Буран — шедевр СССР

Вскоре по направлению к площади двинулись колонны участников военного парада. Мимо нас по освобожденной от потоков транспорта Сумской улице прошли «коробочки» нашего училища. Восемь лет назад в последний, седьмой раз я прошел в такой же коробочке, с десантным автоматом Калашникова на груди. Рядом шли мои товарищи, а впереди — наши наставники: начальник факультета, начальники курсов, курсовые офицеры. А тут вдруг с грустью удостоверился, что не увидел ни одного знакомого офицера, не говоря уже о слушателях. Все правильно — смена поколений. Лишь Знамя училища все то же. Я кивнул ему, как единственному старому знакомому.

Едва прошли войска, двинулись колонны школьников — участников спортивной части праздника. И это знакомо. В пятом классе я попал в сводный отряд барабанщиков и горнистов. Отряд открывал спортивную часть праздника, и выходил на площадь сразу после прохождения военного оркестра. В тот раз впервые, хоть издали, увидел настоящий военный парад.

А в седьмом классе, когда занимался в гимнастической секции «Динамо», меня включили в состав большой группы гимнастов, синхронно выполнявших на площади разнообразные перестроения и простейшие упражнения. Как давно все это было. Вот и сейчас за полчаса передо мной торжественно прошагала моя военная молодость, а за ней, в нарушение обычного жизненного порядка — пионерское детство и комсомольская юность.

За спортсменами подошли и встали, в ожидании своей очереди, организованные колонны нашего района, заполнив все пространство улицы гигантскими красными знаменами, транспарантами и прочими яркими многоцветными атрибутами праздника. В ожидании движения колонн, группы ветеранов пели песни военных лет, или лихо отплясывали под музыку многочисленных духовых оркестров. В тот день равнодушных или хмурых людей в орденах и медалях я не видел.

Примерно через час, когда завершились военный парад и спортивные выступления, колонны трудящихся двинулись, наконец, в сторону площади. Конечно, можно было, как в детстве, потихоньку присоединиться к какой-либо из организаций и пройти вместе с демонстрантами через площадь. Увы, сейчас такого желания не было. Мы еще немного посмотрели на демонстрацию и заторопились домой, где нас ждали гости и праздничный стол.

Гости оказались самыми неожиданными. По давней традиции, возникшей еще во времена полного отсутствия иной связи, кроме почтовой, в гости друг к другу ходили без всякого приглашения, как придется. Но, помнится, гостям всегда были рады. Особенно в праздники, когда в любом доме желанным гостем мог легко стать даже случайный человек, перепутавший адрес.

Первой возникла тетя Оля Руголева. Мне кажется, ее маленькую семью я знаю столько, сколько помню себя. Наши семьи дружили еще с лагерных времен. Муж тети Оли — дядя Петя — в лагере был непосредственным начальником моей мамы. Для нее он на всю жизнь так и остался эталоном настоящего мужчины.

Единственным пятнышком в биографии дяди Пети мама считала его странную женитьбу. Конечно, мне трудно представить тетю Олю молоденькой девушкой, но мне кажется, она вовсе не была дурнушкой и дурочкой, какой ее всегда представляла мама. Я думаю, это было лишь мнением замужней женщины, конечно же, тайно в него влюбленной. Тетя Оля была женщиной своеобразной, манерной, какими обычно и показывали в кино старорежимных барынек или жен высокопоставленных советских тузов. К тому же, из-за своего французского, по-русски она, сколько ее помню, говорила с легким французским прононсом, что очень раздражало мою мать. Но, как я понял, тетя Оля раздражала ее в принципе.

Семья Руголевых так и осталась бездетной. Помню, как однажды они пришли к нам с дикой просьбой — усыновить нашего новорожденного младшего брата. Естественно, им отказали. Правда, вместо ребенка им тогда подарили нашего с Сашкой маленького щенка.

Полгода назад умер дядя Петя, а чуть раньше — наша собачка. И в тот праздничный день тетя Оля вспомнила о нас.

Не успел поговорить с тетей Олей, как в квартиру с шумом ввалился дядя Володя Макаров. Что это был именно он, догадался по истерическому визгу мамы — дядя Володя обожал щипать знакомых и даже малознакомых женщин, а за столом рассказывать веселые, не совсем приличные анекдоты. Как ни странно, ему это всегда сходило с рук. Более того, он нередко становился душой любой компании, а «ощипанные» женщины его просто обожали, прощая дикие выходки и скабрезности, густо украшавшие его застольные речи.

— Ты один? А где Нина и Борис? — спросила мама.

— Нина осталась с ним дома. Он, видите ли, немного приболел. А у меня — праздник. Мне болеть некогда. Ну, где там Афанасий? Где ребята? А это, похоже, жена Толика? — спросил дядя Володя, и я тут же услышал визг ощипанной Татьяны.

Дядя Володя звезд с неба не хватал. Еще до войны он окончил семь классов средней школы в Ленинграде, где родился и вырос. Волей случая оказался за линией фронта — в партизанском отряде. Уже после снятия блокады Ленинграда узнал, что в осажденном городе погибли его родители и все родственники. Прямо из партизанского отряда дядя Володя добровольно ушел на фронт и воевал до Победы, После войны он продолжил военную службу. Так и оказался в охране лагеря военнопленных.

В лагере дядя Володя какое-то время служил под началом моего отца. А поскольку оба были фронтовиками, между ними быстро установились особые отношения.

Тетя Нина — жена дяди Володи — происходила из профессорской семьи, но война помешала ей даже окончить школу. Она с детства хорошо знала немецкий, а потому, прибавив себе пару лет, добровольно оказалась в войсках НКВД. В августе сорок третьего, когда освободили родной Харьков, тетя Нина, по ее просьбе, была направлена переводчицей в лагерь военнопленных. Там она и познакомилась с веселым молодым сержантом Володей Макаровым. Долгое время семья Макаровых была бездетной, а потому я быстро стал ее любимцем.

Макаровы жили не в лагере, как большинство персонала, а у родителей тети Нины — в старинном доме недалеко от лагеря. Похоже, интеллигентным родителям не нравился несдержанный на язык, малообразованный зять. Дядя Володя отвечал им тем же. После демобилизации он работал слесарем на завод «Авторучка».

До войны тетя Нина окончила лишь 7 классов средней школы. но как она не уговаривала дядю Володю учиться с ней в вечерней школе, тот категорически отказался. Через три года упорной учебы она получила великолепный аттестат и знания, позволившие ей поступить в институт на вечернее отделение. Через пять лет у нее уже был заветный диплом с отличием. И снова, как пять лет назад, передовой мастер цеха завода «Авторучка» отказался стать школьником, придумав очередную отговорку.

Тетя Нина меж тем уже года два успешно работала в научно-исследовательском институте. Едва она стала дипломированным специалистом, институт тут же направил ее в аспирантуру, и года через три тетя Нина блестяще защитила кандидатскую диссертацию. Тема диссертации была настолько актуальной, что в институте создали профильный отдел, который она возглавила. Постепенно тетя Нина стала заметной фигурой, причем не только в своем институте.

А дядя Володя совсем загрустил. Успехи жены его доконали. Красивая тетя Нина всегда привлекала внимание мужчин, но в молодости дядю Володю это мало волновало — он и сам был недурен собой. Теперь же их бездетная семья стала явно неравнопрочной. Это было заметно даже нам, детям.

— Не знаю, что с Володей делать, — пожаловалась она как-то маме, — Мне стыдно с ним в приличном обществе появляться. Надоели его пошлые анекдотики. Мои ученые смотрят на него, как на дурака. А он этого даже не замечает.

Последней приехала тетя Дуся Худолей из Покотиловки. Она единственная из всех наших гостей не работала в лагерях. Там работал ее муж — плюгавенький, но очень себялюбивый и заносчивый мужичонка. Он, как и мой отец, был в младшем офицерском звании.

Как случилось, что красивая тетя Дуся стала его женой, удивляло всех. Сходились в мнении, что виной всему — ее малограмотность, а отсюда неуверенность в себе.

Когда расформировали лагеря, Худолей долго уговаривал отца ехать в Магадан, куда вербовали всех оставшихся не у дел работников лагерей военнопленных. И многодетная семья Худолея с малолетними детьми на целых три года уехала в дальние края.

Хорошо помню их возвращение. Тогда едва взглянув на Худолея, я сразу понял, почему год службы в Магадане засчитывают за два. Маленький, лысенький, с морщинистым лицом, сверкая золотыми зубами, он бахвалился кучей заработанных там денег.

Дети Худолея, которых увидел впервые, оказались вовсе не малолетними. Младшая дочь Милка — старше меня года на четыре, а Стасик и Рая вообще показались взрослыми.

Примерно через месяц тетя Дуся приехала к нам одна. Из разговора, который взрослые уже не скрывали от нас, стало ясно, что деньги окончательно испортили Худолея. А через полгода мне довелось прожить в этой семье почти месяц. Тот месяц показался мне годом.

— Кто же мне теперь поможет по немецкому? С кем я буду ходить на рыбалку? — искренне огорчился Стасик, — Приезжай к нам, Толик. Не забывай, — пригласил он.

Увы. С тех пор я никогда больше не был в Покотиловке. Лишь с теплотой смотрел на знакомые места, изредка проезжая мимо в электричке или в поезде. И Стасика я так больше и не видел, лишь узнавал от тети Дуси новости о нем, да передавал приветы.

А Милочка раза два-три приезжала к нам с тетей Дусей. В первый раз она приехала уже взрослой девушкой. Ей было около восемнадцати.

— Привет, братик, — смеясь, подала она руку, — Ну, как, все учишься?

— Привет, сестричка. Учусь, — ответил ей.

— Наверное, уже подружка есть. Как зовут? — улыбаясь, спросила она. Не знаю почему, но сказал ей правду, которую ни за что бы не рассказал никому другому.

— Есть. Зовут, как тебя, Людочка. Только не говори, пожалуйста, никому, — попросил Милочку.

— Не скажу, — пообещала она и, похоже, сдержала слово, — Значит, Людочка, — как-то особенно улыбнулась она мне тогда и, не говоря больше ни слова, ушла к нашим мамам.

В следующий раз она заезжала к нам со своим маленьким ребенком. Это было, когда я учился в институте и уже много лет страдал от неразделенной любви.

— Ну, как Людочка? — спросила тогда Милочка, — Дружите?

Я лишь горестно махнул рукой. Милочка все поняла без слов и больше не стала спрашивать меня ни о чем.

И вот мы, наконец, за праздничным столом — наша семья и старинные друзья нашей семьи, знакомые с детских лет. Мы за одним столом с людьми, для которых праздник Победы — их личный праздник, который они выстрадали и завоевали вместе со страной. Они не жалели для Победы ничего — ни времени, ни здоровья, ни самой жизни. Всем им повезло — они остались живы и вот вместе с нами, не знающими той войны, праздновали тридцатилетие Великой Победы.

Мы сидели за праздничным столом. Люди, как люди. Произносили тосты, пили, ели. Я смотрел на отца, на дядю Володю, на маму. Тридцать с лишним лет назад они с оружием в руках защищали Родину. Тетя Дуся и тетя Оля не воевали, но они сполна хлебнули ужасов немецкой оккупации. А сейчас они спокойно говорили обо всем, что угодно, кроме войны. Они радовались этому празднику как-то привычно, обыденно, как и любому другому. Не знаю, что творилось в их душах, но внешне они ничем не выдавали своих чувств. А может, так и надо? Ведь для людей, выживших в войне, каждый день — праздник.

Наконец застолье позади. Все разбрелись по комнатам, по углам, образовав группки по интересам. В любой праздник я всегда люблю именно эту его часть, когда все раскрепощаются, и начинается самое интересное — непринужденное общение. Тут иногда узнаешь такое, о чем никогда не прочтешь ни в какой книге.

Отец, дядя Володя и я так и остались за опустевшим столом. Мама, тетя Дуся и тетя Оля переместились на кухню. Татьяна с Володей и Светланой перешли в комнату Володи смотреть альбомы фотографий.

— Ты знаешь, Афанасий, кого я встретил позавчера? — спросил дядя Володя отца.

— Ну?

— Не поверишь. Помнишь Ганса Мильха? Из Баварии. Ты одно время его разрабатывал. Должен помнить.

— Конечно, помню. Я его в Германию отправлял. Сам отвозил. И где же ты мог его встретить?

— Посмейся. У лагеря. Соскучился, похоже, фриц по лагерной жизни. На воспоминания потянуло.

— У какого лагеря? Как он туда попал? Ты не путаешь, Володя?

— Ничего не путаю. Сам с ним разговаривал. Оказывается, еще что-то помню. Так вот. Стою, как всегда, у автодорожного института. Торгую ручками. Смотрю, подходят два фрица. Балакают по-своему. Слышу, один другому говорит: «Здесь был лагерь. Точно помню». И стоят, смотрят. Интересно, думаю, кто это помнит? Присмотрелся — Мильх. Немного пополнел, постарел, но он. Подхожу сзади: «Хэндэ хох!» Даже не вздрогнул, гад. Обернулся, улыбается. Узнал, оказывается. Руки протягивает. Поздравляю, говорит, с вашей Победой. Мне, конечно, его поздравления до лампочки, но приятно. Все-таки побежденный враг поздравил. Не хухры-мухры. Как, спрашиваю, здесь оказался? Не шпион ли? Смеется. Приехал, говорит, к вам в гости в Москву, туристом. Попросил разрешения съездить в Харьков, посмотреть на лагерь, где много лет был в плену. Разрешили. Спросил меня, как живу. Что ответить? Сам знаешь, как мы все тут живем. Сказать, что вот докатился — торгую крадеными авторучками? Стыдно. Ответил, хорошо. Пусть завидуют фрицы. Так, из любопытства, спросил о его делах.

— Что спрашивать. И так ясно. Нищий за границу не поедет. Да еще на лагерь посмотреть.

— Это точно. И знаешь, что рассказал?

— Интересно. Он, насколько помню, из рабочих, но с образованием. Потому и вербовали.

— Ну и зря, Афанасий. Буржуем оказался твой рабочий. Я, правда, половину не понял. Почти забыл немецкий. Но у него оказался разговорник. Занятная штучка. Маленькая такая книжечка. Он в нее смотрит и по-русски шпарит. Плохо, конечно, но понятно. Так и разговаривали. Где по-русски, где по-немецки.

— Это, Володя, ты не в курсе. В войну и у немцев, и у нас такие разговорники были. В основном, у офицеров. Когда ротой командовал, у меня был такой.

— Где ж мне знать? Я с ними только в лагерях заговорил. А так разговор был короткий. Так вот, Афоня, этот твой рабочий, оказывается, получил в наследство пивзаводик. Небольшой, говорит, но прибыльный. Сына поставил управляющим, а сам теперь катается по миру. Все, говорит, объездил. А сначала, говорит, пришлось поработать. Как вернулся из плена, сразу же обзавелся домиком, мебелью, машиной. Взял все сразу, но в кредит. А потом всю жизнь выплачивал. Только выплатил, а тут наследство привалило. Дядя ему оставил. Теперь, говорит, и сам не тужу, и есть что детям оставить. А мы, Афоня, что с тобой своим детям оставим? Дырку от бублика? Вот тебе и победители. Фрицы войну проиграли, а лучше нашего живут.

— Это ты, Володя, не прав. Не все там хорошо живут. Да и мы детей не обделили. Мы им образование дали. Пусть теперь сами зарабатывают.

— Кому ты дал образование, Афоня?! Не смеши. Толик сам всего добился. Он парень толковый. Я это всегда говорил. Сашке оно без надобности. А Володя еще только собирается учиться. Ну, и что ты им оставишь? А что я своему Борьке оставлю? Тещину квартиру?

— Ладно, Володя, ты, что умирать собрался — о наследстве заговорил? А еще, что он рассказывал? Или только про свой пивзавод?

— Да нет, почему. Не только. Они, оказывается, ежегодно собираются — все их бывшие фронтовики. Независимо от званий. Что уж они там отмечают, не знаю. Но о многих порассказал. Все, оказывается, живут совсем неплохо — не то, что мы. Вот спрашивает он меня, где работаю, кем. Мастером, отвечаю, на заводе… О-о-о, говорит. У немцев, сам знаешь, мастер это человек. А скажи ему, сколько получаю, не поверит. Авторучку ему подарил. Краденую. Нес на продажу, чтобы пивка попить. А у него целый завод. Пей — не хочу. Хоть залейся этим пивом. О Нине спросил. Оказывается, помнит ее. Ученой, говорю, стала. О-о-о, говорит. А она меньше моего получает. Потом о тебе спросил. Тебя-то он запомнил. Извини, Афанасий, но я тебе майорский чин присвоил. А то совсем неудобно перед фрицем. О-о-о, говорит. Ладно, думаю, пусть знает наших. И не хвалится своим наследством. Правильно?

— Конечно, правильно, Володя. Хоть и обидно. Так и не дали майора из-за этой квартиры, будь она неладна.

— А я так тебе скажу, Афанасий. Ни черта я в этой жизни так и не понял. Воевали мы с тобой, жизней не жалели. Работали всю жизнь — не работали, а вкалывали. Жили, где придется, и как попало, и до сих пор живем все так же. Думаешь, дети будут жить иначе? Хрен там. Вот, Толик, сколько ты, к примеру, получаешь в своем КБ?

— Сто шестьдесят, дядя Володя. Но, я пока только старший инженер.

— Вот-вот! Старший инженер! И это, в таком КБ! Сколько лет надо было учиться, чтобы получать меньше простого рабочего в Германии. Коммунизм нам обещали. К восьмидесятому году. Теперь уже не обещают. Поняли, что ничего не изменится за оставшиеся пять лет. Ничего. Работайте, говорят, для будущих поколений. Терпите трудности. Зато ваши дети будут жить лучше. Мы и работаем. И немцы тоже работают. Только они работают конкретно — для себя и для своих детей. А мы — для развивающихся стран Азии и Африки. А еще — на пушки, танки, самолеты. Сколько живем, все к войне готовимся. С кем? Оказывается, со всем миром. И мы работаем, и наши дети, и внуки будут работать, и правнуки. А теперь еще этот Космос придумали. Скажи, Толя, сколько он денежек требует? Да туда их можно валить, как в прорву. И все будет мало. И валят.

— Чем ты, Володя, недоволен? Германия — богатая страна, да и немцы — люди другие. Что тут сравнивать?

— Германия богатая? Да ты что, Афанасий? Нефти нет, леса нет и еще много чего нет, что у нас есть. А люди? Они, сам знаешь, как и повсюду — разные. Вспомни Бауэра. Лодырь, каких у нас еще поискать. Да и Германию, сам видел, как разрушили в войну. И потом, сколько всего вывезли оттуда. И мы, и союзники. Как же так получилось, что они все восстановили и дальше пошли, а мы по-прежнему квакаем в своем болоте? Так чем же мне быть довольным? Тем, что мы их победили? Этим я, пожалуй, доволен. И это все. А вот жизнью своей, твоей и всех людей наших не доволен. Живем на жалкие крохи от получки до получки. И все во имя призрачной идеи. Не могу я быть довольным. Уволь.

— Увольняю, — сказал отец, и оба спорщика рассмеялись. Праздник все-таки.

И пошли обычные разговоры ни о чем. Мои попытки вернуть ветеранов в русло воспоминаний не увенчались успехом. Похоже, в этот праздник они не хотели не только говорить о войне, но и смотреть телепрограммы и слушать радиопередачи, почти все посвященные военной тематике.

Едва собрались выпить еще по одной, на кухне послышались возмущенные крики женщин. На всякий случай быстро поставили стаканы, но шумная перебранка продолжалась.

— Толик, глянь, что там, — попросил отец.

Едва вышел из-за стола, как из кухни выскочила возбужденная тетя Оля. Она стремительно проскочила мимо меня в комнату, схватила свою сумочку и бросилась к выходу. Мы молча, с недоумением смотрели на нее.

Около меня тетя Оля на мгновение остановилась.

— Толик. Ты настоящий человек, как мой Петя. Он был благородным, несмотря на происхождение. Он не бросил меня, когда узнал, что у нас не будет детей. А у тебя такая дочь. Не слушай никого. Живи своим умом и береги семью. Счастья тебе, — сквозь слезы проговорила она и стала лихорадочно открывать входную дверь, путаясь в незнакомых замках и щеколдах.

— Тетя Оля. Что случилось? — спросил ее, хотя уже понял причину ссоры подруг. Наконец тете Оле удалось открыть дверь.

— Ноги моей больше не будет в этом доме! — крикнула она в сторону кухни и вышла на улицу.

— Скатертью дорога! — раздался из кухни голос матери.

— Что случилось? — вышли в коридор отец с дядей Володей и Володя с Татьяной.

— Ничего не случилось, — показались из кухни мать с тетей Дусей, — Правда всем глаза колет. Вот и бзыкнула барынька. Ничего. Пусть катится. Сравнения ей, видите ли, не понравились. Знает кошка, чье мясо съела. Такому человеку жизнь загубила.

— Нашли время считаться. Праздник у всех, а они скандал устроили, — высказался отец.

— Мы не скандалили. Мы разговаривали о жизни. Ей тема не понравилась. Видно, задела за живое. Ушла и ушла, — пояснила мать.

— Знаю я вас, кумушек. Наверное, всем косточки перемыли, — включился в разговор дядя Володя, — Ладно, поеду домой. Меня там заждались, — неожиданно засобирался он.

Все. Праздник кончился. Так внезапно и так нелепо.

Оставшиеся снова сели за стол, но праздничное настроение улетучилось. Все сидели с пасмурными лицами. Общий разговор не клеился. А наступившая гнетущая тишина вскоре сменилась диалогом двух воинствующих фурий — моей матери и тети Дуси.

Они мастерски разыгрывали спектакль, цель которого была очевидной — спровоцировать семейный скандал и в очередной раз попытаться поссорить меня с женой.

Первой не выдержала Татьяна. Нет, в тот раз она не сорвалась и не позволила втянуть себя в бессмысленный спор, в котором силы были явно не в ее пользу. Она молча ушла в другую комнату собирать вещи и укладывать спать Светланку.

— И эта ушла. Тоже правда не нравится, — обращаясь ко мне, не преминула подчеркнуть свое «правдолюбие» мать. Я молчал.

— Не нравятся мне такие люди, — тут же поддержала ее тетя Дуся, — В глаза не глядят. Все хитрят. Не люблю хитрых людей, — обозначила она свое отношение к моей жене. Я молчал.

— Видишь, Дуся, не хотят с нами разговаривать. Правда глаза колет, — уже явно повторялась мать. Я по-прежнему молчал. Не было никакого желания окончательно испортить этот праздничный вечер и накануне дня отъезда поссориться с матерью и тетей Дусей. Я встал и ушел к Татьяне и дочери.

А за столом прорвало. Зашумел отец, урезонивая распоясавшихся женщин. В разговор включился Володя, которому уже давно не нравились очевидные провокации матери.

— Послушай, о чем говорят, — попросила жена.

— Не все ли равно. Пусть говорят. Давай спать. Завтра рано вставать. Кончился, наконец, этот отдых.

Ночью мне приснилась заплаканная тетя Оля.

— Не слушай свою мать, — убеждала она, — Людочка это твоя любовь на всю жизнь. А она хочет разрушить эту любовь. Ей никогда не нравилась Людочка. Не сама по себе, а из-за ее происхождения. Все, Толик. Я ухожу от вас навсегда. А ты помни свою любовь. Не забывай никогда, — напутствовала она меня и медленно растворилась, все равно как Людочка, когда она приходила ко мне в моих снах.

Я проснулся. Сердце стучало как колокол. Не знаю, почему, но вдруг отчетливо почувствовал, что вчера действительно видел тетю Олю в последний раз.

Долго лежал без сна, вспоминая юность и мою любимую Людочку. Было горько оттого, что в этот мой приезд так и не удалось навестить ее могилку. Ведь я не знал, когда теперь попаду в родной город. Но, был уверен, что в этом году в Харькове уже не буду.

И снова сморил сон. На этот раз приснилась тетя Дуся. Она слащаво улыбалась. Впервые она была мне откровенно неприятна.

— Ты помнишь мою Милочку, Толик? Она и есть Людочка. А все остальное — твои выдумки, — изложила она странную мысль, — Твоя хитрая жена это знает, а потому никому не смотрит в глаза, иначе все догадаются, что она скрывает от тебя. А ты ее защищаешь. Ты такой же дурак, как и дядя Петя, царство ему небесное, — закончила она и также, как чуть раньше тетя Оля, медленно растаяла.

Я проснулся и больше так и не уснул, обуреваемый противоречивыми мыслями. Жаль, что не вышел попрощаться с тетей Дусей, когда она уезжала в свою Покотиловку. Я уже не сомневался, что и с ней мы больше никогда не увидимся. Но, после того, как она выступила союзницей матери в деле, которое ее никак не касалось, мне не хотелось ее видеть.

Утром мы стремительно собрались и были готовы к отъезду в аэропорт. Только что проснувшийся озабоченный Володя и мрачные родители, похоже, готовились нас провожать, тем более, что аэровокзал был в получасе езды от дома.

— Не обижайтесь, если что не так. Мать — кривая мельница. Сегодня поругает, завтра приголубит, — прощаясь с нами, косвенно извинилась мама за вчерашнее.

Увы. Это не прибавило настроения, и я как всегда с нетерпением ждал момента, когда окончится томительная процедура прощания.