Зерна света

Терри Саммерс

Зерна света

Триедание

Последние слова молитвы отца Клемента медленно раскатились под высокими сводами храма, тяжёлые и глубокие, точно далёкий гул кузнечного молота в недрах горы. Камень отзывался им едва ощутимой дрожью; она проходила по плитам пола, поднималась через подошвы сапог к костям и долго звенела где-то в груди. Голос настоятеля, сухой, лишённый всякой мягкости, казалось, вытеснял из храма остатки воздуха, оставляя лишь терпкий запах воска, холод сырого камня и старую пыль, въевшуюся в стены за многие поколения молитв.

— …Да пребудут с вами Трое. Плоть ваша — крепость, в коей дух обитает. Разум ваш — свет, что плоть направляет. Дух ваш — есть ключ, он разум хранит. Трое — есть жизнь, и да не уклонится человек от пути их.

Эхо долго не желало умирать под сводами. Оно таилось в тёмных нишах, пряталось меж колонн и возвращалось приглушённым рокотом, будто сам храм продолжал повторять слова настоятеля уже без участия человеческого голоса.

Потом наступила тишина. Не полная — храм никогда не бывал по-настоящему безмолвен. Где-то шаркнула подошва, тихо кашлянул старик в дальнем ряду, треснул фитиль свечи. Монеты одна за другой падали в деревянные кружки для подношений, и каждый этот звон разносился особенно ясно, словно в тишине ему становилось тесно.

Тирион привычным движением склонил голову и двинулся вдоль рядов прихожан.

Шероховатое дерево кружки тёрлось о ладонь. От каменных плит тянуло таким холодом, что он пробирался сквозь плотную подошву обуви. Пахло мокрой шерстью, дымом очагов и людьми, пришедшими с утреннего мороза.

«Плоть… Разум… Дух…»

Слова молитвы ещё звучали в памяти, но сегодня почему-то не желали складываться в привычное единство. Тирион смотрел на людей перед собой и видел не триединую гармонию, о которой бесконечно говорили в проповедях, а усталые лица и руки, изъеденные тяжёлой жизнью.

Вот кузнец, у которого кожа на пальцах почернела от въевшейся копоти и полопалась у ногтей. Вот женщина с ребёнком на руках, державшая его так крепко, будто мир каждое мгновение пытался вырвать дитя из её объятий. Вот старуха, которую сгибала к земле не только старость, но и сама привычка к поклону.

Они опускали в кружку по три медяка — во имя Трёх, и этот неизменный счёт соблюдался так же строго, как слова молитвы.

Тирион с детства участвовал в троедании, и прежде этот обычай казался ему таким же естественным, как смена времён года или звон колоколов к службе. Но теперь, стоя среди этого медленного, неизменного порядка, он вдруг почувствовал странную тяжесть.

Каждый медяк, падавший на дно кружки, отзывался в нём неприятным ощущением, будто вместе с монетами люди отдавали нечто большее, чем часть заработка. Словно платили за право никогда не задавать вопросов о том, что лежит за пределами привычной жизни.

Мысль была дурной. Тирион почти испугался её. Он поспешно отвёл глаза и остановился перед пожилой женщиной в вытертом сером платке.

— Благословение Трёх на тебя, сестра Марта.

Женщина коротко кивнула, не поднимая взгляда. От неё пахло сушёной полынью и дымом очага. Морщинистые пальцы осторожно положили монеты в кружку, после чего Марта поспешила к выходу, словно боялась задержаться в храме дольше положенного.

Тирион двинулся дальше, всё сильнее ощущая на себе чужие взгляды. Не благоговейные — такие доставались отцу Клементу. Не уважительные — как брату Элиасу. Эти взгляды были иными: быстрыми, оценивающими, скользкими. Он давно научился читать их без слов.

«Подкидыш».

«Монастырский».

«Милость Трёх, что не бросили его подыхать».

Никто не говорил этого вслух уже много лет, однако Тирион всё равно слышал невысказанное почти так же ясно, как церковные песнопения. И всякий раз внутри поднималось старое, давно знакомое чувство — будто он стоит здесь по ошибке, чужой среди чужих.

Он уже собирался пройти к следующему ряду, когда взгляд его зацепился за незнакомца у колонны.

Тирион нахмурился, он заметил его ещё во время молитвы — просто потому, что раньше никогда не видел этого лица в храме. Парень был молод, может, на несколько лет старше самого Тириона. На плечах — дорожный плащ, ещё покрытый тонкой коркой утреннего инея. На сапогах — засохшая грязь дальних дорог.

Но дело было не только в этом. Было в нём что-то неправильное.

Тирион замедлил шаг.

Взгляд почему-то плохо цеплялся за незнакомца. Словно глаз всё время пытался соскользнуть в сторону — на складки плаща, на тень колонны, на свечной огонь за спиной. Лицо парня будто терялось среди прочего, не желая запоминаться целиком.

Это длилось лишь миг.

Тирион моргнул — и ощущение почти исчезло. Незнакомец заметил его заминку и едва заметно усмехнулся.

— Троедание? — тихо спросил он.

Голос был хрипловатым, простуженным дорогой. Он опустил монеты в кружку, и звон почему-то показался Тириону особенно громким.

— А правда, — продолжил незнакомец, чуть подавшись вперёд, — что ваш настоятель видел Скрижаль-праматерь?

Тирион растерянно поднял взгляд.

— Ту, что хранится в Старом Городе, — пояснил человек. — Говорят, письмена на ней движутся, если смотреть слишком долго.

От него пахло холодным воздухом, мокрой кожей и конским потом — запахами настоящих дорог, о которых Тирион столько раз думал бессонными ночами.

— Отец Клемент много странствовал в юности, — осторожно ответил он. — Так говорят братья.

— А ты сам хотел бы её увидеть?

Вопрос застал его врасплох.

На миг Тирион просто смотрел на незнакомца, чувствуя, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Перед глазами сами собой всплыли пожелтевшие карты из скриптория, извилистые линии рек, горные цепи, уходящие за края известных земель, и бесконечные дороги, ведущие туда, где он никогда не бывал.

Хотел бы?

Сердце вдруг ударило сильнее.

— Скрижали открываются лишь тем, кто чист духом, — произнёс он наконец, почти машинально, будто слова сами сорвались с языка раньше, чем он успел подумать.

Незнакомец тихо усмехнулся. Не зло — скорее с усталостью человека, который слишком часто слышал подобные ответы.

— Стало быть, старине Грэхэму туда путь закрыт.

Он отвернулся и неторопливо пошёл к выходу.

Тирион проводил его взглядом, и странное чувство вновь коснулось сознания: фигура человека словно терялась среди прочих быстрее положенного. Через несколько мгновений незнакомец исчез за тяжёлыми дверями храма. А Тирион вдруг понял, что всё ещё стоит неподвижно.

— Тирион.

Голос отца Клемента прозвучал рядом неожиданно близко.

Юноша вздрогнул и поспешно обернулся.

Настоятель стоял у алтаря, высокий, прямой, похожий в своей тёмной рясе на старую статую, высеченную из чёрного камня. Лицо его казалось иссушенным временем, а светлые глаза — слишком ясными для столь глубокого старика.

— Подношения в ларь, — произнёс он. — И приберись у алтаря. Брат Элиас жалуется, что ты опять оставил воск на плитах.

— Да, отец.

Тирион склонил голову.

Взгляд настоятеля задержался на нём ещё на мгновение, и юноша вновь ощутил знакомое чувство: будто отец Клемент видит в людях больше, чем им хотелось бы показывать. Когда старик отвернулся, Тирион только тогда заметил, как сильно сжимает кружку. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Он подошёл к тяжёлому ларю у стены и высыпал внутрь собранные монеты. Медяки посыпались на дно глухим металлическим шумом. Тирион невольно поднял взгляд на Кольцевую Скрижаль в глубине храма.

Священный камень был старше монастыря. Старше половины королевства — так говорил отец Клемент. Тёмный камень поблёскивал в свете свечей. Древние письмена тянулись по кругу без начала и конца, уходя одно в другое так, что глаз постепенно переставал различать отдельные знаки.

Когда-то Тирион любил подолгу смотреть на Скрижаль.

Теперь же она всё чаще вызывала у него страннее чувство — будто перед ним не священная мудрость, а замкнутая тропа, по которой человек идёт всю жизнь, чтобы неизменно вернуться туда же, откуда начал путь.

«Разум ваш — свет, что плоть направляет».

А если разум желает выйти за стены монастыря? Если дух тянется к тому, чего Церковь не велит желать? Значит ли это, что внутри него есть изъян?

Тирион отвёл взгляд и принялся за работу.

После службы дел всегда хватало: собрать огарки свечей, очистить чаши, соскрести застывший воск с камня у алтаря. Он двигался привычно и почти не думая, но мысли всё равно вновь и вновь возвращались к человеку в заиндевевшем плаще и к странному вопросу, прозвучавшему среди храмовой тишины.

«А ты сам хотел бы её увидеть?»

Когда последние прихожане покинули храм, а брат Элиас ушёл запирать кладовые, Тирион наконец выбрался наружу.

Вечер медленно опускался на монастырский двор.

Небо над стенами было бледным и холодным; длинные полосы облаков тянулись к западу, где угасал зимний свет. Под стрехой амбара копошились ласточки, а у колодца лениво поскрипывал ворот.

Тирион устроился в узкой бойнице стены — там, где любил сидеть в редкие минуты одиночества. Камень был холодным и влажным на ощупь. Шестнадцатая весна в монастыре Трёх пахла всё так же: сыростью старых стен, пылью свитков, дымом очагов и мокрым деревом.

Он знал здесь каждый угол. Каждую трещину на плитах внутреннего двора. Каждый скрип двери скриптория. Каждую морщину на лице брата Элиаса. Порой Тириону казалось, что он прожил в этих стенах не шестнадцать лет, а все шестьдесят, и что за пределами монастыря не существует ничего, кроме чужих рассказов.

Но стоило ему поднять взгляд к горизонту, как внутри вновь просыпалось то самое чувство — тоскливое и жадное одновременно. Там, за полями и перелесками, лежали настоящие дороги — не те, что ровными линиями тянулись по монастырским пиктам, а живые пути, уходившие через реки, леса, заставы и земли, о которых он знал лишь по чужим рассказам.

В кармане робы лежал сложенный клочок пергамента. Тирион осторожно вытащил его и развернул на коленях. Старая карта Алаина. Потёртая, выцветшая, покрытая кривыми пометками на полях. Он провёл пальцем вдоль русла реки, затем по дороге, уходящей к северным межам, и почувствовал почти болезненное желание однажды увидеть всё это собственными глазами — не на страницах книг и не в рассказах странников, а вживую, пройдя теми путями, которые прежде существовали для него лишь в чернильных линиях.

Колокол ударил к вечерней службе. Гул медленно поплыл над монастырём, растворяясь в холодном воздухе. Тирион закрыл глаза, слушая знакомый звон, а затем аккуратно свернул карту и спрятал её обратно под робу — словно тайну, которую нельзя было доверять никому.

Тяжесть пустоты

Высокие своды тронного зала один за другим уходили во мрак.

День угасал за узкими стрельчатыми окнами, и последние полосы дневного света, ещё державшиеся на западной стене, медленно блекли на камне. Факелы горели высоко, под самыми арками, но их неровного пламени едва хватало, чтобы выхватить из сумерек резные звериные морды на колоннах, потемневшие лики давно умерших королей и поблекшие гобелены, на которых воины Валендора всё ещё одерживали победы в войнах, чьи причины уже не помнил никто из живущих.

Под потолком собирался дым. Он лежал там сизыми пластами, лениво колыхался от сквозняков и временами опускался ниже, словно старый дворец тяжело дышал вместе с людьми, собравшимися в его сердце.

Пахло горячим воском, смолой, железом и влажным камнем. Был в этом запахе и иной привкус — неуловимый, но знакомый каждому, кто долго жил при дворе: запах власти, слишком часто державшей в своих руках чужие судьбы и потому навеки въевшейся в стены.

В дальнем конце зала, на возвышении из чёрного камня, стоял тёмный дубовый трон.

Некогда алый бархат на его высокой спинке выцвел и сделался бурым, будто старая кровь. Над троном недвижно висели знамёна Валендора — тяжёлые полотнища с серебряным знаком Семи Клятв. В иных местах ткань истончилась настолько, что сквозь неё проступала тьма стены, однако снять старые знамёна не решался ни один хранитель дворца. Говорили, под ними приносили присягу ещё тогда, когда северные башни столицы были деревянными, а нынешние лорды не носили своих имён.

Король Эдмунд сидел неподвижно, откинувшись на резную спинку трона.

Железная корона казалась на его голове не знаком верховной власти, а обручем, год за годом всё глубже вдавливавшим государя в дубовое кресло. Лицо короля осунулось, кожа на скулах натянулась, под глазами лежали тяжёлые тени. Однако взгляд его оставался ясным и цепким — слишком внимательным для человека, которого придворные лекари уже несколько лет называли умирающим, но лишь за запертыми дверями и шёпотом.

У подножия трона стоял скриба с восковыми табличками в руках. Последние слова донесения о стычках на восточных межах уже отзвучали, но он всё ещё не решался опустить взгляд, будто ожидал, что молчание государя окажется страшнее любого приказа.

В жаровнях потрескивали поленья.

Король провёл ладонью по лицу. Пальцы его на мгновение задержались у виска.

— Довольно, — произнёс он хрипло. — Я сыт межами по горло.

Скриба поклонился так поспешно, что едва не выронил таблички.

Эдмунд поднял голову и медленно оглядел три фигуры, стоявшие в тени колонн.

Первым выступил генерал Бреннан.

Даже в огромном зале он казался человеком, которому недостаёт места. Сталь на его плечах тускло отсвечивала в огне, рыжая борода вспыхивала медью, а широкое лицо хранило следы той жизни, в которой почти всякий спор рано или поздно решался приказом, копьём либо мечом. На его кирасе темнели старые зарубки. Бреннан не велел заливать их серебром: говорил, что воин не должен скрывать удары, пережитые его доспехом.

Он остановился перед возвышением и коротко склонил голову.

— Государь, пока мы стоим под этими сводами и слушаем церковные толкования, королевство расходится по швам. Оршаки вновь жгут хутора вдоль восточного тракта. Южные лорды удерживают пошлины и вооружают людей, будто ждут войны не с чужаками, а с нами. Народу нужны хлеб, сталь и копья, а не древние предания.

Он бросил тяжёлый взгляд на архиепископа, однако тот не шелохнулся.

— Дайте мне людей и обозы, — продолжил генерал, — и через год восточные межи будут спокойны.

— Через год? — отозвался из сумрака негромкий голос. — Великое утешение для тех деревень, которым не суждено пережить нынешнюю зиму.

Лорд Виган не сразу отделился от колонны. До того он стоял так неподвижно, что серый плащ почти сливался с камнем, и лишь бледное лицо да тонкие пальцы, лениво поглаживавшие край рукава, выдавали его присутствие.

Бреннан медленно повернул голову.

— Говори прямо, соглядатай.

На губах Вигана появилась едва заметная улыбка — холодная и тонкая, как блеск ножа перед ударом.

— Охотно. Каждый год вы просите у короны больше золота, больше людей и больше времени. И каждый год уверяете, что победа уже близка. Быть может, она движется столь медленно потому, что обременена вашими обозами?

Скриба у трона побледнел и опустил глаза к табличкам.

Бреннан сделал шаг. Сталь на нём глухо звякнула, и этот звук прокатился по залу тяжелее сказанного.

— Придержи язык.

— Я полагал, этим заняты ваши дозорные на востоке, — мягко ответил Виган, — пока оршаки режут их товарищей под покровом ночи.

Несколько мгновений никто не говорил. Огонь в ближайшей жаровне с треском расколол полено. По стене метнулась длинная тень.

Виган чуть наклонил голову, не отводя взгляда от генерала.

— В одном вы правы, Бреннан. Армия — опора королевства. Без неё Валендор давно растерзали бы соседи, степняки и собственные лорды. Но странно слышать презрение к древним сказаниям от человека, который стоял у Чёрного Брода.

Лицо генерала потемнело.

Он ничего не ответил, но рука его невольно легла на навершие меча.

— Или ваши люди уже забыли, — продолжил Виган тише, — как государь держался в седле после раны, от которой иной человек истёк бы кровью прежде, чем его вынесли из брода?

Бреннан молчал. Под рыжей бородой медленно заходили желваки.

Виган оттолкнулся плечом от колонны и ступил в свет. Теперь огонь коснулся его лица полностью, отчего оно показалось ещё бледнее.

— Мне нет дела до того, что покоится в северных вершинах, — произнёс он. — Ответ на вопросы, которых людям не следует задавать, или последняя выдумка монахов, слишком долго просидевших среди пыльных камней. Но если там в самом деле скрыта сила, способная удержать Валендор от распада, будет весьма прискорбно, если прежде нас её отыщет другой.

— Другой? — Бреннан хмыкнул. — Ты говоришь так, будто весь мир только и ждёт, чтобы похитить у тебя очередную тайну.

— А вы говорите так, будто мир заканчивается за последним рядом ваших копейщиков.

Молчание между ними натянулось, как тетива.

Разорвал его голос архиепископа Ансельма.

— Вы спорите о крохах, упавших со стола Трёх, и забываете, ради чего были призваны сюда.

Он вышел из тени бесшумно. Белые одежды мягко скользнули по каменным плитам, не нарушив тишины ни единым шорохом. Худое лицо архиепископа в дрожащем свете казалось отлитым из старого воска, а глаза — светлыми, неподвижными и чуждыми всему теплу, которое ещё оставалось в зале.

На его груди тускло мерцал серебряный знак Трёх.

— Речь не о нескольких сожжённых хуторах, — продолжил Ансельм, — и не о власти над полосой земли, которую завтра вновь придётся отвоёвывать. Мы слишком долго живём среди обломков прежнего мира и называем это порядком лишь потому, что не помним целого.

Бреннан тихо фыркнул, однако архиепископ даже не взглянул на него.

— Скрижали повествуют о временах, когда земля была иной. Когда человеческий дух ещё не ослаб настолько, чтобы мир забывал собственный облик там, где редеет людской род.

При этих словах Виган перестал улыбаться. Его пальцы замерли на краю плаща.

— Осторожнее, святой отец, — произнёс он. — Кто-нибудь из присутствующих ещё решит, будто вы вправду верите выщерблинам на древнем камне.

Ансельм повернул к нему голову. На его губах впервые возникло подобие улыбки.

— А кто-нибудь, лорд Виган, слишком усердно старается убедить нас, будто не верит вовсе.

Король поднял руку. Жест был слабым, но спор оборвался мгновенно. Эдмунд некоторое время держал ладонь сжатой, словно колебался, стоит ли показывать то, что скрывалось в ней. Потом медленно разжал пальцы.

На его ладони лежал небольшой неровный кристалл, с виду почти невзрачный — осколок мутного камня, какой легко не заметить среди щебня у дороги. Однако стоило задержать на нём взгляд, как сердце начинало сбиваться с привычного ритма.

В глубине кристалла что-то билось — не свет или, по крайней мере, не только свет, а движение, которому человеческий глаз не находил имени, словно в прозрачном камне билось чужое сердце и каждый его удар приходился между ударами сердец всех стоявших в зале.

Воздух сделался плотнее. Пламя ближайшего факела пригнулось, хотя сквозняка не было. Скриба судорожно сглотнул и отвёл глаза. Бреннан нахмурился. Даже Виган утратил свою насмешливую невозмутимость.

Тусклое мерцание Зерна не озаряло ладонь короля. Напротив, оно словно вытягивало из неё тепло, оставляя кожу сухой и серой, подобной старому пергаменту.

— Одного этого осколка оказалось довольно, чтобы королевство не рассыпалось, — тихо сказал Эдмунд.

Он смотрел на Зерно так, как голодный смотрит на последний кусок хлеба, хотя знает, что тот не насытит его.

— Я должен был умереть у Чёрного Брода.

Никто не ответил. В этом зале ещё оставались люди, видевшие тот день, и потому слова короля не нуждались в подтверждении.

— Но я жив, — произнёс Эдмунд, медленно смыкая пальцы вокруг кристалла. — Оно налило мою плоть силой, когда кровь уже уходила из неё. Оно позволило мне вернуться к войску, удержать лордов от мятежа и заставить людей, готовых вцепиться друг другу в горло, ещё раз вспомнить о клятвах.

Эдмунд поднял взгляд на архиепископа.

— И теперь ты утверждаешь, что Церковь отыскала колыбель этой силы.

Ансельм склонил голову.

— Долгие годы братья постигали письмена Скрижали-праматери. Знаки меняли смысл, одни толкования отвергали другие, и многое доныне остаётся сокрытым. Но ныне мы уверены: путь ведёт к Иссиним горам.

— Путь, — повторил король.

В уголке его рта мелькнула мрачная усмешка.

— В моём возрасте пути всё чаще приводят к могилам.

Он опустил глаза на сжатую ладонь, затем спросил:

— Ты уверен в своём человеке?

Ансельм помедлил ровно настолько, чтобы ответ не прозвучал поспешным.

— Настолько, насколько можно быть уверенным в человеке, государь.

Король провёл большим пальцем по острой грани Зерна.

— Иссиние горы лежат дальше северных меж, — произнёс он, и голос его стал тише. — Там кончаются дороги Валендора. За ними уже нет наших застав, часовен Трёх и полей, где пахарь узнаёт каждый камень. Даже карты тех земель долго не хранят правды.

Он посмотрел куда-то мимо собравшихся — туда, где между колоннами лежал сумрак и перед ним вставали земли, увиденные много лет назад.

— Я был в таких местах в юности. Реки там покидают русла, хотя не было ни дождя, ни обвала. Тропы исчезают за одну ночь, словно никогда не знали человеческой ноги. А путник возвращается к собственному костру, хотя всю ночь шёл прямо.

Король умолк. Огонь отразился в его глазах.

— А люди начинают видеть то, чего в мире быть не должно.

Ансельм поднял голову.

— Потому я и избрал его. У юноши редкий дар. Он не держится за то, каким мир обязан быть. Не принимает привычное за истинное лишь потому, что так его учили. Он видит то, что лежит перед ним.

— Писец? — с явным сомнением спросил Бреннан.

Архиепископ спокойно повернулся к генералу.

— Порой писец видит дальше воина.

Бреннан поморщился, но на этот раз промолчал.

Король опёрся ладонью о подлокотник и медленно поднялся. Движение, которое прежде далось бы ему без мысли, теперь потребовало заметного усилия. На мгновение его плечи дрогнули, однако Эдмунд выпрямился и остался стоять перед ними — худой, поседевший, всё ещё король.

— Тогда довольно слов. Бреннан, отберите людей. Немногих. Мне не нужен обоз, который будет слышно за три мили, и не нужна армия, способная напугать каждую деревню на пути. Соберите отряд, который сумеет пройти там, где дорога перестанет быть дорогой.

Генерал ударил кулаком в грудь и склонил голову.

Эдмунд перевёл взгляд на Вигана.

— Твой человек тоже пойдёт с ними.

Лорд Виган поклонился чуть глубже, чем требовал обычай.

— Как повелите, государь.

— И если в Иссиних горах действительно сохранилось хоть что-то, — продолжил король, — я должен узнать об этом прежде, чем вурдранские псы устроят пир на костях Валендора.

Никто не ответил. В зале стало так тихо, что слышно было, как воск стекает по древку ближайшего факела. Король устало опустился на трон и махнул рукой.

— Ступайте.

Советники покидали зал один за другим. Первым ушёл Бреннан; его шаги ещё долго гремели за плотным полотном двери. Следом бесшумно исчез Виган. Последним удалился архиепископ, и белый край его облачения на миг задержался в щели между тяжёлыми створками, прежде чем двери сомкнулись окончательно.

Ушёл и скриба, прижимая таблички к груди.

Тронный зал погрузился в полумрак.

Король Эдмунд остался один среди знамён, камня и старых побед, которые уже никого не могли защитить.

Несколько мгновений он сидел неподвижно, глядя на Зерно в раскрытой ладони. Его тусклое мерцание дрожало, и нельзя было понять, дышит ли кристалл или лишь терпеливо ждёт чего-то.

Эдмунд медленно сжал пальцы.

В этот миг он был похож не на государя, державшего в руке древнюю силу, а на утопающего, который ухватился за последний обломок и уже чувствует, как тот уходит под воду вместе с ним.

— Найдите мне его, — произнёс король, и слова медленно поднялись к высоким сводам, однако на этот раз даже эхо не пожелало ему ответить. — Пока ещё не поздно.

Дорога и пикты

В тот день солнце стояло высоко и беспощадно, превращая мощёный двор монастыря в раскалённую чашу, полную белого света и сухого каменного жара. Воздух будто застыл между стенами. Он дрожал над плитами, пах горячей пылью, нагретым деревом и травой, выжженной за монастырской оградой до ломкой желтизны. Даже тени, обычно спасительные в нишах и под арками, казались короткими, жёсткими и бесполезными.

Тирион подметал мостовую у колодца.

Работа была пустой и бесконечной: стоило ему согнать пыль к краю двора, как ветер, ленивый и тёплый, вновь приносил её из-под ворот тонкой серой вуалью. Метла шуршала по камню, сухие прутья цеплялись за щербины между плитами, и этот однообразный звук уже почти убаюкал его мысли, когда за воротами послышался скрип колёс.