Буран — шедевр СССР

Помню, как накануне какого-то праздника Инна Александровна появилась в шикарном костюме цвета морской волны. Костюм по покрою очень напоминал то ли военную форму, то ли форменный костюм стюардесс. А сама Ростокина с ее высокой статной фигурой, твердой уверенностью и громовым голосом однозначно напоминала в нем бравого генерала. Выяснилось, что костюм ей сшил на заказ, как она сама сказала, «известный, но бестолковый закройщик Слава Зайцев».

— Только испортил такую шикарную ткань, — слышал я из другого конца коридора возмущенный голос Инны Александровны, — Я вас так вижу, говорит, не иначе как адмиралом. Да еще золотые пуговицы пришил в два ряда как на кителе. Я как глянула — ужас. Пуговицы, конечно, сама перешила на обычные, но все равно хожу как в военной форме, — рассказывала Ростокина кому-то печальную историю своего костюма. «Очень точно разглядел», — подумал я тогда. Больше в том костюме Ростокина на работе не появлялась.

Юрий Константинович — полная противоположность Ростокиной. Он — само радушие и глубочайшее почтение к любому собеседнику. Юрий Константинович никогда ни с кем не спорил. Он внимательно выслушивал оппонента и тут же с ним соглашался. Казалось бы, и говорить больше не о чем, не то что спорить. Как вдруг Разумовский просил прояснить некоторые непонятные ему моменты. Успокоенный оппонент с чувством превосходства тут же начинал давать пояснения. Но Юрий Константинович, ссылаясь на недостаток знаний в данной области, все спрашивал и спрашивал, пытаясь, якобы, понять то, что действительно понять невозможно. Вскоре оппонент и сам начинал осознавать, что неправ, и вопрос действительно не проработан. А Разумовский тем временем, как опытный учитель, наводящими вопросами подводил нерадивого ученика к верному решению. Внезапно «прозревший» оппонент благодарил Юрия Константиновича за то, что тот помог ему выявить недостатки, и сам спешно правил документ так, как это требовалось Разумовскому.

Как и Ростокина, Разумовский был старейшим работником КБ, куда попал сразу после вуза. Ему тоже довелось работать под руководством Королева и неоднократно с ним контактировать по самым разным вопросам. В отличие от Бродского, многие рассказы которого обычно включали его коронную фразу «и тут мы с Сергей Палычем вдвоем», он редко что-либо рассказывал о том времени. Запомнился лишь рассказ, который мне довелось услышать от него дважды.

По погодным условиям самолет предприятия совершил посадку на каком-то заштатном аэродроме. В единственном маленьком аэродромном буфете командированные специалисты выстроились в длинную очередь. Одним из последних к очереди подошел Королев. Люди из очереди тут же предложили ему пройти вперед.

— Спасибо. Не беспокойтесь. Я постою, — отказался от предложения Сергей Павлович, — Здесь же больше нечего делать, кроме как в очереди стоять.

Волей случая Юрий Константинович оказался в этой очереди непосредственно за Королевым. Буфет был скромным, но выбор спиртного поражал разнообразием. И командированные не преминули воспользоваться неожиданной удачей. Заказывали не меньше, чем по бутылке на брата.

— Пожалуйста, мне бутылочку кефира и булочку с изюмом, — к удивлению буфетчицы, сделал свой необычный заказ Сергей Павлович.

— Мне то же самое, — вслед за СП повторил его заказ Юрий Константинович.

— Молодой человек, — с удивлением посмотрел на него Королев, — В ваши годы я бы в подобной обстановке выпил бы чего-нибудь покрепче. От кефира замерзнуть можно.

— Я не пью, — строго пояснил Разумовский, что в те годы было правдой.

— Я тоже, — смеясь, поддержал его СП, — Но в таких условиях на вашем месте непременно выпил бы, если, конечно, здоровье позволяет.

— Здоровье позволяет, но я действительно не пью спиртного.

— Что ж, похвально, молодой человек. Мне бы ваши годы. Непременно граммов двести пропустил, — и с сожалением махнув рукой, Королев с булочкой и кефиром отошел к свободному столику.

Уже под занавес того памятного совещания у Бродского выяснилось, что нас с Кузнецовым поддержали только Разумовский и Ростокина. Более того, Разумовский предложил нам подготовить таким же образом отдельные технические требования к смежным наземным системам. Остальные участники совещания требовали вернуться к традиционной структуре документа. Несмотря на поддержку Бродского, решение так и не было принято.

— Ретрограды, — возмущался Юрий Константинович, — Заскорузлые мозги. Даже не понимаете, что новое изделие на старых подходах нам не сделать. Получим тот же паровоз, только покрупней. А здесь ребята предложили столько нового. Стройную систему контроля. Автоматизированную систему управления подготовкой и пуском. И не просто предложили, а разработали четкие технические требования, наметив, как все это сделать. В общем, Эмиль Борисович, мы с Инной присоединяемся к группе Кузнецова. Будем участвовать в работе над этим документом. А там посмотрим, чья возьмет.

Так мы с Владимиром Александровичем получили не только активных сторонников, но и соратников в работе по новому направлению. Конечно же, Юрий Константинович подключался к нам лишь время от времени. Но Инна Александровна, по его поручению, вскоре полностью стала членом нашего маленького коллектива.

А недели через две Юрий Константинович принес показать нам и Бродскому черновик документа, который подготовили проектанты Феоктистова по программе «Остров». Это были технические требования к системам долговременной орбитальной станции, которую еще только предстояло создать, собирая ее прямо на орбите из модулей, доставляемых к станции по мере необходимости. Структура документа очень напоминала нашу. И Бродский тут же принял решение, не созывая больше никаких совещаний.

Глава 7. Этот День Победы

Меж тем страна готовилась отметить юбилейную дату — тридцатилетие Победы в Великой Отечественной войне. Я хорошо помню, как пышно отмечали предыдущий юбилей — двадцатилетие. В училище это событие запомнилось тем, что неожиданно весь рядовой и офицерский состав был награжден правительственной наградой — специально выпущенной юбилейной медалью. А еще, что впервые за много лет в военном параде в Харькове участвовала техника.

После прохождения техники и спортивного представления мы несколько часов стояли в оцеплении между колоннами демонстрантов. Демонстранты были веселыми и нарядными. Народ действительно ликовал. Впервые за много лет люди, по призыву ветеранов, надели свои награды. Тогда очень многие из фронтовиков были не только живы, но и большинство из них еще работали.

В период службы на полигоне я попал в удивительную ситуацию — в городе Ленинске совсем не было участников Великой Отечественной войны. Первые ветераны полигона, среди которых, конечно же, были фронтовики, давно отслужили свой срок и уехали в родные места. А все, кто служил в мои годы, начинали военную службу уже после войны. И хотя некоторые офицеры носили боевые награды, все знали, что получили они их в мирное время. А потому все четыре года моей службы на полигоне праздник Победы отмечали так же, как любой другой праздник. Чествовать было некого.

Иная обстановка сложилась в нашем отделе, где, как оказалось, рядом с нами все еще работали участники войны. За неделю до майских праздников в коридоре вывесили стенд с фотографиями военных лет и кратким описанием боевого пути каждого. Понятно, что организаторы мероприятия не проверяли информацию, записанную, очевидно, со слов самих ветеранов. Да и не было в том никакой необходимости. Каждый из бывших воинов сообщил о себе то, что счел нужным. Важно, что все они были фронтовиками, а значит Победителями.

В первые дни у стенда толпились люди, с удивлением узнавая о сослуживцах то, о чем и не подозревали. Почитав статьи, многие тут же подходили к ветеранам, пожимали им руки и засыпали вопросами. А в курилке, как всегда, шло бурное обсуждение наиболее ярких эпизодов, ставших известными из статей или от самих фронтовиков, но чаще подробности были плодом воображения самих спорщиков. Так они, похоже, развлекались от скуки. И вскоре ветераны, войдя в курилку, с трудом узнавали в тех байках самих себя. В общем, мероприятие удалось.

Многие сотрудники отдела тогда впервые узнали, что в войну Бродский был офицером, начальником штаба зенитного дивизиона, что войну окончил в чине капитана, и что не все его ордена и медали получены исключительно за «космические» заслуги.

Удивил скромный старший инженер Некрасов, который рядовым прошел всю Отечественную, а после Победы воевал в Монголии и в Корее.

Но всех развеселила военная история начальника группы Бойкова, участника двух войн, награжденного медалями «За Победу над Германией» и «За Победу над Японией». Оказалось, на первую войну он попросту опоздал — эшелон с пополнением успел доехать лишь до Польши, когда война окончилась. Эшелон вернули. А вскоре боевую часть, сражавшуюся в Германии, вместе с опоздавшим пополнением, направили на Дальний Восток. Но, так случилось, что накануне начала активных боев Бойков заболел дизентерией. А когда выздоровел, и вторая война окончилась. Его демобилизовали, но в оба наградных списка Анатолий Яковлевич «попал автоматически». Рассказывал он об этом с юмором, нисколько не сожалея, что ему так и не довелось участвовать в боях.

— Хватило и маневров, — шутил Бойков, — Но в окопах все же посидел, пока не прохватило. Думал от страха.

Мы смотрели на этого добродушного великана, и нам трудно было представить, что он мог даже подумать тогда, в свои молодые годы, о каком-то страхе. Но мы-то не были на передовой и не сидели в окопах.

Около половины стенда было посвящено летчику-истребителю генералу Халутину, работавшему инженером в нашей поисково-спасательной команде. Его уголок украшали несколько снимков военного времени и большое фото генерала в парадной форме. Под ними располагалась карта-схема боевого пути части, в которой служил Халутин, дополненная воспоминаниями самого Александра Ивановича, прошедшего этот путь от и до. Удивляло лишь, что за всю войну летчик-истребитель сбил всего один вражеский самолет. Каждый, прочитав статью, почему-то тут же громко сообщал об этом всем, стоявшим у стенда.

— Ну и что здесь особенного, — подключился к разговору Некрасов, случайно проходивший по коридору и на минуту задержавшийся у стенда, — Я вот даже не знаю, попал ли хоть в одного фрица за всю войну. Стрелять, стрелял, а результатов не видел ни разу. А тут летчик целый самолет сбил и сам уцелел. Если бы каждый солдат хоть одного врага уничтожил, война сразу кончилась. А то сидишь в окопе, а над тобой железо летает. Иногда из окопа не высунешься. А тут самолет в небе. Весь на виду. Палят в него все, кому не лень. Вот где герои. Мы снизу только удивлялись. А вам одного самолета мало, — махнул рукой Кронид Ефимович и пошел дальше по своим делам.

«Конечно же, Некрасов прав. Плохой летчик до генеральского звания не дослужился бы», — подумал я тогда и вряд ли когда еще вспомнил тот эпизод со сбитым самолетом, если бы злополучный самолет вдруг не стал странным образом размножаться. Правда, это случилось позже. Через год оказалось, что Халутин сбил два самолета — один лично, а второй в групповом бою. Еще через год самолетов стало три. А к тридцать пятой годовщине Победы Халутин преподнес целых пять лично сбитых самолетов.

— Результативный генерал. В год по самолету, да еще в мирное время, — пошутил старший инженер Миша Бычков, всегда подмечавший подобные факты. Но, после тридцать пятой годовщины стенд больше не вывешивали, а потому последнее достижение стало окончательным результатом Александра Ивановича. А жаль.

Неожиданно пришла мысль провести майские праздники в Харькове. Мне захотелось поздравить родителей-фронтовиков не открыткой, а лично. И не просто лично, а всей моей семьей. Очень хотелось еще раз попытаться наладить отношения матери с женой. Почти три года прошли с момента той единственной встречи, выявившей их взаимную неприязнь. С тех пор многое изменилось в моей жизни, а мать все это время в общении со мной упорно делала вид, что нет у меня никакой семьи. И еще я вдруг подумал, что матери, всю жизнь мечтавшей о дочери, было бы интересно увидеть, наконец, свою маленькую внучку, очень похожую на меня в том же возрасте. Как ни странно, мое пожелание нашло поддержку жены, и мы начали готовиться к поездке.

В ту короткую поездку отправились без громоздкого багажа, захватив лишь самое необходимое и скромные подарки. И вот первого мая мы втроем отправились во Внуково. Утро праздничной Москвы встретило нас пустыми автобусами, украшенными красными флажками, необычно свободным от транспорта Ярославским шоссе, полупустыми вагонами метро и, наконец, комфортабельным автобусом с десятком пассажиров, которые, судя по багажу, собрались, как и мы, куда-то лететь в такой знаменательный день.

Аэропорт дочери очень понравился. В ожидании нашего рейса мы с ней смотрели на взлетающие и приземляющиеся самолеты.

— И мы полетим? Как тот самолетик? — с удивлением спрашивала она меня после очередного взлетевшего самолета.

— Так и полетим, — отвечал ей всякий раз.

— А где наш самолетик?

— Готовится к полету. Пьет керосин и чистит перышки.

— Пьет керосин?!

— Да, Светик. Самолетики любят пить керосин, а не чай, как мы с тобой.

— А где у самолетика перышки?

— Вон там, видишь, самолетик распушился, — показывал я на самолет с выпущенными закрылками. Светланка с интересом разглядывала самолет.

В таких разговорах время ожидания пролетело незаметно, и вскоре мы попали в самолет. Дочь неотрывно смотрела в иллюминатор. Это «круглое окошко» ей очень понравилось. Понравились шторки, которыми можно было его закрывать. Она их тут же опробовала.

— А зачем надо закрывать окошко?

— Это когда солнышко будет слишком ярким.

— А где солнышко? — спрашивала дочь. Солнышка в Москве действительно уже с месяц не было видно. И даже праздничный день был пасмурным и прохладным. Мы двинулись в путь в плащах и куртках.

— За облаками всегда солнышко.

— Мы полетим за облаками?

— Да. Выше облаков. Облака будут внизу.

— Внизу?!

— Да. Внизу, под нами. Скоро все увидишь. Вот уже самолетик заводится, — отвечал я на бесконечные вопросы дочери, а мысли уже были в Харькове.

Как нас встретят? Новым адом, как три года назад, или мать все же смягчится, познакомившись с внучкой?

Наш короткий полет прошел замечательно. Светланка была поглощена новыми впечатлениями. Ее не укачало даже при посадке. И вот за час с небольшим мы переместились из пасмурной Москвы в солнечный Харьков. Пришлось тут же сбросить плащи и куртки.

Нас не встречали. В телеграмме мы лишь сообщили о приезде, не указав ни вид транспорта, ни номер рейса. Дочь, утомленная ранним подъемом и перелетом, в автобусе крепко уснула. Она не проснулась ни при пересадке в троллейбус, ни по дороге от остановки до дома. И лишь когда я уложил ее на диван, она мгновенно открыла глаза и тут же вскочила на ноги.

— Папа, мы уже в Харькове?

— В Харькове, Светик, в Харькове, — ответил ей.

— Надо же. Разбудили. Пойдем, пусть поспит, — расстроился отец, готовивший вместе с Таней импровизированную постель.

Но я уже знал, теперь дочь не уснет ни за что. Она уже отдохнула и была готова осваивать незнакомую обстановку. Вряд ли она осознавала пространственные масштабы нашего путешествия. Скорее всего, часовой перелет показался ей чем-то вроде такой же по времени поездки в метро к нашим родственникам, разбросанным по окраинам гигантской Москвы. Но в метро, в отличие от самолета, ее укачивало, впрочем, как и во всем остальном наземном транспорте, и всю дорогу она, как правило, крепко спала. Но, стоило только спящую дочь положить в ее кроватку, она сразу просыпалась.

Светланка, конечно же, оказались в центре общего внимания. К нашему с Таней удивлению, это ее ничуть не смущало. Похоже, я неплохо подготовил ее к тому, что в Харькове она увидит много незнакомых людей, которые захотят с ней познакомиться. Очень удивил известием, что ее бабушка и дедушка, к которым она поедет, это мои мама и папа.

— Мой дедушка твой папа? — с искренним недоумением спросила дочь, узнав необычную для нее новость, и не дожидаясь ответа, рассмеялась.

Вскоре нас усадили за праздничный стол. Пошли обычные застольные разговоры обо всем на свете. Но шестым чувством постоянно ощущал какую-то напряженность. Исходила она явно от матери.

Нет, похоже, ничто не сможет поколебать ее первоначального мнения о невестке. При встрече она холодно поприветствовала Татьяну, без энтузиазма поцеловала ребенка, а за столом сидела молча, внимательно вслушиваясь в разговоры, но, не принимая в них участия. Что ж, как-нибудь продержимся эти праздничные дни, а вот предстоящий летний отпуск придется проводить где угодно, но только не в Харькове.

Удивило, что за весь день к нам так и не подъехали Саша с Тамарой и племянником Сережей. Когда поинтересовался у отца, почему их нет, выяснилось, семья брата на праздники уехала в Кораблино — к родителям Тамары. Обидно. Так хотелось посмотреть, как они устроились в отремонтированной квартире. Но оказалось, проблем нет, и мы хоть завтра сможем съездить на старую квартиру.

Когда приехали на место, оказалось, мама забыла ключ от двери. Не беда, эту дверь мы с Сашкой уже давно научились открывать без ключа. Поколдовав минут пять с замком, к всеобщему удивлению легко вскрыл квартиру.

— Это что, каждый, кому не лень, может так открыть нашу дверь? — обеспокоилась мама.

— Ну, не каждый. Для вора любая дверь не помеха, а такая — семечки. Только вряд ли кто сюда полезет, — успокоил мать.

Однако состояние квартиры поразило. Впечатление, что здесь что-то впопыхах искали. Все вещи разбросаны. Один из плафонов люстры разбит. От него осталась лишь часть фрагментов, но осколки с пола аккуратно убраны. Зато вся кладовая оказалась доверху забитой вещами. Приглядевшись, легко опознали вещи Шурика.

Отлегло. Только, где сам Шурик? Поразмыслив, пришли к выводу, что, скорее всего, уехал с ребятами в Кораблино. Снова встал вопрос, что делать, когда вся команда вернется после праздников. Мы не стали убирать следы «погрома». Я аккуратно закрыл дверь на замок, и мы вышли во двор.

— Толик! Та чи це ты?! — тут же бросилась к нам вездесущая тетя Липа, «гроза» нашего двора, жившая в доме напротив, — А це твоя дытына? Гарна дивчина, — одобрила она, — А дэ твоя жинка? — спросила она, не обращая внимания на стоявшую рядом Татьяну. Впрочем, не удивительно — ведь в наш первый приезд мать в качестве моей жены представила им Валю-Валентину, а Таню определила, как ее подругу. Все это безобразие происходило в присутствии Вали, молча согласившейся с нелепым сообщением «свекрови», что она, якобы, «ждет моего ребенка». Тот разговор услышал совершенно случайно и был возмущен беспардонным враньем матери и предательским поведением Вали.

И вот через несколько лет перед взором любопытной тети Липы возник мой ребенок, а вместо моей жены — ее подруга! Сколько же домыслов тут же возникло в пустой головенке этой старой девы. Хорошо еще, Таня плохо понимает украинскую речь, чем и воспользовался:

— Вид цих жинок можно з глузду зъйихаты. Спытайтэ в моейи мамы. Он вона сюды йдэ, — показал в сторону приближающейся матери, подхватил на руки Светланку, и мы быстренько двинулись к лавочке у асфальта.

— Что это за тетка и о чем вы говорили? — спросила Таня, едва присели, — Я ничего не поняла. А почему ты от нее сбежал?

— Это тетя Липа, наша генеральная сплетница. С ней лучше не общаться. Она, правда, и без того нафантазирует немало, но лучше держаться подальше. Сказал ей, что от таких женщин можно с ума сойти и направил ее к матери, — удовлетворил любопытство жены.

«Людочка, любимая, я снова в родных местах, на нашей лавочке, где в тот памятный августовский вечер впервые мысленно поцеловал тебя. За много лет здесь ничего не изменилось. Только подросли деревья, да рядом бегает и прыгает, развлекая себя, моя маленькая доченька Светланка. Ее мама незаметно для меня куда-то исчезла, похоже, по своим делам. А посреди двора тетя Липа о чем-то громыхает с моими родителями. И все здесь так, как было тогда, когда яркими цветами расцветала наша с тобой юность. До сих пор все, что было, как-то существует. И лишь тебя больше нет в этом мире, первая любовь моя.

Но, ты видишь, я все помню. Все-все. Вот он справа, через дорогу, почти у входа в твое общежитие — наш любимый клен. Помнишь, как однажды ты попросила меня принести букетик его желтых листьев? Это было тогда — в твою последнюю осень. Как ты радовалась, получив тот скромный, но очень дорогой для тебя подарок. Ты обняла мой осенний букет, словно старинного друга. Ты перебирала его листочки и, похоже, разговаривала с каждым из них. В тот момент ты была так счастлива. Прости меня, любовь моя. Прости за все, что я так и не смог спасти тебя», — мысленно обратился я к любимой в наших памятных местах, где, казалось, она могла меня услышать.

Я снова посмотрел на клен, но не увидел ничего за пеленой внезапно подступающих слез. Закрыл глаза и незаметно для дочери смахнул выкатившиеся слезинки. Людочка так любила это деревце, а, скорее всего, место, где оно росло. Ей казалось, что так здесь было всегда, сколько она себя помнила.

«Спасибо тебе, наш маленький дворик и всему, что тебя окружает, всему-всему давным-давно знакомому и дорогому до слез. Спасибо, что самым непостижимым образом вы храните память обо всем, что здесь когда-то происходило со мной и дорогими мне людьми. Спасибо, что только здесь можно так ясно и различимо вновь услышать наши звонкие детские голоса и наши пылкие юношеские споры. Спасибо, что вы еще помните мою любимую Людочку, которую мне уже не забыть никогда, сколько бы лет не отпустила судьба», — от души благодарю я родные места, где прошли наши детство и юность.

Оставшиеся дни перед праздником Победы прошли в будничных хлопотах. Я постарался максимально сократить оба маминых списка «Работа для Толика», для чего пришлось пару раз съездить в сад. В весеннем саду еще не было ничего, но он поразил жену и дочь необычайно пышным цветением. После холодного московского послезимья наши цветущие сады под безоблачным майским небом показались им южным раем.

И вот он настал — «этот День Победы». В честь праздника отец впервые надел подаренный мной костюм. Сколько помню отца, он всегда носил только военную форму, даже в домашней обстановке. И вот совсем недавно, накануне Первомая, его «проводили» на пенсию. В отместку за квартирные дрязги, грубо нарушив традиции, ему так и не присвоили майорского звания, а потому отец потерял право ношения военной формы «на гражданке». И тогда он «переоделся» в штатское — просто споров знаки различия и сняв с фуражки кокарду. Так он и ходил все эти дни, не признавая никакой иной одежды. Так что мой подарок подоспел к сроку.

Еще вечером, накануне праздника, отец тщательно выгладил костюм, а потом весь вечер прилаживал к нему свои награды.

— Толя, а ты почему не готовишься к празднику? Где твои медали?

— Батя, не смеши меня. Что у меня за медали? Полный комплект юбилейных наград.

— Мальчишка! Любая медаль — это Правительственная награда. Ее не всякому дают. А у тебя еще и Ленинская медаль — «За воинскую доблесть». Даже у меня такой нет. А вот тебя, дурака, наградили. Много ты понимаешь в наградах, сынок, — разворчался отец.

Не знаю, почему, но он и его коллеги-ветераны очень остро восприняли тот факт, что Ленинской юбилейной медалью награждали «по разнарядке» — на подразделение приходилось строго определенное количество медалей. А потому во многих подразделениях выделенных наград хватило лишь на начальство. Ветераны обиделись, написали коллективную жалобу, но, увы, без последствий.

— Батя, зачем тебе Ленинская медаль? У тебя «Красное знамя», «Звездочка», «За отвагу» и еще куча боевых наград. Целый иконостас. Весь пиджак сегодня продырявишь. Есть на что посмотреть. А мне хвалиться нечем.

— Дурак ты, Толя, хоть и с высшим образованием. Ленинская медаль висит слева, совсем как «Звезда Героя». А ты, говоришь, пустяк, — продолжал ворчать отец, прилаживая меж тем свой иконостас к неудобному для этих целей штатскому пиджаку.

Прямо с утра всем семейством направились в центр города. Транспорт ходил лишь до места сбора колонн демонстрантов. Дальше пошли пешком. Вскоре добрались до улиц, перекрытых грузовиками и милицейским оцеплением. За оцепление никого не пускали, вплоть до окончания военного парада. Здесь и пригодились «корочки» отца. Пройдя через ряд оцеплений, мы оказались на центральной улице города, причем, достаточно близко от площади. Дальше пускали только по спецпропускам.