Зерна света

Ему казалось, что ещё немного — и он поймёт внутренний устой этого места, увидит скрытый порядок, который лежит в основе происходящего.

Но всякий раз, когда он уже был готов поверить, будто уловил его, Внешний город разрушал эту уверенность. Улица, казавшаяся торговой, внезапно выводила к кузнице. За лавкой травника обнаруживалась мастерская гончара. Между двумя богатыми домами прятался дворик, где бедняки чинили сети и сушили бельё. Даже за внешними стенами столица непрестанно менялась, ускользая от всякой попытки понять её раз и навсегда и не позволяя уложить себя в ясный порядок линий и знаков.

Когда впереди выросли ворота Нижнего города, Тирион окончательно потерял ощущение привычного мира. Перед ними бурлила человеческая река. Телеги скрипели под тяжестью грузов. Навьюченные мулы раздражённо мотали головами. Купцы выкрикивали распоряжения слугам, а паломники терпеливо ожидали своей очереди, прижимая к груди дорожные сумки и свёртки.

Тирион оказался внутри этой толпы.

Ему приходилось постоянно уступать дорогу, чтобы не быть сбитым очередной телегой. Чужие локти задевали его плечи, кто-то наступал на край робы, кто-то ворчал вслед. Он чувствовал запах пота, дорожной пыли, дешёвого вина и конского навоза, слышал десятки голосов одновременно и впервые в жизни понимал, что человеческое множество способно оглушать сильнее колокольного звона.

Он крепче прижал к груди тубус.

Только теперь Тирион осознал, насколько монастырь избаловал его предсказуемостью. Там каждый знал своё место, всякое действие подчинялось распорядку, и жаже тишина имела назначенный ей час.

Здесь мир жил по иным законам, однако за внешней сумятицей всё же ощущался порядок, не похожий на монастырский, но оттого не менее прочный. Сквозь внешнюю беспорядочность город продолжал дышать в собственном ритме. Люди каким-то образом находили друг друга в толпе. Повозки разъезжались, не сталкиваясь. Стражники лениво поддерживали порядок, а торговля не прекращалась ни на мгновение.

Словно сама столица обладала собственной волей.

Под сводами ворот стало прохладнее. Каменная арка нависала над проходящими людьми так высоко, что Тирион невольно поднял голову. Свет остался позади, а впереди лежал полумрак, наполненный эхом шагов и приглушёнными голосами.

Именно тогда раздался окрик:

— Эй, святоша!

Сердце болезненно сжалось. На одно короткое мгновение ему показалось, будто весь путь закончился именно здесь. Что отец Клемент уже узнал о случившемся и послал людей вернуть беглеца прежде, чем тот успеет войти в город.

Он обернулся медленно, чувствуя, как холод разливается по телу. Стражник у ворот смотрел на него с откровенной скукой. Опираясь на алебарду, он смерил Тириона взглядом и раздражённо сплюнул.

— Чего застыл, как соляной столб? Если служишь при соборе, поспеши, скоро начнётся служба. Стоят, видишь тут, днями напролет, а потом ваши настоятели жалуются, будто бы это мы виновны в вашей нерасторопности. Иди уже, не задерживай проход.

Тирион пробормотал слова благодарности и поспешно шагнул в сторону, едва не угодив под копыта ломового коня.

Только оказавшись в узком переулке, он остановился и перевёл дыхание.

Некоторое время он просто стоял, прислонившись к нагретой солнцем стене, и смотрел перед собой.

Перед ним лежала столица — не кружок на старом пикте, не название в летописи и не далёкий символ власти. Она оказалась живым миром, в котором тысячи людей просыпались, работали, любили, торговались, ссорились и мечтали о чём-то своём, не подозревая о существовании юноши, недавно покинувшего монастырь с чужим тубусом за плечами и королевской грамотой, спрятанной за пазухой.

Тирион вдруг почувствовал себя удивительно маленьким.

Ещё вчера ему казалось, что принятое решение способно изменить судьбу всего мира. Теперь же мир предстал перед ним во всём своём необъятном равнодушии, и оказалось, что для него появление ещё одного человека не значит ровным счётом ничего.

И всё же где-то среди этих бесчисленных улиц находилась цель его пути. Где-то здесь начиналась та самая дорога, которую он выбрал сам. Он осторожно коснулся рукой тубуса Алаина, словно напоминая себе, ради чего проделал весь этот путь, а затем поднял взгляд на уходящие вдаль улицы, где шум столицы сливался в непрерывный, многоголосый гул.

Страх по-прежнему жил в нём, однако рядом с ним всё настойчивее звучал тот самый зов, который когда-то заставлял Тириона исправлять изгибы рек на чужих картах и задавать вопросы, на которые никто не желал отвечать. Зов мира, оказавшегося намного больше, сложнее и прекраснее, чем он осмеливался представить.

Поправив ремень тубуса, Тирион шагнул вперёд, навстречу столице, которая не ждала его и ничего ему не обещала, но всё же манила бесчисленными улицами и дорогами, каждая из которых словно просилась быть нанесённой на новый пикт.

Лабиринт камней

Нижний город встретил Тириона не одним лишь шумом, но плотным, почти осязаемым маревом запахов, человеческих голосов и непрестанного движения, среди которых невозможно было надолго удержать внимание на чём-то одном.

В монастыре мир казался ему выверенным и понятным, словно добросовестно составленный пикт, где каждая линия имела начало и конец, а всякое отклонение требовало объяснения. Здесь же всё подчинялось иной природе. Узкие улицы, похожие на глубокие трещины в древнем камне, петляли между покосившимися домами, чьи верхние этажи нависали над прохожими так близко, будто соседи пытались отнять друг у друга последние полосы солнечного света. Между окнами тянулись верёвки с бельём, над головами качались потемневшие вывески, а женщины перекликались через улицу, не обращая внимания на телеги, детей и ругань торговцев.

Тирион старался держаться северного направления.

Он помнил старые пикты Алаина и по привычке сверялся с положением солнца, однако город упрямо не желал становиться понятной схемой. Стоило выбрать широкую улицу, которая, казалось, непременно должна была вывести к цели, как она сужалась, дробилась на несколько переулков или упиралась в глухую стену, покрытую серым лишайником и пахнувшую застоявшейся водой, мочой и гнилой соломой.

Приходилось возвращаться и искать другой путь, но вскоре Тирион начинал подозревать, что уже проходил здесь прежде, хотя вывески, лица и нависающие над улицей балконы казались совсем иными. Город напоминал огромный лабиринт, возведённый не каменщиками и не по воле властителя, а самой человеческой жизнью, которая год за годом пристраивала новые стены, пробивала проходы и забывала, зачем понадобились прежние.

Каждый поворот приносил иной запах. Из одного переулка тянуло жареным луком и дымом, из другого — кислым духом дубильных ям, а за следующим углом неожиданно возникал тяжёлый аромат благовоний, просачивавшийся из-за плотно закрытых ставен богатого дома.

Тирион невольно замедлял шаг, размышляя, возможно ли вообще нанести подобное место на карту. Какими знаками обозначить улицу, которую узнаёшь не по очертаниям домов, а по запаху хлеба и корицы, или двор, где над камнями постоянно стоит сырой дух выстиранного белья? Чем дольше он шёл, тем яснее понимал, что настоящие города живут совсем не так, как изображают их на монастырских пиктах.

Рыночная площадь открылась перед ним внезапно, словно тесные улицы разом выпустили его в бурлящее человеческое море.

Солнце заливало площадь щедрым золотым светом, отражаясь в медных котлах, стеклянных пузырьках аптекарей и дешёвых украшениях, развешанных на лотках. Яркими пятнами лежали корзины яблок, связки моркови и пучки свежей зелени, а торговцы перекрикивали друг друга с таким жаром, будто от продажи каждого калача или мотка шерсти зависела судьба всего Валендора.

Однако стоило Тириону пройти несколько шагов, как праздничное впечатление распалось. Запах свежего хлеба смешивался с тяжёлым духом сырых шкур и мокрой шерсти, в тени между рядами сидели нищие с воспалёнными глазами и протянутыми руками, а за мясной лавкой на солнце темнела куча отбросов, над которой гудели жирные мухи.

Столица отказывалась быть чем-то одним, не желая делиться на красивое и уродливое, богатое и нищее, чистое и осквернённое. Всё существовало здесь рядом, теснилось на одних улицах и дышало одним воздухом.

Тирион остановился возле фонтана.

Чаша, высеченная из некогда светлого камня, покрылась зелёным налётом, однако вода в ней оставалась чистой и прозрачной. Она стекала через край с тихим журчанием, и этот звук показался ему почти родным после бесконечного городского гула.

Подойдя ближе, он позволил прохладным брызгам коснуться лица, затем зачерпнул воду ладонями и жадно напился, чувствуя, как вместе с прохладой понемногу отступает напряжение долгого пути.

Неподалёку, возле лотка с сухофруктами, пахнувшего мёдом и засахаренной корицей, двое мужчин оживлённо переговаривались, не обращая на него никакого внимания.

— Слыхал? На востоке опять неладно, — прохрипел один, ковыряя в зубах щепкой. — Обоз с солью не дошёл. Будто земля его проглотила.

Второй хмыкнул, приподнял горсть сушёных яблок и принюхался.

— Нынче всякого наслушаешься. То степняки мерещатся, то беглые солдаты. У меня сосед после игры в кости неделю домой не возвращался, а жена его уже всем объявила, будто нечисть уволокла. А до того всем твердила, что не верит ни в лешего, ни в плавунов.

Первый усмехнулся и сплюнул под ноги.

— Может, и нечисть. А может, долги. От них иной раз бегут проворнее, чем от мертвецов.

— Пока беда за чужим забором, всякий охоч храбриться, — согласился второй. — А как у самого курицу со двора утащат, так и полдень ночью покажется.

Вскоре они заговорили о цене зерна и предстоящей ярмарке, а Тирион отошёл от фонтана, чувствуя неясное беспокойство. Даже здесь, среди солнца, торговли и громких голосов, люди говорили о пропавших обозах и тревоге на востоке с той будничностью, с какой в монастыре обсуждали погоду.

— Свежая сельдь! — надрывался торговец неподалёку. — Почти сама из бочки выпрыгивает! Эй, братец в рясе, возьми рыбину! Трое велели делиться серебром с честными людьми!

Тирион крепче прижал к груди тубус и поспешил дальше, стараясь не смотреть на мутные рыбьи глаза, лежавшие на подгнившей соломе.

— Куда прёшь, жердь монастырская! — возмутилась дородная женщина, когда он случайно задел её плечом. — Глаза у алтаря забыл?

Он хотел извиниться, но людской поток уже унёс его дальше, мимо дымящихся жаровен, тесных лавок и тёмных подворотен, в которых даже среди белого дня держалась сырость.

Именно тогда Тирион заметил молодого человека, прислонившегося к стене.

Тот был лишь немногим старше его самого, худощавый, с острым подвижным лицом и быстрыми глазами, напоминавшими глаза зверька, привыкшего жить возле человеческого жилья и всегда знающего, где плохо заперта кладовая. Засаленный жилет был надет прямо на серую рубаху, а мягкая шапка съехала на затылок. На ладони парень лениво подбрасывал мелкую монету, однако взгляд его внимательно следил за прохожими.

— Эй, почтенный брат, — окликнул он Тириона и отступил от стены, преграждая ему дорогу. — Заблудился в наших каменных стенах?

Глаза его быстро скользнули по монастырской робе, дорожному узлу и тяжёлому тубусу.

— Мне нужно пройти к Верхнему городу, — ответил Тирион, стараясь говорить уверенно.

— Нужно многим, а доходят не все, — заметил незнакомец и улыбнулся так открыто, будто они были давними приятелями. — Гвидо моё имя. Здесь я знаю каждую лестницу и почти каждую крысу.

От него пахло луком, дешёвым вином и дымом.

— По главным улицам нынче лучше не ходить, — продолжил он, понизив голос. — Стража у Верхних ворот сердита: всякого чужака останавливают, карманы выворачивают и зовут это пошлиной. Проведу тебя коротким путём, через Крысиные лазы. Выйдешь прямо к стене Цитадели.

Тирион недоверчиво посмотрел на него.

— И что ты попросишь взамен?

Гвидо приложил ладонь к груди с таким видом, будто вопрос глубоко его оскорбил.

— Разве человеку Трёх нельзя помочь по доброте?

Он выдержал короткую паузу, после чего ухмыльнулся.

— А коли после вспомнишь меня добрым словом или медяком, спорить не стану.

Не дожидаясь окончательного согласия, Гвидо нырнул в узкий проход между домами, откуда тянуло сыростью и гнилой водой. Тирион оглянулся на площадь, но людское море уже сомкнулось за его спиной, и страх вновь потерять направление оказался сильнее осторожности.

Он поспешил следом.

Они петляли долго. Гвидо говорил почти без умолку, перескакивая с одного предмета на другой, и его речь лилась так быстро, что Тирион едва успевал понимать отдельные слова.

— Не морщись, братец, — сказал проводник, легко перепрыгивая через лужу неопределённого цвета. — Это город так дышит. Зато здесь тише, чем на рынке, и телега не переедет. Только в Гнилой Мешок не сворачивай, если один пойдёшь: там люди сначала хватаются за нож, а потом уже спрашивают имя.

Он пригнулся под низкой балкой и продолжил:

— Сейчас пройдём под старым мостом, поднимемся по каменной лестнице и выйдем почти к Верхним воротам. Ты ведь из монастыря? Видно по тому, как озираешься. У вас там, должно быть, каша по утрам, молитва по колоколу и ни одного приличного кабака на три дня пути.

Тирион едва поспевал за ним. Улицы становились всё уже и темнее, стены покрывала жирная копоть, а под ногами хрустели кости, глиняные черепки и битое стекло. Из чёрных дверных проёмов за ними наблюдали молчаливые лица, однако Гвидо лишь поднимал ладонь и бросал в темноту:

— Свои, Косой. Только проходим.

В одном месте путь почти целиком загородила груда старых бочек. Гвидо первым протиснулся между ними, затем повернулся и протянул Тириону руку.

— Держись за плечо. Здесь камни скользкие, а внизу такая жижа, что рясу потом придётся отпевать отдельно.

Он придержал Тириона за пояс, помогая перебраться через завал, а затем заботливо расправил складки его одежды.

— Вот и всё, почти вышли.

Впереди действительно виднелся дневной свет. За последним поворотом начиналась широкая каменная лестница, над которой уже возвышались более чистые и высокие дома Верхнего города.

— Поднимайся прямо, — сказал Гвидо. — Увидишь ворота и башню с медной кровлей. Там уже не заблудишься.

Он сделал несколько шагов назад, после чего словно вспомнил нечто важное.

— И за кошелём следи. В столице людей с ловкими руками больше, чем святых мощей.

Гвидо подмигнул и растворился в тенях прежде, чем Тирион успел ответить.

Некоторое время юноша смотрел ему вслед, испытывая почти детскую благодарность к человеку, который провёл его через самые тёмные и грязные недра города. Затем он вдохнул более чистый воздух, коснувшийся лица со стороны Верхних ворот, и поправил ремень тубуса.

Кожаная лямка неожиданно легко скользнула по плечу.

Тирион опустил взгляд и увидел, что тяжёлой медной пряжки с монастырским клеймом больше нет. На её месте остались лишь перерезанные нити и ровный след на потёртой коже.

Он медленно провёл пальцами по срезу, вспоминая, как Гвидо поддерживал его возле бочек, расправлял одежду и дружески похлопывал по боку.

Плату проводник взял сам, выбрав её прежде, чем Тирион успел договориться о цене.

— Гвидо… — тихо произнёс он, оборачиваясь к тёмному проходу.

Однако Крысиные лазы уже вновь стали частью городского лабиринта, равнодушного к его растерянности. Из глубины переулка донёсся лишь слабый свист ветра, а далеко на площади торговец всё ещё кричал о горячих пирогах с потрохами, словно ничего достойного внимания не произошло.

Тирион ещё раз посмотрел на перерезанный ремень, затем крепко взял тубус в руки и направился к лестнице.

Столица только начала учить его своим дорогам.

Камень и золото

Последний участок пути к Цитадели пролегал через подъемный мост, перекинутый над глубоким рвом. Толстые дубовые доски под ногами были окованы потемневшим железом и отзывались глухим рокотом на каждый шаг. Над головой застыли тяжелые цепи, уходившие в темные прорези надвратной башни.

Ветер здесь был другим. Он уже не пах городской гарью, рыночной теснотой и сточными канавами. В нем чувствовались сухой аромат соснового леса, прохлада камня и свежесть открытого пространства за крепостными стенами.

Тирион в который раз поправил кожаный тубус. После того как Гвидо срезал медную пряжку, ремень пришлось стянуть грубым узлом, и теперь тот больно врезался в плечо сквозь ткань робы. Каждый раз, когда тубус соскальзывал, Тириона охватывала тревога: ему казалось, что этот неуклюжий узел заметен всем вокруг и сам по себе способен выдать его ложь.

С той самой ночи, когда Тирион покинул монастырь, его не оставляла мысль о том, что сюда он пришёл не по праву.

У ворот дежурили двое стражников в тяжелых суконных колетах цвета запекшейся крови. Поверх ткани тускло поблескивали стальные нагрудники, сохранившие следы кузнечного молота. Лица у обоих были сухими, обветренными и лишенными всякого любопытства.

Один из них выставил вперед руку в кожаной перчатке.

— Куда прёшь, парень? — спросил он хрипло, смерив Тириона взглядом. — Для челобитных есть притвор собора внизу.

Тирион молча достал грамоту. Пальцы заметно дрожали, когда он протянул её стражнику, но в полумраке ворот это можно было принять за усталость. Красный воск тускло блеснул.

Стражник прищурился, внимательно изучая печать. Его лицо почти не изменилось, но в голосе появилась настороженность.

— Из монастыря? — буркнул он, возвращая свиток.

Он повернулся к напарнику.

— Проводи его. Распорядитель уже трижды спрашивал, где застрял этот чертежник.

Алебарда со звоном ударила о камень, освобождая проход.

Никто не спросил имени Тириона. Никто не поинтересовался, откуда именно он пришел и почему вместо взрослого мастера у ворот стоит запыленный юноша в монастырской робе. Для стражников он был не человеком, а частью королевского распоряжения, явившейся почти вовремя.

И эта безличность тревожила сильнее, чем прямой допрос.

Внутренний двор Цитадели жил собственной жизнью. Здесь не было рыночного гомона Нижнего города, не было толкотни, криков и запаха дешевой еды. Люди двигались быстро и уверенно, словно каждый заранее знал свое место. Конюхи вели лошадей к длинным каменным конюшням, слуги переносили корзины с припасами, двое оруженосцев тащили куда-то щиты, обтянутые свежей кожей.

Стены были покрыты белой известью. Под солнцем она казалась почти ослепительной и не скрывала древности кладки, а только подчеркивала каждую неровность камня. Воздух пах дегтем, чистым сеном, горячим железом и разогретой пылью.

Стражник передал Тириона низкорослому человеку в темном кафтане, чья шея почти исчезала в жестком стоячем воротнике. Тот не представился. Только окинул юношу внимательным взглядом, задержался на грубом узле ремня и едва заметно поджал губы.

Тирион почувствовал, как лицо заливает краска.

Распорядитель ничего не сказал. Он лишь коротким жестом велел следовать за собой.

Внутри дворца было прохладно. Толстые стены удерживали каменный холод даже в разгар дня, и после пыльной духоты улиц эта прохлада сначала показалась благословением. Но чем дальше они шли, тем яснее Тирион ощущал в ней что-то чужое.

Здесь всё казалось слишком выверенным, неподвижным и уверенным в собственном праве простоять ещё многие века.

На стенах висели массивные гобелены. Тирион невольно замедлял шаг, рассматривая их. На одном полотне свора гончих преследовала оленя в темном лесу. На другом сокол, сложив крылья, падал на белого лебедя. На третьем всадники с копьями окружали кабана, и в глазах зверя, вытканных черной и янтарной нитью, было столько ярости, будто он всё еще сопротивлялся собственной гибели.

Распорядитель шел быстро и не оглядывался. Тирион едва поспевал за ним, но всё равно успевал замечать бронзовые чаши с сухими травами у дверей, золотые ободья светильников, темные плиты пола, отполированные множеством шагов. Его дорожная пыль казалась здесь почти оскорблением.

В монастыре камень был старым, сыроватым и привычным, тогда как здесь его подчинили власти: обтесали, вымыли, украсили золотом и заставили молчать.

В приемной перед залом аудиенций стояла такая тишина, что шаги Тириона прозвучали слишком громко. Несколько дворян в тяжелых кафтанах с меховой оторочкой переговаривались у окна, не обращая внимания на запыленного монастырского писца.

Тирион уловил только обрывки:

— ...восточные заставы...

— ...обозы задерживаются...

— ...караулы придется смещать...

Внизу, на рынке, о дальних бедах говорили грубо и с суеверными усмешками. Здесь те же тревоги звучали иначе. Холоднее. За этими словами стояли не байки, а решения, от которых могли двигаться отряды, деньги и человеческие судьбы.

Распорядитель остановился у высоких дверей, обитых темным деревом и украшенных золотыми накладками в виде переплетенных кругов Трёх. Он коротко переговорил с караульным, затем повернулся к Тириону.

— Когда войдешь, не говори, пока тебя не спросят, — негромко сказал он. — Кланяйся государю, отвечай прямо. Генерал не любит, когда мямлят.

Тирион кивнул.

Ему захотелось поправить робу, но он удержался. Любое движение казалось лишним и выдающим тревогу. Вместо этого он сильнее прижал к себе тубус и вдруг вспомнил Алаина — не больного, лежащего в полутемной келье, а прежнего, стоящего над картой с чернильными пятнами на пальцах.

Смотри сперва на землю.

Только потом вспоминай, как принято её изображать.

Двери распахнулись.

Зал был высоким и строгим. Не таким огромным, каким Тирион представлял себе королевские покои, но каждая вещь в нем имела вес. Под потолком тянулись тяжелые дубовые балки. Вдоль стен горели свечи в кованых люстрах, наполняя воздух запахом чистого воска и сухих трав.

В глубине, возле широкого стола, покрытого картами и свитками, сидел король Эдмунд.

Вблизи он казался старше, чем во время прошлого появления в монастыре. Глубокие морщины прорезали его лицо, кожа имела нездоровый желтоватый оттенок, но слабым он не выглядел. Спина оставалась неестественно прямой, а руки, лежавшие на подлокотниках кресла, всё еще казались сильными.

Его взгляд не метался и не искал подтверждения собственной власти, а спокойно останавливался на человеке и оставался на нём до тех пор, пока тому не начинало недоставать воздуха. Тирион вновь ощутил странное давление. Будто воздух вокруг государя был плотнее, чем в остальном зале.

Рядом с королем стоял генерал Бреннан. Вороненая кираса казалась почти черной в полумраке, рыжая борода была коротко подстрижена, а взгляд оставался сухим и прямым. Он не смотрел на Тириона с презрением. Это было бы легче вынести. Генерал рассматривал его так, как смотрят на инструмент, прежде чем решить, годится ли тот для опасной работы.

— Писец из Обители прибыл, государь, — объявил распорядитель и склонился.

Эдмунд медленно кивнул.

— Подойди.

Тирион сделал несколько шагов вперед и поклонился так глубоко, как учили в монастыре. Когда он выпрямился, взгляд короля уже был на нем.

— Ты пришел вовремя, — произнес Эдмунд.

Голос его был глубоким, с едва заметной хрипотцой. Но в этой хрипоте чувствовалась не слабость, а металл, потускневший от лет и всё еще способный резать.

Эдмунд некоторое время молча смотрел на него, и Тириону показалось, что государь взвешивает не его робу, не возраст и даже не грамоту, а что-то более скрытое.

— Скажи мне, писец, — произнёс король, — знаешь ли ты, почему не всякий человек, умеющий держать перо, может писать пикты?

Тирион почувствовал, как у него пересохло во рту. Вопрос звучал просто, почти как монастырское наставление, но в этом зале простых вопросов не было.

— Да, государь, — ответил он осторожно. — Нас учили, что пикт можно писать лишь после того, как увидишь землю собственными глазами.

Бреннан чуть заметно усмехнулся.

— Верно, — сказал Эдмунд. — Но не полно. Многие смотрят на землю и видят только то, к чему привык глаз: холм, дорогу, лес, воду. Они видят образ и принимают его за суть. Но писец должен различить, где земля лежит как есть, а где лишь показывает образ.

Тирион невольно вспомнил изгиб Иссаи у монастырского холма, прямую линию на старой карте и голос Алаина, говорившего, что вода редко течёт туда, куда велит порядок, а не туда, куда устремлен взгляд смотрящего.

Король заметил, как изменилось его лицо.

— За крайними границами таких мест больше, чем здесь, — продолжил он. — Дороги там могут казаться прямыми, пока не заведут отряд в трясину. Склон может выглядеть пологим, а под ногой уйдёт камень. Лес может стоять на месте, но человек, не умеющий смотреть, будет ходить вокруг него до темноты и клясться, что всё время шёл вперёд.