Зерна света

Поначалу скрип был тихим, едва различимым, но постепенно приближался и становился всё тяжелее, пока его уже нельзя было спутать ни с чем иным.

Тирион поднял голову.

В полуденную тишину монастырского двора медленно вкатила повозка. Она двигалась с надрывным скрипом несмазанных осей, запряжённая одной усталой лошадью, чьи бока покрывала серая корка засохшего пота. Колёса, обитые железом, глухо стучали по плитам, и этот звук показался Тириону таким непривычным после долгих дней монастырского однообразия, что он не сразу понял, кого видит на облучке.

Разглядев сидевшего на облучке человека, Тирион почувствовал, как сердце его сжалось одновременно от радости и внезапной, ещё необъяснимой боли: это был Алаин.

Пыль дороги покрывала его плащ, волосы и сапоги; она забилась в складки одежды, легла серым налётом на загорелое лицо, скопилась в морщинах у глаз. Он выглядел утомлённым, как всякий человек после долгого пути, но в том, как он держал поводья и щурился от солнца, всё ещё была прежняя уверенность старшего брата, много раз возвращавшегося домой с новыми рассказами и новыми линиями на картах.

— Алаин! — выдохнул Тирион.

Метла выпала из его руки и с сухим шелестом ударилась о камень. Алаин обернулся на голос.

Сначала он будто не сразу узнал брата среди слепящего света двора, а затем на его лице медленно проступила улыбка — настоящая, тёплая, с тем самым усталым прищуром, который Тирион помнил с детства.

— Гляди-ка, — сказал Алаин, спрыгивая с повозки. — Всё ещё живёшь среди пыли и называешь это послушанием?

Он приземлился легко, хотя на миг задержал руку на борту повозки, словно дорога всё ещё держала его в ногах. Под подошвами поднялось маленькое облачко пыли.

Тирион бросился к нему.

Алаин крепко обнял брата одной рукой и по привычке потрепал его по плечу так, будто перед ним всё ещё был мальчишка, едва доставший до стола в скриптории. От него пахло горячей кожей, дорожной пылью, конским потом и дымом походных костров — всем тем внешним миром, который Тирион знал только по рассказам, картам и обрывкам чужих разговоров.

Тирион отстранился не сразу. Ему хотелось ещё на несколько мгновений удержать это чувство — живую тяжесть братской руки на плече, запах дороги, тепло чужого возвращения. Лишь потом он поднял взгляд и стал всматриваться в лицо Алаина, будто проверяя, не оставили ли дальние земли на нём чего-то такого, что нельзя смыть водой у колодца.

— Ты долго не возвращался, — сказал Тирион, отстраняясь, чтобы лучше рассмотреть его. — Отец Клемент говорил, что ты задержишься на две недели.

Алаин усмехнулся не сразу. Сначала он бросил короткий взгляд на монастырские стены, где тени под карнизами казались особенно плотными, словно имя настоятеля само по себе заставляло камень слушать внимательнее.

— Отец Клемент любит считать дни так, будто дороги обязаны его слушаться, — усмехнулся Алаин. — А дороги, как известно, хуже послушников.

Тирион улыбнулся, но беспокойство, уже мелькнувшее в нём при виде усталого лица брата, не исчезло окончательно. Он заметил, как Алаин чуть иначе перенёс вес с одной ноги на другую, словно долгий путь всё ещё жил в его коленях.

— Что случилось?

Алаин отвёл взгляд в сторону амбара. Над раскалённой крышей дрожал воздух, и на мгновение показалось, будто сам двор колеблется между ними, мешая ответу прозвучать прямо.

— Ничего такого, о чём стоило бы рассказывать у колодца под палящим солнцем.

Он снял с повозки кожаный тубус, бережно проверил ремни, потом хлопнул ладонью по его боку. В этом жесте было больше заботы, чем в его шутке: пальцы привычно прошлись по застёжкам, задержались у потёртого края кожи, проверили, не ослабла ли перевязь.

— Последний пикт вышел упрямым. Земли на востоке спорные, люди там смотрят на всякого писца так, будто он уже прикидывает, сколько с них возьмут налогом.

Тирион, всё ещё следя за руками брата, поднял глаза. В его взгляде мелькнуло прежнее мальчишеское любопытство, которое никакая монастырская дисциплина не могла до конца вытравить.

— А ты прикидывал?

Алаин сделал лицо совершенно серьёзным. Даже ладонь с тубуса убрал не сразу, будто и правда взвешивал, стоит ли доверять брату такую страшную тайну.

— Разумеется, — серьёзно ответил Алаин. — Но делал вид, что считаю овраги.

Тирион рассмеялся.

Смех вырвался сам собой, легко и неожиданно, будто всё напряжение последних дней сразу отпустило его. Алаин тоже улыбнулся, но тут же отвёл взгляд к амбару, прикрывая глаза от солнца.

— Пойдём, — сказал он. — Пока меня не забрали к настоятелю и не заставили три часа пересказывать, почему река течёт не так, как записано у предшественников.

Они двинулись через двор, и Тирион на ходу всё ещё поглядывал на тубус, словно тот мог сам приоткрыть тайну, спрятанную внутри.

— Ты нашёл ошибку?

Алаин резко повернул к нему голову, но в глазах его уже плясала насмешка.

— Ошибку? — Алаин посмотрел на него с притворным возмущением. — Тир, ошибки бывают у учеников, ленивых переписчиков и людей, которые кладут сыр поверх горячей похлёбки. У старых карт бывают не ошибки, а почтенные заблуждения.

Он произнёс это с такой важностью, будто защищал честь целого сословия давно умерших картографов. Тирион невольно прикусил улыбку, но не удержался.

— И много их?

Алаин постучал пальцами по боку тубуса и на мгновение поморщился, будто уже представлял себе лицо Клемента над новым пиктом.

— Достаточно, чтобы у отца Клемента заболела голова.

Он снова тронул тубус, и в этом жесте было столько бережности, что Тирион невольно посмотрел на него с благоговением.

Для других братьев это был всего лишь свёрнутый пергамент, покрытый линиями, знаками и пометами. Для Тириона же в таких тубусах всегда возвращался целый мир: реки, которые он никогда не видел; холмы, по которым не ходил; дороги, чьи изгибы казались ему обещанием.

Алаин заметил его взгляд и усмехнулся.

— Вот теперь узнаю младшего брата. Не меня встречаешь, а мои карты.

Тирион смутился, но только на мгновение. Он опустил глаза, затем снова посмотрел на Алаина — уже мягче, с той открытой радостью, которую позволял себе только рядом с ним.

— Тебя тоже.

Алаин чуть склонил голову, принимая эту поправку с нарочитым великодушием.

— Как великодушно.

Они пересекли двор вместе. Над плитами стоял дрожащий жар, и каждый шаг отдавался сухим стуком. У стены брат Элиас что-то выговаривал двум послушникам, таскавшим вёдра, но, увидев Алаина, лишь коротко кивнул. Из кухни тянуло кислым запахом брожёного теста и дыма. Где-то под крышей лениво ворковали голуби.

Тирион шёл рядом с братом и никак не мог перестать улыбаться.

С Алаином монастырь менялся. Те же стены, тот же колодец, те же суровые лица братьев, но всё вокруг словно становилось менее тесным, будто за привычным камнем вдруг открывалась даль.

У двери жилого крыла Алаин на мгновение остановился и провёл ладонью по лицу, стирая пыль и пот. На пальцах осталась серая дорожная грязь, и он машинально стряхнул её на камень.

— Сначала покажу тебе кое-что, — сказал он. — А потом уж пойду к настоятелю принимать заслуженное недовольство.

Тирион взглянул на него почти с тревогой, хотя тревога эта была лёгкой, привычной, связанной скорее с суровым нравом Клемента, чем с настоящей бедой.

— Он будет недоволен?

Алаин посмотрел в сторону лестницы, ведущей к покоям настоятеля, и угол его губ дрогнул.

— Клемент всегда недоволен. В этом его постоянство, и за это, наверное, Трое его любят.

Тирион невольно понизил голос, будто сам камень коридора мог передать сказанное куда следует.

— Не говори так громко.

Алаин бросил на него быстрый взгляд и улыбнулся так, как улыбался только ему одному — не открыто, не громко, а будто делясь маленьким заговором против чрезмерной монастырской серьёзности.

— А ты не повторяй.

Они вошли в прохладу коридора, и Тириону показалось, будто сам воздух сомкнулся за ними после слепящего двора. Каменные стены хранили сырость даже в самый знойный день; шаги стали тише, голоса — глуше.

Алаин шёл впереди, неся тубус под мышкой, и Тирион видел, как пыль с его плаща оседает на пол тонкой серой дорожкой.

У самой двери кельи брат остановился, оглянулся и улыбнулся.

— Ну что, картограф? Посмотрим, чему ты научился, пока я спорил с восточными упрямцами.

В тесной келье, пахнущей старой бумагой, чернилами и сухими травами, которые кто-то когда-то подвесил под потолком от моли, царил привычный полумрак. Сквозь узкое оконце падала полоска света, в которой медленно кружились пылинки. Здесь Алаин бывал редко, и всё же его присутствие сразу изменило комнату, словно вместе с ним в неё вошли дороги, чужие селения и запах далёких земель.

Он поставил тубус на стол и с довольным видом оглянулся на брата.

— Смотри, что привёз.

Тирион придвинулся ближе.

Алаин осторожно развязал кожаный ремешок и извлёк свёрнутый пергамент. Даже в этом движении чувствовалась привычка человека, который обращался с картами чаще, чем с оружием или плугом. Он развернул пикт и прижал края ладонями.

— Вот здесь, — сказал он, и в голосе его впервые за весь день прозвучало знакомое оживление. — Долина Безымянной реки.

Тирион наклонился над столом.

Линии, выполненные рукой брата, были уверенными и чистыми. Условные обозначения складывались в холмы, перелески и русла так естественно, что взгляд сам начинал следовать за дорогами, уходящими к краю листа.

— Во всех старых свитках её изображали так, будто река течёт прямо к морю, — продолжал Алаин. — Я и сам так рисовал, пока не увидел всё собственными глазами.

Его палец скользнул вдоль русла.

— А здесь она раздваивается.

Тирион нахмурился.

— Но этого нет ни на одном пикте.

Алаин усмехнулся, но не насмешливо. Скорее так, как усмехается человек, которому удалось наконец поймать мир на маленькой, но важной неправде.

— Потому что никто не возвращался проверить, — усмехнулся Алаин. — Или возвращался и предпочитал не спорить с тем, как было принято изображать мир до него.

Он постучал ногтем по пергаменту.

— Второе русло уходит к Серым Грядам и там исчезает, не оставляя после себя ни озера, ни болота, ни видимого устья, словно земля выпивает воду прежде, чем та успевает найти выход.

Тирион долго смотрел на карту. Он никогда не бывал в тех краях, не слышал голоса этой реки и не ступал по её берегам, однако почему-то понимал, отчего брат решился изменить старые записи: неровная линия выглядела не только правильной, но и живой, словно за ней стояла сама земля, а не привычка давно умерших картографов.

Он поднял взгляд.

— Можно... попробовать?

Алаин, ещё державший ладонь у края пергамента, замер и посмотрел на него внимательнее.

— Что именно?

Тирион смутился под этим взглядом, но не отвёл глаз от пикта. Пальцы его нерешительно коснулись края стола, словно он боялся тронуть карту без разрешения.

— Лес, — смущённо ответил Тирион. — Вот здесь. Его край обрывается слишком резко. Будто кто-то поставил забор. Но леса ведь так не растут.

Алаин посмотрел на него несколько мгновений, а потом тихо рассмеялся.

— Настоятель бы сказал, что тебе следует меньше спорить с трудами предшественников.

Тирион поднял на него взгляд. В этом взгляде было и ожидание, и осторожная надежда, и тот почти детский страх, что сейчас старший брат всё же поставит его на место.

— А ты?

Алаин снова улыбнулся, и в этот раз улыбка его стала совсем живой, почти свободной от дорожной усталости. Он подвинул к Тириону чернильницу и легонько коснулся пером края стола.

— А я скажу: бери перо.

Тирион осторожно принял перо, старое и хорошо заточенное, ещё хранившее слабое тепло пальцев брата.

Он вывел первый штрих, затем второй, стараясь не рисовать деревья одинаковыми. Линия леса получалась живой, будто сама искала себе место между холмами.

Алаин стоял рядом, наблюдая через его плечо. Он не вмешивался сразу, только чуть наклонил голову, следя за движением пера, и это молчаливое внимание заставляло Тириона стараться ещё сильнее.

— Не дави, — негромко подсказал он. — Позволь руке самой найти движение. Карта — не перечень приказов. Она должна помнить, что земля дышит.

Тирион невольно улыбнулся.

— Так настоятелю и скажу, когда он снова заметит у меня лишний изгиб реки.

Алаин хмыкнул, но в этом звуке было больше веселья, чем упрёка. Он чуть откинулся назад, словно представил себе лицо отца Клемента, услышавшего такое объяснение.

— Не советую, — хмыкнул Алаин. — Я ещё надеюсь дожить до спокойной старости и не быть обвинённым в том, что испортил младшего брата.

Тирион тихо рассмеялся.

Смех прозвучал неожиданно легко и сразу сделал тесную келью уютнее. За узким окном слышались далёкие голоса братьев, стук ведра о колодезный сруб и ленивое воркование голубей под крышей. Где-то в глубине монастыря хлопнула дверь, а затем снова воцарилась привычная полуденная тишина.

Алаин стоял рядом, опершись ладонями о край стола, и внимательно наблюдал за тем, как Тирион выводит очередную линию.

— Видишь? — сказал он спустя некоторое время. — Теперь лес словно сам нашёл себе место.

Тирион отложил перо и посмотрел на карту.

Несколько штрихов действительно изменили её. Пергамент больше не казался набором условных обозначений. За тонкими линиями проступала настоящая земля: холмы, заросшие склоны, изгибы речных берегов и старые дороги, по которым, должно быть, уже не одно поколение гнали скот и везли товары.

— Хотел бы я увидеть всё это собственными глазами, — признался он.

Алаин долго не отвечал.

Взгляд его скользнул по разложенному пикту и задержался где-то далеко за пределами пергамента.

— Увидишь, — произнёс он наконец. — Мир гораздо больше монастырских стен, Тир. И гораздо удивительнее, чем можно представить по чужим записям.

Он говорил негромко, без привычной насмешки, и в его голосе Тириону на мгновение почудилась непривычная усталость, однако брат уже выпрямился, и тревожное ощущение исчезло прежде, чем юноша успел в нём разобраться.

Алаин выпрямился и легонько щёлкнул его по затылку.

— Только сперва научись держать перо как следует. Иначе все твои великие открытия потом придётся разбирать другим картографам.

Тирион потёр затылок, но улыбка сама собой вернулась на его лицо. Слова брата прозвучали так привычно, что вся тревога, мелькнувшая мгновением раньше, будто снова спряталась в тени.

— Зато им не будет скучно, — возразил Тирион.

Алаин посмотрел на него с притворной строгостью, но глаза выдавали его раньше, чем губы.

— Это уж точно.

Улыбка Алаина на этот раз была совсем обычной — тёплой, немного усталой и такой знакомой, что Тирион почувствовал, как тревога, сама не зная почему поселившаяся в нём после возвращения брата, понемногу отступает.

Они ещё долго сидели над картой, споря о том, где следовало обозначить старую переправу и стоит ли отмечать заброшенную часовню у тракта, если от неё остался лишь полуразрушенный фундамент.

Когда за окном раздался протяжный удар колокола, созывавший братьев к вечерним обязанностям, Тирион с неохотой отложил перо и ещё раз взглянул на пикт. Чернила уже подсохли, а проведённая им линия леса почти не отличалась от работы Алаина, и это малое сходство наполнило его тихой, почти детской гордостью.

Изгиб истины

Скрипторий, скрытый в самой глубине монастырского архива, больше походил на усыпальницу забытых знаний, чем на место для работы. Воздух здесь был тяжёлым и неподвижным. Он пропитался запахом старого пергамента, горьковатым духом чернильных орешков и сыростью древнего камня, которая даже в разгар лета не покидала этих стен. Единственная сальная свеча чадила и дрожала на краю стола, бросая на сводчатый потолок ломаные тени, похожие на крылья потревоженных ночных птиц.

Тирион сидел, сгорбившись над тяжёлым дубовым столом, поверхность которого была изрезана ножами и запятнана вековыми потёками воска. Спина давно ныла от неудобной позы, а пальцы, сжимавшие перо, онемели от холода, поднимавшегося от каменных плит.

В тишине архива слышался лишь сухой скрип пера по выделанной коже.

Перед ним лежал официальный реестр податей.

Под тяжёлым листом пергамента, скрытый от случайного взгляда, таился другой листок — его собственный. Каждый раз, когда за дверью затихали шаги дежурного брата, Тирион осторожно отодвигал реестр в сторону. Его рука, ведомая не поручением настоятеля, а внутренним беспокойством, вновь и вновь возвращалась к реке Иссае.

На всех монастырских картах Иссая текла ровной, безупречной линией, ибо так было принято задолго до рождения Тириона и так велел изображать её отец Клемент.

Но всякий раз, когда он пытался повторить эту прямую линию, что-то внутри упрямо противилось движению руки, и на его собственном пикте река неизменно изгибалась. Она подходила к монастырскому холму значительно ближе, чем утверждали старые карты, и врезалась в известняковое основание под острым углом, словно сама вода из года в год настойчиво искала слабое место в камне.

Тирион медленно провёл пером по изгибу. Чернила ложились густо, обозначая омуты и подмытые берега там, где, как ему казалось, течение должно было быть особенно сильным. Остановившись, Тирион некоторое время смотрел на проведённый изгиб, а затем вновь вернулся пером к тому же месту, потому что линия всё ещё не давала ему покоя.

— Опять ты за своё.

Голос Алаина, прозвучавший из полумрака за спиной, заставил Тириона вздрогнуть.

Он поспешно потянул реестр обратно, но перо дёрнулось в руке, оставив на краю карты жирную чернильную кляксу.

Алаин подошёл ближе.

Его шаги по каменным плитам звучали глухо и чуть тяжелее обычного. Он остановился возле стола и положил ладонь на плечо брата.

— Иссая... — произнёс он, проводя пальцем по изгибу. — Ты опять притянул её к самым стенам.

Тирион поднял взгляд. В свете чадящего огарка лицо брата казалось старше обычного.

— Я не притягивал её, — тихо ответил он. — Я просто не могу заставить себя провести эту линию иначе.

Алаин некоторое время молчал.

— Ты ведь понимаешь, что отец Клемент велит изображать Иссаю прямой не потому, что никогда не видел реку?

Тирион опустил взгляд на пикт. Чернила ещё не высохли, и изгиб реки выглядел почти случайным, похожим на ошибку, однако рука Тириона снова и снова возвращалась именно к нему.

— Я ходил к Нижнему обрыву, — произнёс он наконец. — Смотрел на реку сверху и слушал её по ночам, и всякий раз мне казалось, что вода идёт иначе.

Он провёл пальцем вдоль чернильной линии.

— Может быть, я ошибаюсь. Не знаю. Но когда пытаюсь нарисовать её прямой, чувствую, словно сам порчу карту.

Алаин тяжело выдохнул.

— Иногда порядок нужен людям не меньше истины, Тир. И это заставляет их видеть то, что ближе к сердцу.

— Даже если этот порядок неверен?

Брат задумался.

За дверью скрипнули чьи-то шаги. Оба невольно замолчали, прислушиваясь. Но шаги удалились дальше по коридору, и в скриптории вновь воцарилась тишина.

Лишь тогда Алаин заговорил снова:

— Люди редко выбирают между правдой и ложью. Чаще — между двумя страхами. Одни боятся увидеть трещину в стене. Другие боятся сделать вид, будто её нет.

Он коснулся пальцем изгиба Иссаи.

— Если отец Клемент признает, что монастырский холм подмывает река, ему придётся признать и другое: даже здесь, в тени Скрижали, мир не так устойчив, как нам хотелось бы. Этот страх мутит его взор.

Тирион долго смотрел на карту.

— А если стена всё-таки рухнет?

Алаин слабо улыбнулся.

— Тогда люди скажут, что такова была воля Трёх.

— А ты?

Брат помедлил с ответом.

— А я предпочёл бы заранее укрепить фундамент.

Он поднялся со скамьи и положил ладонь Тириону на плечо.

— Только запомни: люди не любят тех, кто замечает трещины раньше остальных, особенно если эти трещины проходят через тот мир, в котором они привыкли жить.

Его пальцы слегка сжали плечо брата.

— Поэтому пока спрячь этот пикт. Закончи реестр. И не позволяй отцу Клементу решить, будто ты сам — ошибка, которую следует исправить.

Тирион невольно улыбнулся.

— Сложно не быть ошибкой, если даже реки у меня текут неправильно.

— Не льсти себе, — хмыкнул Алаин. — До настоящих ошибок тебе ещё далеко.

Он бросил последний взгляд на карту и направился к выходу.

У самой двери брат обернулся.

— И всё же оставь этот изгиб, — произнёс он негромко. — Хотя бы на своём пикте.

— Почему?

Алаин задержался на мгновение.

— Потому что, возможно, однажды кому-нибудь понадобится знать, где на самом деле течёт вода.

Он ушёл, и Тирион остался один. Некоторое время он сидел неподвижно, слушая, как в глубине архива поскрипывают старые балки и как далёкие шаги братьев постепенно растворяются в монастырской тишине.

Перед ним лежали две карты одной и той же земли: на заверенном пикте Иссая текла ровно и спокойно, словно мир действительно подчинялся начертанному порядку, тогда как на его собственной карте река изгибалась у самого основания холма.

Тирион долго смотрел на обе линии. Затем осторожно провёл пальцем по ещё не высохшим чернилам своего пикта. Ему вдруг подумалось, что истина редко приходит в мир с громом небесных откровений. Чаще она начинается с едва заметного изгиба, который никак не получается выпрямить.

За стенами скриптория монастырь жил своей привычной жизнью. Колокола созывали братьев на молитву, послушники переписывали книги, а в трапезной, должно быть, уже накрывали столы к вечерней трапезе.

И только где-то внизу, под толщей известняка и человеческой уверенности, река продолжала своё медленное, неумолимое движение, пока наверху, в тепле свечей, люди переписывали красивые, прямые и совершенно мёртвые линии.

Дни благодати

Следующие дни стали для Тириона настоящим даром.

Монастырская жизнь редко менялась. Одни и те же колокола отмечали часы молитв, одни и те же лица склонялись над книгами и мисками в трапезной, одни и те же дорожки между постройками вытаптывались поколениями послушников. Здесь даже времена года будто проходили по заведённому кругу, не нарушая установленного порядка.

Но теперь рядом был Алаин, и потому всё вокруг словно изменилось. Каждое утро начиналось не с тяжёлого ожидания очередного дня, а с голоса брата за соседней койкой.

— Вставай, послушник. Пока ты спишь, мир успевает измениться.

— Тогда пусть подождёт до завтрака, — бормотал Тирион, натягивая робу.

— Именно поэтому тебе нельзя доверять серьёзные пикты.

Тирион улыбался ещё до того, как открывал глаза.

В то утро они чинили крышу амбара. Алаин стоял высоко на приставной лестнице, удерживаясь одной рукой за потемневшую от времени балку.

— Держи крепче! — крикнул он сверху.

Тирион всем весом навалился на лестницу.

— Держу!

— Ты так говоришь каждый раз перед тем, как я начинаю сомневаться в собственном спасении.

Сверху посыпалась сухая труха и мелкие щепки. Тирион зажмурился.

— Нашёл что-нибудь?

— Нашёл, — отозвался Алаин. — Работу брата Элиаса.

— Когда это он успел там потрудиться?

— Судя по состоянию крыши, лет десять назад.

Через мгновение вниз с глухим стуком опустилась истлевшая балка. Алаин спрыгнул на землю и вытер лоб рукавом.

— Вот истинная причина сквозняков, — сообщил он. — Не козни Тьмы и не испытание Трёх, а всего лишь ленивый плотник. Тащи новую балку из сушильни и Трое одарят нас своей милостью еще на десяток лет.

— Только не говори так при брате Элиасе, не то мы все десять лет будем читать молитвы о крепости крыши.

Алаин рассмеялся.

Солнце пекло затылок, воздух пах смолой, сухой древесиной и нагретым камнем, а пыль забивалась под ворот робы и липла к вспотевшей коже, однако всё это казалось Тириону удивительно правильным.

После полуденной службы они перебрались в трапезную, где толстые стены ещё хранили прохладу. Там они чинили старый общий стол. Алаин придерживал дубовую столешницу, пока Тирион забивал новые шпонки.

— Левее.

— Так?

— Нет. Если бы ты собрал колесо повозки с такой же точностью, я бы до сих пор сидел где-нибудь посреди северных болот.

— А ты сам то умеешь мастерить колёса?

— Однажды пришлось научиться.

Он передал брату нож.

— Мы тогда потеряли кузнеца и половину инструментов, так что шкантики пришлось вырезать из сырой берёзы; колесо вышло до того кривым, что смотреть на него было совестно.

— И выдержало?

— Разумеется.

— Значит, было не таким уж кривым.

— Нет, — усмехнулся Алаин. — Просто повозка оказалась ещё хуже.