Белая пешка

— И он поверил?

— Нет. Испугался ещё больше.

— Почему?

— Потому что Вельский знал фразу, которой не должен был знать.

Соболев остановился.

— Какую?

— Полный вариант слов Гордина.

— Но Вельский присутствовал при допросе.

— Не при этой части. Её произнесли после того, как его вывели.

— Тогда откуда он узнал?

Фон Рейн посмотрел на старую фотографию в руках Соболева.

— Кто-то из тех, кто остался в комнате, рассказал ему.

— Вы?

— Или Михаил. Или Крестовский. Или писарь.

— Значит, ещё двадцать один год назад существовал человек, передававший каждому ту часть правды, которая могла напугать другого.

— Теперь вы начинаете видеть.

Соболеву не понравилась эта фраза. Особенно прозвучавшая от фон Рейна.

— Адрес Мещерского.

Тот назвал.

Лебедев отправил двух агентов. Они вернулись менее чем через час. Мещерского нашли.

Он был жив. Но заперся в спальне и отказывался открывать. Утверждал, что не чувствует ног.

Рядом с кроватью лежала белая шахматная пешка.

Соболев взял пальто.

— Едем.

Мария шагнула следом.

— Я с вами.

— Нет.

— Мещерский знал Андрея.

— Именно поэтому останетесь.

— Вы всё время используете мою заинтересованность как причину отстранить меня.

— Я использую вашу заинтересованность как причину не позволять вам войти туда, где неизвестный человек расставляет мёртвых и живых по местам.

— Вы считаете, я буду мешать?

— Я считаю, вам могут показать именно то, что вы хотите увидеть.

Мария собиралась возразить, но остановилась.

Соболев уже повернулся к двери.

— Дмитрий Петрович.

Он оглянулся.

— Если там будет Андрей?

Никакой иронии.

Только вопрос женщины, два года прожившей с одним ответом и вдруг лишённой даже его.

Соболев говорил мягче:

— Тогда сначала я удостоверюсь, что это действительно он.

Мария опустила глаза.

— Хорошо.

Фон Рейн наблюдал за ними.

Когда Соболев проходил мимо, он тихо сказал:

— Вы уверены, что оставлять её здесь безопаснее?

Соболев остановился.

— Это угроза?

— Предупреждение.

— О чём?

— Вельский умер, потому что участвовал в чужой постановке и считал, что знает финал. Мария Андреевна уже участвует.

— В какой роли?

— Вдовы.

— Она и есть вдова.

Фон Рейн посмотрел ему прямо в глаза.

— Вот это ещё предстоит установить.

Соболев вышел.

Уже в экипаже Лебедев спросил:

— Вы заметили?

— Что?

— Он впервые сказал что-то не о прошлом.

— Да.

— Думаете, Андрей жив?

Соболев смотрел на мокрый снег, летевший навстречу.

— Думаю, кто-то очень старается, чтобы Мария в это поверила.

— А вы?

— Я стараюсь не делать за него эту работу.

Экипаж свернул к набережной. В кармане Соболева лежала старая фотография. Пять молодых мужчин. Один уже мёртв. Один исчез двадцать один год назад. Один, возможно, умер два года назад.

И кто-то вновь собирал их вместе — не в комнате и не на снимке, а в расследовании.

Белая пешка вернулась на доску.

Теперь следовало понять, кто сделал первый ход.

Глава III. Чужое лицо

«Человека легче всего узнать не по лицу, а по движению, которого он сам за собой не замечает».

Из записок судебного следователя А. Р., 1895 год

К дому Павла Сергеевича Мещерского они прибыли около полудня.

На Английской набережной дул сырой ветер. Нева лежала под тяжёлым серым небом, лёд возле берега уже потемнел и местами покрылся водой. Перед старым трёхэтажным особняком стояли два полицейских экипажа.

У подъезда Соболева встретил агент.

— Он наверху. Жив. Дверь заперта изнутри.

— Отвечает?

— Отвечал. Последние десять минут молчит.

Соболев остановился.

— Кто входил в дом до вас?

— Никто. Слуги вызвали полицию после того, как хозяин перестал отвечать.

— Где слуги?

— Внизу.

Лебедев уже поднимался по лестнице.

Спальня Мещерского находилась в конце второго этажа. Возле двери стоял городовой.

— Павел Сергеевич! — позвал Соболев.

Из комнаты донёсся слабый голос:

— Не входите.

Лебедев наклонился к замочной скважине.

— Почему?

Ответ последовал не сразу.

— Он сказал… если дверь откроют раньше девяти, умрёт женщина.

Соболев посмотрел на часы.

Было двадцать минут девятого.

— Кто сказал?

— Не знаю.

— Что с вами?

— Ноги… не чувствую ног.

Голос становился слабее.

— Что принимали?

— Обычное лекарство.

— От сердца?

— Да.

— Когда?

— Полчаса назад.

Соболев взглянул на Лебедева.

— Ломаем.

За дверью раздался испуганный крик:

— Нет! Вы не понимаете!

— Именно поэтому и войдём.

Замок выбили с двух ударов.

Мещерский лежал на кровати. Одеяло сползло на пол, лицо было серым, губы дрожали. Он пытался поднять руку, но пальцы почти не слушались.

На столике возле кровати стояли стакан воды и небольшой лекарственный флакон.

Рядом лежала белая шахматная пешка.

Соболев не подошёл к ней.

— Врача.

Лебедев выбежал.

Мещерский повернул голову.

— Я сделал всё, как велели.

— Кто велел?

— Письмо.

— Где?

Он едва заметно указал глазами на письменный стол.

Там лежал лист:

«Примите обычную дозу лекарства в восемь часов.

Не открывайте дверь до девяти.

Если Соболев войдёт раньше — умрёт женщина.

Если позже — умрёте вы».

Под текстом была нарисована белая пешка.

Соболев дочитал и посмотрел на больного.

— Почему подчинились?

Мещерский попытался усмехнуться.

— Потому что уже видел, что бывает, когда не подчиняются.

— С кем?

Но тот закрыл глаза.

В комнату ворвался врач. Осмотр занял несколько минут.

— Отравление. Вероятно, лекарство подменили.

— Выживет?

— Если доза не слишком велика.

Мещерского начали приводить в чувство.

Соболев отошёл к окну. Белая пешка лежала рядом с человеком, который должен был умереть от собственного лекарства. Как Вельский умер от собственного бокала.

Убийца снова не обязан был находиться рядом в момент смерти.

— Письмо принесли когда? — спросил Соболев у дворецкого.

— Вчера вечером.

— Кто?

— Мальчик. Лет тринадцати.

— Откуда?

— Сказал, из клуба.

— Какого?

— Не объяснил.

— Павел Сергеевич ждал письмо?

— Нет. Но, прочитав, сразу приказал никого не пускать утром.

— Куда он ездил ночью?

Дворецкий замялся.

— Никуда.

— Ложь.

Соболев говорил спокойно, но тот сразу опустил глаза.

— Около полуночи приезжал господин.

— Какой?

— Я не видел лица.

— Почему?

— Павел Сергеевич сам открыл.

— Вы слышали разговор?

— Только однажды голос повысился.

— Что сказали?

Дворецкий вспомнил:

— Хозяин крикнул: «Вы мёртвый».

Соболев посмотрел на Лебедева, вернувшегося в комнату.

— Другой голос?

— Ответил: «Вы уже один раз в это поверили».

Белая пешка стала выглядеть иначе. Не предупреждением. Повторением старого страха.

— Где проходил разговор?

— В кабинете.

— Сколько длился?

— Полчаса.

— Гость ушёл?

— Да.

— Один?

— Я не видел.

— Описание хотя бы со спины?

Дворецкий закрыл глаза, пытаясь вспомнить.

— Высокий. Тёмное пальто. Борода.

— Седина?

— Кажется.

— Хромал?

— Нет.

— Что-нибудь ещё?

— Часы.

Соболев насторожился.

— Какие?

— Гость всё время касался цепочки на жилете. Будто проверял, на месте ли они.

— Цепочка?

— Тёмная.

— Брелок?

Дворецкий кивнул.

— Круглый.

Соболев ничего не сказал.

Пока эта деталь не значила почти ничего. Но он запомнил.

Когда состояние Мещерского немного улучшилось, врач разрешил задать несколько вопросов.

Соболев сел рядом.

— Кто приходил ночью?

Мещерский долго смотрел в потолок.

— Михаил Львов.

— Вы видели его двадцать один год назад.

— Видел.

— И вчера узнали?

— Сразу.

— Не Чернов?

В глазах больного появился страх.

— Вы знаете про актёра?

— Да. Год назад Вельский уже показывал вам «Михаила».

Мещерский отвернулся.

— Тогда был актёр.

— А вчера?

— Настоящий.

— Почему уверены?

— Он знал то, чего Чернов знать не мог.

— Например?

Мещерский сжал губы.

— Не скажу.

Соболев не стал давить.

— Он дал вам лекарство?

— Нет.

— Прикасался к флакону?

— Нет.

— Тогда кто мог подменить?

— Не знаю.

— Слуги?

— Возможно.

— Почему вы приняли дозу, если ночью получили угрозу?

Мещерский повернулся к нему.

— Потому что лекарство стояло в моём шкафу. Флакон был запечатан. Я пользуюсь им годами.

— Именно поэтому его и выбрали.

В лице больного появилось понимание. Человек не подал ему яд. Не уговаривал пить.

Просто заменил то, чему Мещерский доверял.

— Что хотел ночной гость?

— Чтобы я рассказал правду о Кайсарове.

— Какую?

Мещерский снова замолчал.

Соболев поднялся.

— Хорошо. Отдыхайте.

У двери Мещерский окликнул его:

— Дмитрий Петрович.

Соболев обернулся.

— Михаил не стареет так, как должен.

— Что это значит?

— Вчера он выглядел моложе меня лет на пятнадцать.

— А должен быть примерно вашего возраста.

— Да.

— Значит, это был не Михаил.

Мещерский закрыл глаза.

— Или я уже не помню его настоящего лица.

Это было разумнее большинства уверенных свидетельств, услышанных за ночь.

Соболев вышел.

— Что думаете? — спросил Лебедев.

— Человек использует память свидетеля, а не сходство.

— То есть грим может быть приблизительным.

— Достаточно бороды, возраста, нескольких деталей и правильной фразы. Остальное Мещерский дорисует сам.

— Как гости дорисовали лицо Вельского.

— Именно.

Они вернулись в особняк. Дом изменился.

После ухода большинства гостей он стал тише и опаснее. Пустые залы открывали слишком много дверей. На столах оставались бокалы, в вазах увядали цветы, запах свечей смешался с утренним табаком полицейских.

Веденин подготовил список всей прислуги. Соболев просмотрел.

— Вчера временно наняты девять человек?

— Да.

— В первоначальном списке восемь.

Управляющий нахмурился.

— Я перепроверю.

— Уже не нужно. Девятый был светловолосым лакеем.

Веденин побледнел.

— Он мог войти с музыкантами.

— Кто проверял?

— Швейцар.

— Сколько человек прибыло с оркестром?

— Семь музыкантов и трое рабочих.

— В показаниях капельмейстера — двое рабочих.

Незнакомец вошёл не тайно.

Он просто оказался лишним человеком в группе, которую никто не считал.

Соболев велел собрать в музыкальном зале оставшихся слуг, музыкантов и Чернова.

Мария стояла у окна.

Фон Рейн сидел неподалёку и листал книгу, взятую с полки. Его присутствие раздражало Лебедева уже само по себе.

— Вы собираетесь позволить ему смотреть? — спросил тот.

— Да.

— Почему?

— Хочу видеть, на что смотрит он.

Чернова привели первым. Актёр выглядел хуже, чем несколько часов назад.

Соболев положил перед ним фрак, парик, усы и обувь.

— Наденьте.

Чернов нахмурился.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я уже признал, что играл Михаила.

— Сегодня будете играть Вельского.

— Я его почти не изображал.

— Вчера кто-то сумел.

Чернов несколько секунд смотрел на костюм, затем взял. Переодевание заняло меньше десяти минут. Когда он вернулся, зал стих.

Фрак расширял плечи. Высокая обувь прибавляла рост. Парик изменил линию лба, усы закрыли верхнюю губу.

Чернов пошёл по коридору. Хромал на правую ногу. Мария наблюдала внимательно.

Соболев остановил актёра возле кабинета.

— Скажите: «Я должен взять бумаги. Вернусь через пять минут».

Чернов опустил подбородок, сделал голос глуше:

— Я должен взять бумаги. Вернусь через пять минут.

Корсаков, оставшийся после повторного опроса, резко повернул голову.

— Похож.

Крестовский побледнел.

— Очень.

Соболев посмотрел на Марию.

— Вы?

Она не спешила.

— Лицо — возможно. Походка — почти. Голос хуже.

Чернов раздражённо снял усы.

— Вчера было темно.

— Именно, — сказал Соболев. — И генерал первым назвал человека Вельским.

Корсаков нахмурился.

— Я его узнал.

— Вы увидели знакомый фрак, фигуру, хромоту и сказали имя. После этого остальные уже смотрели на Вельского.

— Хотите сказать, я сам создал свидетеля?

— Нет. Только помог гриму.

Корсаков отвернулся.

Соболев снова посмотрел на Марию.

— Что не совпадает?

Она подошла ближе к Чернову.

— Руки.

Актёр удивился.

— Что с ними?

— Вчера человек постоянно держал левую руку возле жилета.

Соболев вспомнил дворецкого Мещерского.

— Касался цепочки часов?

Мария посмотрела на него.

— Да.

— Какая цепочка?

— Тёмная. Не золотая.

Веденин вмешался:

— Николай Аркадьевич носил золотую.

— На теле она была, — сказал Лебедев.

Значит, двойник пользовался собственными часами. И не сумел избавиться от привычки.

— Брелок? — спросил Соболев.

Мария задумалась.

— Круглый.

Та же деталь. Человек, посетивший Мещерского ночью, носил тёмную цепочку с круглым брелоком. Человек, изображавший Вельского, — тоже.

— Теперь это уже интересно, — сказал Лебедев.

Фон Рейн отложил книгу.

— Привычку сложнее загримировать, чем лицо.

Соболев посмотрел на него.

— У вас есть такие часы?

Фон Рейн вынул из кармана золотые часы. Без цепочки.

— Нет.

— Могли вчера носить другие?

— Мог.

— Носили?

— Нет.

— Доказать сможете?

— Нет.

Лебедев едва слышно фыркнул.

Соболев продолжил проверку.

У Корсакова была золотая цепочка. У Крестовского серебряная. У Веденина — тёмная стальная с круглым брелоком. Мария сразу заметила сходство. Управляющий побледнел.

— Такие цепочки продаются повсюду.

— Верно, — сказал Соболев.

— Вы подозреваете меня?

— Пока только смотрю.

— Я находился в зале.

— Кто помнит?

Веденин оглядел слуг. Никто не ответил уверенно.

Он обслуживал весь дом и постоянно переходил из комнаты в комнату. Это давало алиби, которое невозможно было проверить.

Но Соболева настораживало другое.

— Где находились часы вчера вечером?

— На мне.

— Всегда?

— Да.

— Кто знает?

Экономка подтвердила: Веденин действительно почти никогда не расставался со своими часами.

Соболев вернул их.

— Пока достаточно.

Управляющий выдохнул.

Фон Рейн наблюдал.

Соболев заметил, что тот смотрел не на Веденина.

На Чернова.

— Что? — спросил он.

Фон Рейн не стал скрывать.

— Год назад, когда Чернов изображал Михаила перед Мещерским, я находился в том же ресторане.

Чернов побледнел.

— Вы?

— За соседним столом.

— Почему следили?

— Получил анонимное предупреждение.

Соболев подошёл ближе.

— Что в нём было?

— «Вельский сегодня воскресит мёртвого».

— Письмо сохранили?

— Нет.

— Почему?

— Не счёл важным.

Лебедев усмехнулся.

— Разумеется.

— Тогда я ещё не знал, что спектакль повторят.

— Кто видел Чернова кроме Мещерского?

Фон Рейн вспомнил.

— Официант. Вельский через стекло соседней комнаты. Управляющий. И женщина.

Соболев остановился.

— Какая?

— Сидела в зимнем саду ресторана. Лицо закрывала вуаль.

— Видели руки?

Фон Рейн посмотрел на него.

— Чёрные перчатки.

Мария медленно повернулась.

— Вы уверены?

— Да.

— Почему запомнили?

— Она сняла одну, чтобы поправить застёжку сумочки.

— Какую руку?

— Левую.

— Возраст?

— Не видел лица.

— Голос?

— Не слышал.

— Она наблюдала за представлением?

— Да.

— Вельский её заметил?

— Не знаю.

Соболев почувствовал, как новая фигура вошла в дело без имени.

Женщина присутствовала при старом спектакле.

Теперь тот же спектакль повторили в доме Вельского.

— Вчера днём к Николаю Аркадьевичу приходила женщина, — неожиданно сказал Веденин.

Соболев повернулся.

— Вы раньше не упоминали.

Управляющий опустил глаза.

— Вчера среди всего остального не счёл важным.

— Теперь считайте важным всё.

— Она приехала около четырёх. В вуали.

— Имя?

— Не назвала. Показала записку хозяина.

— Перчатки?

Веденин кивнул.

— Чёрные.

Мария посмотрела на фон Рейна.

— Та же?

— Не могу знать.

— Сколько пробыла?

— Около получаса.

— Где?

— В кабинете.

— Что произошло после?

Веденин помедлил.

— Николай Аркадьевич приказал принести старый костюм.

Соболев медленно повернулся к Чернову.

— Тот самый?

— Да.

— Значит, Вельский сам подготовил двойника ещё до вечера.

— Да.

Это меняло многое.

Человек, изображавший Вельского после его смерти, не проник в дом с собственным костюмом. Костюм приготовил сам Вельский.

— Для кого?

— Не сказал.

— Парик?

— Взяли из сумки господина Чернова.

Актёр вскочил.

— Без моего разрешения?

— По приказу хозяина.

— Кто принёс в малый салон?

— Я.

— Получатель?

— Никого не видел. Положил за ширмой.

— Обувь?

— Там же.

— Когда?

— Около семи.

— Значит, за два часа до приёма.

Соболев отошёл к окну.

Вельский планировал собственный спектакль. Как Кайсаров двадцать один год назад.

И кто-то снова воспользовался готовой инсценировкой после смерти автора.

Повторение становилось почти точным.

— Женщина в вуали могла предложить ему идею? — спросил Лебедев.

— Могла.

— Могла же и отравить.

— Могла.

— Почему не ищем её?

— Уже ищем.

Соболев повернулся к Веденину.

— Как ушла?

— Через парадную дверь. Села в закрытый экипаж.

— Герб был?

— Нет.

— Кучер?

— Старик. Серый армяк.

— Швейцар видел лицо?

— Нет.

— Что-нибудь несла?

Веденин задумался.

— Когда пришла — ничего. Когда уходила — небольшую коробку.

— Вельского?

— Вероятно.

— Размер?

Он показал руками. Плоская коробка, примерно с книгу. В неё могли поместиться письма.

Фотография. Или часы.

Соболев посмотрел на Мариины руки.

— Вчера вечером вы были в перчатках?

— В начале приёма.

— В каких?

— Чёрных.

Лебедев повернулся.

— Длинных?

— До локтя.

— Где они сейчас?

Мария нахмурилась.

— Оставила в дамской комнате.

— Забрали после?

— Нет. Забыла.

— Найти, — сказал Соболев.

Горничную отправили немедленно. Она вернулась через несколько минут.

Перчаток не было. Мария выглядела скорее удивлённой, чем испуганной.

— Кто мог войти туда?

— Почти все женщины на приёме.

— И прислуга.

— Да.

Фон Рейн тихо сказал:

— Теперь у вас появилась готовая женщина в чёрных перчатках.

Соболев повернулся.

— Что вы имеете в виду?

— До этой минуты существовала неизвестная женщина. Теперь у неё появились перчатки Марии Андреевны.

Мария побледнела.

— Вы думаете, их украли намеренно?

— Если найдутся рядом с новой уликой, узнаем.

— Не подсказывайте преступнику следующий ход, — сказал Соболев.

— Если он нас слышит сейчас, ход уже сделан.

В дверь вошёл агент.

— Дмитрий Петрович, нашли светловолосого лакея.

— Где?

— Меблированные комнаты возле Обводного канала.

— Задержан?

— Сам попросил полицию.

— Имя?

— Фёдор Ларин.

— Что говорит?

Агент посмотрел на Марию.

— Утверждает, что женщина в чёрных перчатках заплатила ему за то, чтобы подать Вельскому бокал.

В музыкальном зале стало тихо.

Соболев не отвёл взгляда от агента.

— Имя женщины назвал?

— Говорит, знает лицо.

Лебедев уже взял пальто.

— Теперь хотя бы есть свидетель.

Соболев остался на месте.

— Слишком быстро.

— Что?

— Вчера никто не знал, кто такой лакей. Сегодня его находят живым, готовым говорить и узнавать женщину.

— Это плохо?

— Это удобно.

Он посмотрел на Марию. Она поняла раньше остальных.

— Вы думаете, он назовёт меня.

— Возможно.

— Потому что мои перчатки исчезли.

— И потому что неизвестный знает, что вы искали Андрея.

Лебедев нахмурился.

— Если свидетель укажет на неё, мы обязаны проверить.

— Разумеется. Но сначала он будет говорить, не видя ни одной женщины из дома.

— Почему?

— Чтобы память не получила новое лицо раньше показаний.

Мария медленно кивнула.

— Разумно.

Соболев обратился к агенту:

— Два человека остаются с Лариным. Не давать еды, воды или лекарств, которых не принесёт наш врач. Никого к нему не впускать.

— Он уже пил воду в гостинице.

Соболев замер.

— Когда?

— До прибытия наших людей.

— Кто дал?

— Хозяин говорит, какая-то женщина оставила графин.

— Можете ее описать?

— Только вуаль.

Фон Рейн закрыл глаза.

Лебедев выругался.

— Чёрные перчатки?

— Да.

Соболев взял пальто.

— Теперь едем быстро.

Мария шагнула к нему.

— Я должна присутствовать, если он собирается назвать меня.

— Именно поэтому нет.

— Вы хотите услышать обвинение без меня?

— Я хочу услышать то, что он помнит до того, как увидит вас.

— А после?

Соболев задержался.

— Если останется возможность, проведём опознание.

Эти слова прозвучали мрачнее, чем он хотел.

Они уехали.

В гостиничной комнате Фёдор Ларин сидел на кровати, завернувшись в одеяло.

Ему было не больше двадцати пяти. Светлые волосы, худое лицо, небольшой шрам на левой щеке.

Он выглядел испуганным. Не виновным.

Но Соболев давно перестал считать эти состояния несовместимыми.

— Вы статский советник? — спросил Ларин.

— Да.

— Я не знал, что в бокале яд.

Соболев сел.

— Начните с того, кто вас нанял.

Ларин сглотнул.

— Женщина. Три дня назад. В трактире на Лиговке.

— Имя?

— Назвалась Анной Климовой.

— Видели лицо?

— Сначала нет.

— А потом?

— Вчера на приёме.

Соболев не перебивал.

Ларин рассказал: женщина заплатила сто рублей. Велела устроиться временным лакеем, получить форму и в определённый момент взять бокал с подноса возле зимнего сада. Сказала, внутри лекарство — Вельскому станет плохо, и он не сможет подписать какие-то бумаги.

— Вы должны были отравить, но не убить, — подвёл Соболев.

— Я думал, это просто лекарство.

— Кто поставил бокал?

— Не видел. Он уже стоял.

— Как вы поняли, какой?

— Под ножкой была белая салфетка.

— Кто сказал?

— Женщина.

— Вчера она подошла к вам?

— Да.

— Где?

— Возле зимнего сада.

— Что сказала?

— «Время».

— Лицо видели?

Ларин кивнул.

— Узнаете?

— Да.

Соболев подался немного вперёд.

— Опишите, не называя имени.

Молодой человек замялся.

Это была первая трещина.

— Тёмные волосы. Молодая. Высокая.

— Возраст?

— Около тридцати.

— Цвет глаз?

Ларин растерялся.

— Не помню.

— Нос?

— Обычный.

— Особые приметы?

— Нет.

— Одежда?

— Тёмная.

— Какого цвета?

— Чёрная.

Мария была в синем.

Соболев продолжал спокойно:

— Украшения?

— Не помню.

— Голос?

— Низкий.

— Перчатки?

— Чёрные.

— На обеих руках?

Ларин быстро ответил:

— Да.

Слишком быстро.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда называйте.

Ларин выдохнул:

— Мария Андреевна Львова.

Лебедев перестал писать. Соболев не изменился в лице.

— Откуда знаете её имя?

— Женщина сказала.

— Когда?

Ларин замолчал.

— В трактире она назвалась Климовой. На приёме вы утверждаете, что узнали Львову. Когда узнали имя?

— Потом.

— Когда именно?

— Не помню.

Соболев откинулся.

— Вам показали фотографию.

Ларин побледнел.

— Нет.

— До приёма. И велели назвать женщину с фотографии, если полиция найдёт вас.