая цена за хорошее расследование.

Осмотр продолжили. На подоконнике оказался недавно сдвинут горшок с геранью.

Под ним лежал металлический жетон.

Цифра «6».

На другой стороне — песочные часы.

Мария узнала сразу.

— «Шестой час».

— Андрей был членом клуба?

— Да. Говорил, там собираются инженеры, юристы, врачи. Иногда обсуждают судебные дела.

— Вельский там был?

— Бывал.

— Крестовский?

— Да.

— Фон Рейн?

— Не знаю.

Соболев убрал жетон.

— Его могли уронить.

— Или оставить, — сказал Лебедев.

— Именно.

На письменном столе, где стояла свадебная фотография, нашли каплю красного сургуча.

Мария пользовалась только чёрным.

В корзине для бумаг лежал маленький обрывок серого конверта.

На сургуче сохранилась часть печати. Песочные часы.

— Клуб, — сказал Лебедев.

— Печать клуба.

— Какая разница?

— Ею мог воспользоваться человек, который никогда там не был.

Соболев просмотрел ящики письменного стола.

В нижнем лежали черновики Андрея.

Большинство — технические расчёты и схемы.

Но на полях нескольких листов повторялись короткие фразы.

«Шестой не получает денег».

«Не заставляет. Показывает».

«Самое чистое преступление — то, которое человек считает собственным выбором».

Лебедев присвистнул.

— Почти письмо.

— Значит, идеи действительно принадлежали Андрею.

Мария достала ещё один лист.

— Здесь фон Рейн.

Соболев прочитал:

«Рейн знает принцип, но путает наблюдение с управлением.

Он думает, что изучает выбор человека.

Кто-то изучает выбор самого Рейна».

— Андрей считал его не хозяином системы, а частью, — сказала Мария.

— Или подозревал это.

— Вам всегда нужно оставить дверь открытой?

— Пока за ней может стоять убийца.

Около полудня пришёл ответ из клуба.

Крестовский там не появлялся.

Его личный ящик под номером шесть был открыт и пуст.

— Значит, футляр или документы прошли через клуб, — сказал Лебедев.

— Либо человек хочет, чтобы мы так думали.

— Вы начинаете повторяться.

— Потому что преступник тоже.

Соболев поднялся.

— Едем в «Шестой час».

Мария тоже встала.

— Я с вами.

— Нет.

Она устало вздохнула.

— Мы опять возвращаемся к этому.

— Сегодня в вашу квартиру вошёл неизвестный. Украл документ и фотографию. Возможно, говорил голосом вашего мужа. Оставлять вас здесь нельзя.

— Тогда куда?

Соболев ответил после короткой паузы:

— Ко мне.

Мария подняла брови.

Лебедев очень внимательно стал рассматривать сургуч.

— Под охраной, — добавил Соболев.

— Разумеется. Иначе предложение прозвучало бы почти неприлично.

— У меня есть Алексей Степанович.

— Теперь всё окончательно пристойно.

Соболев сделал вид, что не заметил улыбки Лебедева.

— Одно условие, — сказала Мария.

— Какое?

— Если найдёте Андрея, я узнаю первой.

Соболев посмотрел на письмо.

— Если найду настоящего Андрея — да.

Она кивнула.

Перед уходом он вернулся в кабинет. Что-то оставалось неправильным. Человек знал, когда Прасковья уйдёт на кухню. Знал тайник с отчётом. Знал, где стояла свадебная фотография.

Знал привычку класть письма на серебряный поднос.

Значит, бывал здесь раньше.

— Прасковья.

Горничная появилась в дверях.

— Кто из знакомых Андрея бывал здесь после его смерти?

Она начала вспоминать.

— Аркадий Павлович Крестовский. Господин Мещерский один раз. Александр Сергеевич Веденин приносил какие-то бумаги.

— Златин?

— Да. Виктор Павлович приезжал через неделю после похорон.

Мария подняла голову.

— Он привёз вещи Андрея.

— Все?

— То, что нашли после взрыва.

Соболев посмотрел на пакет с часами.

— Значит, Златин знал квартиру. Знал Прасковью. Знал, где лежат бумаги.

— Вы думаете, письмо оставил он?

— Пока думаю, что у него была возможность.

— Он находился под охраной.

— Сегодня. Не тогда, когда письмо могли положить в квартире.

Мария нахмурилась.

— Но Прасковья говорит, его никто не видел.

— Возможно, вошёл другой человек, знающий то, что знал Златин.

Соболев уже направился к двери, когда в квартире постучали. Дважды. Пауза.

Ещё один раз.

Прасковья резко побледнела.

— Что? — спросил Лебедев.

Она смотрела на дверь.

— Так Андрей всегда стучал.

Мария застыла. Соболев поднял руку. Никто не двигался. Он подошёл к двери сбоку.

— Кто?

Тишина.

— Назовите себя.

Из-за двери донёсся мужской голос:

— Не открывай, Маша.

Мария сделала шаг. Соболев удержал её за руку. Она почти не заметила.

— Андрей…

Голос снова:

— Маша, не открывай.

В её лице исчез цвет.

Соболев резко распахнул дверь и отступил. Лестничная площадка была пуста. Снизу хлопнула наружная дверь. Лебедев бросился вниз. Соболев подошёл к перилам.

На ступени лежал серый конверт. Внутри находился один лист.

«Первое письмо предназначалось ей. Это — вам.

Не позволяйте фон Рейну найти шестого раньше вас.

Крестовский уже едет туда, где всё началось».

На обороте:

изображение песочных часов;

цифра «6»;

адрес на Итальянской улице.

— Клуб, — сказал вернувшийся Лебедев. — На улице никого. Экипаж ушёл перед самым моим выходом.

Мария стояла у двери.

— Это был Андрей.

Соболев посмотрел на неё.

— Это был его голос.

— Для меня этого достаточно.

— Именно поэтому недостаточно для следствия.

Она хотела возразить. Не стала.

— Вы никогда его не слышали.

— Нет.

— А я слышала каждый день несколько лет.

— Поэтому человек, который хочет вас убедить, выбрал голос.

Мария закрыла глаза.

— Возможно.

Впервые она сама произнесла это слово.

Соболев убрал письмо.

— Вы едете ко мне. Лебедев — со мной.

— А если Андрей в клубе?

— Тогда либо он очень хочет, чтобы мы его нашли, либо кто-то хочет, чтобы мы нашли человека с его лицом.

Она посмотрела на него.

— Дмитрий Петрович.

— Да?

— Найдите его.

Не требование. Не спор. Простая просьба.

Соболев кивнул.

— Постараюсь.

На лестнице Лебедев спросил: