Буран — шедевр СССР

И вот уже самолет пошел на посадку, надолго нырнув в облака. Мы вынырнули из них почти у земли — внизу уже были видны аэродромные сооружения. Москва встречала нас моросящим дождем и прохладой — было не выше четырнадцати градусов. Я впервые пожалел, что мы прилетаем в Москву, а не улетаем отсюда.

— А где подарки? — встретила нас теща. «Кто про что», — невольно подумал с досадой.

Глава 8. Коллеги и гости

— Где ты так загорел? — с утра этот вопрос сослуживцев преследовал меня повсюду, где бы не появился.

— В Казахстане, — отвечал вполне серьезно, поскольку и сам чувствовал, что после нескольких лет службы в пустыне стал загорать еще ранней весной, когда солнце едва-едва начинало пригревать землю, местами еще скрытую под потемневшим оседающим снегом.

— Что ты там делал в праздники? — удивлялись коллеги, еще не привыкшие к моим шуткам.

— Выбирал место для новых площадок, — сообщал «новость», которая поражала даже тех, кто, как и я, не верил заявленным Генеральным срокам реализации новой программы.

— Иди ты! — совсем как Шурик Шашев отреагировал на новость Леня Мокшин, — Уже до этого дошло?

— А ты как думал. Генеральный так и приказал — к празднику Победы выбрать площадки для испытаний новых изделий.

— Ну и где выбрали? — поинтересовался Леня.

— В Баку.

— Где?!

— Леня, ты, что плохо слышишь? В районе Баку. Там и керосин намного ближе, и трасса над морем пройдет. Спасаемые блоки будут приводняться, как у американцев.

— Что прямо в Казахстане выбирали Баку?

— Почему прямо в Казахстане. Слетали на два дня в Азербайджан. Были и еще варианты — Дальний Восток, Монголия, Китай, Индия.

— И туда летали?!

— А как же. Выбирать, так выбирать, — ответил под дружный смех сослуживцев, понявших и оценивших шутку.

О своем путешествии в Харьков рассказал лишь Кузнецову.

— А я летом снова в Молдавию поеду, — поделился своими отпускными планами Владимир Александрович, — Давно туда езжу. Нравится мне там. Народ веселый. Хитроватый, правда. Каждый норовит надуть. Но, как только понимает, что изобличен, радуется вместе с тобой. И тут же задумывает очередную пакость. А рынки у них замечательные. Только входишь с канистрой, все наперебой приглашают пробовать свое вино. У одного попробуешь, у другого. Так напробуешься, что покупать не надо. Можешь, хоть у всех перепробовать и ничего не купить. И никто не обидится. Дня два-три можешь попить бесплатно. Но больше не дадут. Покупай без пробы. Дураков нет. И фрукты там дешевые и вкусные.

— А когда у вас отпуск?

— По графику в июле.

— А если работа начнется?

— Что ты, Толя? Настоящая работа начнется только после правительственного постановления. А пока все это не работа, а мышиная возня. Так что успею отдохнуть. Думаю, раньше осени ничего не будет, — «обрадовал» Кузнецов.

И потянулись унылые будни. Любой рабочий день был похож на предыдущий и ничем не отличался от последующего. Дни-близнецы складывались в месяцы-близнецы, а из них формировались годы-близнецы, о которых ничего не расскажешь, поскольку по прошествии времени все слилось в огромную серую массу, причем настолько, что невозможно установить, когда же происходило то или иное событие — такое же серое, как и те однообразные дни.

А день начинался с нервотрепки. Ежедневно, стоя на автобусной остановке, мы с женой тревожно поглядывали то на часы, то на номера подходящих друг за другом автобусов. Увы, наш «пятьсот шестьдесят пятый», как всегда, опаздывал. Наконец, он торжественно подплывал, заполненный до отказа, покосившийся на один бок от перегрузки. С трудом открывались его двери и откуда вываливались три-четыре человека. Нет, они не сходили на нашей остановке — они лишь выпускали одного-двух ненормальных, по незнанию или по недомыслию севших в этот «междугородный» автобус. Мы стремительно вскакивали на «освобожденные» случайными пассажирами стоячие места и мгновенно попадали в плотные объятия толпы. Она сжимала настолько, что невозможно было шевельнуть ни ногой, ни рукой. Оставалось лишь отдаться на милость этой страшной человеческой массы, безвольно колышущейся вместе с автобусом и грозящей в любую минуту раздавить нас могучими силами инерции.

— Вошедшие пассажиры, передавайте на билеты! — периодически раздавался безнадежный призыв кондуктора, заблокированного на своем законном месте и не имеющего никакой возможности повлиять на ситуацию.

— Чем?! — часто отчаянно вопрошал только что вошедший пассажир, стиснутый мертвой хваткой. И его отчаянное «чем» почти всегда вызывало дружный смех проснувшейся толпы, страдающей в этой давке аж от ВДНХ.

— Колхоз «Соревнование», — объявлял, наконец, кондуктор. Автобус въезжал в Подлипки и тут же останавливался на остановке. Здесь выходили полторы-две дюжины «колхозников» и устремлялись в сторону новеньких корпусов ЦНИИМАШ.

И лишь один из постоянных пассажиров рейса неспешно направлялся в противоположную сторону — к стеклянным теплицам колхоза. Это баба Матрена. Она жила в нашем доме и ежедневно ездила на работу в колхоз. Она была настоящей колхозницей, хотя и с московской пропиской. А ее память сохранила чистую, с хрустальной водой речку Ичку и непростые времена создания первых колхозов. Ичка — река ее детства, кишащая рыбой и раками, а ныне упрятанная в трубу, проложенную под Ярославским шоссе в районе МКАД, и несущая в Яузу лишь масляные разводы и мусор из огромного гаражного комплекса, потеснившего леса Лосиного Острова. Из колхозов же, возникших в этих местах, остался тот единственный, где она работала вот уже несколько десятилетий.

Сошли люди, вроде бы немало людей, но это лишь давало возможность чуть переместить затекшие ноги и, протиснув руку, почесать давным-давно страдающий нос.

— Передавайте на билеты! На конечной вас ждут ревизоры! Готовьте денежки на штраф! — снова подавал голос кондуктор, но теперь его игнорировали молча, поскольку близился конец нелегкого пути. Иногда ему удавалось встать и тогда он ужом протискивался сквозь потерявшую прежнюю плотность толпу, «обилечивая» несознательных пассажиров.

— Автобаза, — объявлял кондуктор. Если мы опаздывали, это была наша остановка. И мне предстоял полукилометровый кросс до проходной. Если не опаздывали, ехали дальше.

— Следующая остановка «ЦНИИМАШ», — доносился голос кондуктора, и мы с женой энергично пробивались к выходу. Отсюда путь до проходной чуть длинней, но он нам нравился. Мы шли по тротуару вдоль сплошного забора из штакетника. А за забором, в глубине участков, утопали в садах небольшие бревенчатые домики жителей Подлипок. Вдоль улицы — тенистая аллея из раскидистых деревьев. На такой улице не хочется никуда спешить. И мы не спешили.

Иногда не успевали пробиться к выходу. Тогда ехали до остановки «Дворец культуры». Оттуда кратчайший путь до проходной. Но нам — жителям мегаполиса — он был не интересен.

И вот я на проходной. Нет проблем, если добрался вовремя. Но, бывает, что до начала рабочего дня еще пять минут, а меня уже записывают в список опоздавших. Доводы, что через две минуты буду на рабочем месте, никого не интересуют.

Не теряя времени, срываюсь с места. Весь в мыле, врываюсь в кабинет Бродского.

— Эмиль Борисович, здравствуйте. Меня записали на проходной как опоздавшего. Я опоздал?

— Здравствуйте, Анатолий, — смотрит на часы Бродский, — Нет. Еще две минуты, — тут же набирает номер телефона проходной, — Это Бродский. Вычеркните Зарецкого из списка опоздавших. Он стоит передо мной уже минуту, а рабочий день еще не начался. Все, Анатолий. А что случилось?

— Да опять автобус ходит через пень-колоду. Еле успел добежать до проходной.

— Выходи раньше.

— Это не влияет. Буду дольше стоять на своей остановке, а результат все тот же.

— Ездий электричкой.

— Попробую, конечно. Но, электричкой выходит вдвое дольше.

— Зато стабильно.

— Учту, Эмиль Борисович.

Выхожу в коридор. Двое дежурных с красными повязками записывают опоздавших. Среди них вижу несколько женщин, которые вовремя прошли проходную, но спокойно шли весь путь до здания, а потом ждали своей очереди у лифта. Я обогнал их уже давным-давно. Но, я не опоздал, а их участь еще будет решать Бродский, когда ознакомится с докладом дежурных. Если бы их записали на проходной и не вычеркнули, как меня, то опоздавшие автоматически лишились квартальной премии. Здесь Бродский бессилен. Дисциплина.

Отдышавшись от утренней гонки, как всегда, обнаружил, что на рабочих местах не более половины сотрудников, да и те заняты отнюдь не работой.

Всех начальников и ведущих инженеров уже видел в приемной Бродского. Они ждали начала «пятиминутки», которая, как правило, продолжалась от сорока минут до часа. Коллектив, оставшийся без надсмотрщиков, как обычно, использовал это время с максимальной пользой для себя. Девушки, разложив прямо на столах множество хитроумных принадлежностей и образовав живую очередь к большому зеркалу за шкафами, занимались самым важным делом — совершенствовали внешность, данную от природы. Женщины среднего возраста, собравшись группкой, рассматривали и комментировали выкройки из какого-то журнала мод. Кроме меня, мужчин в комнате не было. И я вышел в коридор, дабы не быть «белой вороной».

Коридор пуст. Зато из туалета доносились мощные раскаты смеха. Неожиданно дверь раскрылась и вместе с клубами табачного дыма в коридор выплыла веселая толпа сослуживцев, обсуждая на ходу последний из анекдотов, рассказанных Колей Корженевским — большим мастером по этой части. По свежим следам пересказали кое-что и мне. Посмеялся со всеми.

Вместе с молодежью отправился в архив за документацией. К окошечку попал одним из первых. Передо мной лишь два майора в летной форме. Зато за мной мгновенно выстроилась огромная очередь, заканчивающаяся где-то в средине коридора. Один из майоров показался знакомым. «Где-то его видел. Кажется, из военной приемки. Точно. Появился на последнем изделии почти перед пуском. Правда, тогда был капитаном. Растут люди. Как же он здесь оказался?» — соображал я, нахально, в упор, разглядывая майора. Он тоже несколько раз с интересом взглянул на меня, — «Не узнает. Разве меня теперь узнать? Там я был в форме, да еще на виду. Все меня знали».

— Привет. Давно из Тюра? — решил облегчить его участь и заодно развеять свои сомнения.

— Привет. Неделю назад, — ответил майор. «Угадал», — почему-то обрадовался я.

— Ну, и как там?

— Как всегда, жарко.

— А здесь, что делаешь? В командировке, или уже перевелся куда?

Майор с удивлением посмотрел на меня, а я вдруг отчетливо понял, что никогда не был знаком с этим человеком. Он же, похоже, мучительно пытался вспомнить меня и обстоятельства нашего знакомства.

— Ты что к космонавту пристал? — раздался сзади тревожный шепот Корженевского. «Да это же Климук!» — мгновенно вспомнил майора, и мне тут же стало ясно, где я мог его видеть, — «Кошмар! Ладно, держим марку», — решил про себя.

— Не мучайся, не вспомнишь, — успокоил Климука, — Я тебе Н1 показывал на сто десятой. Жаль, загубили такую ракету.

— А-а-а, припоминаю, — заулыбался Климук. «Что ты можешь припомнить? Не показывал я тебе ничего. Кому угодно показывал, но не тебе», — размышлял я, соображая меж тем, как выйти из щекотливого положения, — Да-а-а. Действительно, хорошая была ракета. Красивая. Жаль, не пошла. А ты где сейчас? Все там же? — неожиданно помог космонавт.

— Нет. Уволился из армии по болезни. Сейчас здесь работаю. Тебя увидел, сразу в Ленинск захотелось. Два года уже не был. Тянет. Потому и спросил. Извини, если что не так.

— Ерунда. Кстати, на днях снова туда лечу.

— Счастливчик. Ну, привет Тюра-Таму.

— Непременно, — улыбнулся Климук, пожал руку и начал заказывать документы.

— Ну, ты даешь, — обалдело произнес Корженевский, едва военные вышли из архива, — Ты действительно с ним знаком?

— А как же, Коля. И не только с ним. Они все приезжали к нам смотреть новую ракету. Я им проводил экскурсию. Вез на башню — на самую верхотуру, а потом вел вниз по лестницам с площадки на площадку и рассказывал. А в заключение катал на тележке вокруг хвостового отсека — показывал вид на двигатели снизу.

— А-а-а. Ну, тогда понятно, — успокоился Коля, — Надо же! — непонятно чему долго удивлялся он.

А в отделе — все та же идиллия. В комнате пахло как в смешанной курилке — к нежным ароматам дорогого парфюма добавлялись густые запахи дешевого табака и водочного перегара. Перегаром тянуло из угла, где отходил после вчерашнего Леня Мокшин.

Народ уже не слонялся без дела, а занял рабочие места и разложил документацию, принесенную из архива молодыми сотрудниками. Но, разговоры по-прежнему не походили на деловое общение. Говорили о чем угодно: о вчерашнем фильме, о футбольном матче, о прошедших праздниках, о делах семейных. Да мало ли, о чем. Но только не о работе.

Потешил публику и я — рассказал о своей встрече «с давним другом по Тюра-Таму» — космонавтом Климуком.

— Он действительно тебя узнал? — туго соображая, с интересом спросил Леня.

— Он бы и тебя узнал после вчерашнего, — ответил под общий смех сотрудников.

— А что было вчера? — полюбопытствовал Леня, вызвав взрыв смеха.

Но, тут дверь открылась, и в комнате мгновенно наступила звенящая «рабочая» тишина. Все дружно склонились к предусмотрительно раскрытым на нужной странице документам, имитируя напряженный интеллектуальный труд. Увы. Поздно. Начальство не обмануть.

— Зарецкий! Все публику развлекаешь? Даже от Бродского ваш хохот уже полчаса слышно, — сходу навалился на меня Мазо.

— Вы мне льстите, Анатолий Семенович. Я лишь выдал заключительный аккорд. А так мастеров разговорного жанра здесь и без меня хватает.

— Еще раз замечу, получишь выговор. Клоун.

Это уже слишком.

— Извинитесь, Анатолий Семенович!

— С какой стати? Вы нарушаете дисциплину, а я еще должен извиняться?

— Если я нарушил то, чего здесь нет и в помине, докажите и накажите. А оскорблять подчиненных никто вам права не давал.

Грохнув дверью, Мазо выскочил из комнаты. А я тут же начал собирать свои пожитки.

— Толя. Не горячись. Все уляжется, — успокаивал Кузнецов.

— Владимир Александрович, я в армии не допускал оскорблений в свой адрес. Там это гораздо сложней — там некуда деться. А здесь. За что мне держаться?

Вошел взвинченный Мазо.

— Зайди к Бродскому, — буркнул он мне и сел за свой стол.

— Анатолий, что у тебя там с Мазо? — сходу спросил Бродский, едва вошел в его кабинет.

— Пустяк, Эмиль Борисович. Пошутил. Люди рассмеялись. Вошел Мазо и обозвал клоуном. Я это воспринял как оскорбление и попросил извинений. Вот и все.

— Ладно, я с ним поговорю. Есть у него эти армейские замашки.

— Здесь не армия. Если не извинится, я у него работать не буду.

— Не горячись, Анатолий. Извинится. Пошли к Шабарову. Он ждет, — неожиданно пригласил Бродский. «Неужели и Шабарову нажаловался?» — удивился я.

Но у Шабарова ждало персональное поручение. Заместитель Генерального вручил мне какое-то приглашение, выписанное на его имя.

— Поучаствуйте в конференции вместо меня. Если будет что-то интересное, доложите. Вопросы?

— Мои полномочия.

— Только наблюдайте. Тема — наша, но в дискуссию не ввязывайтесь. Вот собственно и все ваши полномочия.

По секрету сообщил Кузнецову, что три дня буду в Институте космических исследований на конференции по многоразовым изделиям. Мазо о поручении Шабарова решил не информировать.

С утра отправился на конференцию. Добрался за час, несмотря на то, что ехать пришлось через весь город. Едва подал свое приглашение в окошко бюро пропусков, оно тут же закрылось, причем с такой скоростью, что даже не успел отдать паспорт. Зато из дверцы вышел мужчина с кожаной папкой и подошел ко мне.

— Здравствуйте. Пожалуйста, пройдемте со мной, — пригласил он.

— А пропуск? — спросил больше по инерции.

— Вас пропустят без пропуска. А это вам, — подал он папку.

— Спасибо.

Мы свободно прошли мимо контролеров, поднялись на второй этаж и вошли в пустой кабинет.

— Подождите, пожалуйста, здесь, — попросил сопровождающий.

Я устроился в мягком кресле и раскрыл папку. В папке лежало мое приглашение, материалы конференции, блокноты, ручки, календарики и все, что обычно лежит в подобных папках.

— Здравствуйте. Вы Шабаров? — спросил вошедший мужчина весьма солидного вида, вежливо протягивая руку.

— Увы, — ответил ему, разведя руками и не подозревая, что такой очевидный ответ может быть воспринят как положительный.

— Очень рад, что вы уделили внимание нашей конференции. Что ж, пойдемте, — пригласил он, и мы вошли в небольшой зал, где стояли несколько генералов и штатских, среди которых узнал руководителей солидных организаций нашей отрасли, — Это президиум. Пожалуйста, — сделал он приглашающий жест рукой и удалился.

Я остался стоять там, где меня оставил сопровождающий, не зная, что делать дальше. Публика меж тем с интересом меня разглядывала. А я вдруг с ужасом осознал, что все эти люди, скорее всего, принимают меня за Шабарова, которого они вряд ли хорошо знают лично, но, безусловно, наслышаны о его стремительной карьере.

— Товарищ Шабаров? — подошел ко мне один из генералов, — Рад с вами познакомиться. Не ожидал, что вы так молоды.

— Я не Шабаров, — разочаровал генерала, — Евгений Васильевич поручил мне поучаствовать в конференции. Не думал, что меня примут за него.

Генерал тут же отошел к своим коллегам. Они вполголоса принялись что-то обсуждать. К их разговору присоединились несколько штатских. Говорили, очевидно, обо мне. Наконец один из них подошел.

— Так вы не Шабаров?

— Увы.

— А кто?

— Зарецкий. Референт Шабарова, — представился я «липовой» должностью, чтобы хоть как-то объяснить свое присутствие среди столь важных руководителей, назначенных в президиум конференции.

— Понятно, товарищ Зарецкий. Извините за недоразумение, но вам придется пройти в зал. Место в президиуме — персональное, для Шабарова. Не забудьте зарегистрироваться. С интересом ждем вашего выступления на конференции, — озадачил он.

Я прошел через указанную им дверь в вестибюль, где толпились рядовые участники конференции. Подойдя к столику регистрации, обомлел — на меня с удивлением смотрел мой однокурсник Андрей Корчагин.

— А ты что здесь делаешь? — вместо приветствия спросил он.

— Судя по всему, участвую в конференции. А ты?

— Судя по всему, вас регистрирую. Ты от какой организации?

— ЦКБЭМ, — ответил я, подавая свой пригласительный. Андрей в недоумении уставился в документ.

— Кто это тебе дал?

— Там вроде бы написано разборчиво.

— Лично дал?

— А как еще? Андрюша, в чем проблема?

— Это персональное приглашение для членов президиума. Тебе надо в президиум. А что ты делаешь в ЦКБЭМ, если тебя знают такие люди?

— Из президиума, Андрюша, меня уже попросили, когда выяснилось, что я не Шабаров. А в ЦКБЭМ работаю после увольнения из армии. Шабаров мой начальник.

— Ладно, позже поговорим, если удастся, — завершил мою регистрацию капитан Корчагин.

К сожалению, поговорить нам в тот раз так и не удалось. Среди участников конференции его не было.

Конференция оказалась так себе. В обзорных докладах «ученые» обобщили и систематизировали всё, что давным-давно было опубликовано в отраслевом журнале «Вопросы ракетной техники» и даже в открытой печати. Во всех секциях обсуждали одно и то же — американскую программу «Шаттл». В первый же день решил, что с меня хватит. Ничего нового здесь невозможно услышать в принципе. А потому записался сразу в несколько секций с тем, чтобы не ходить больше никуда.

А дома ждал сюрприз. На пороге встретила улыбающаяся Валя-Валентина. За два года она лишь похорошела. В серой майской Москве ее загар казался экзотикой. К тому же за время работы на телевидении она, похоже, приобрела профессиональные навыки ухода за собой. В общем, передо мной стояла куколка. И эта куколка, я чувствовал, была по-прежнему неравнодушна ко мне.

Да-а-а. Этот сюрприз похлеще моих шабаровских приключений на той нелепой конференции. «Бог с ними, с многоразовыми изделиями американской ракетной техники. Устрою себе завтра выходной», — решил, глядя в сияющие глаза красивой женщины, которую однажды, много лет назад любил.

— Ну, здравствуй, профессор, — обняла и расцеловала меня Валя-Валентина, а я стоял, как болванчик, не в силах произнести ни слова — позади Валентины в проеме двери своей комнаты стояла оторопевшая теща и в упор смотрела на нас недовольным взглядом.

— Все Татьяне расскажу, — наконец проворчала она.

— Тетя Тоня! Мы же с Толиком давние друзья, — удивленно обернулась к ней Валя.

— Знаем мы таких друзей. И мужу твоему расскажу, если приедет, — не унималась теща.

— Так-то, Валя-Валентина. Жесткий контроль. Покой нам только снится, — наконец хоть что-то смог сказать я.

— А ты откуда такой нарядный? — уже не обращая никакого внимания на тещу, потащила меня в большую комнату Валя, — Красавец, — прокомментировала она мой внешний вид, оглядев со всех сторон.

— С конференции. Сегодня первый день. Еще завтра и послезавтра.

— Что за конференция?

— Да так, ерунда. Заместитель Генерального поручил поскучать три дня в Институте космических исследований. Завтра не пойду. Устрою выходной.

— Да-а-а. У тебя, судя по всему, все в порядке.

— Как сказать, Валя. Не все так просто. Воюю, как всегда. Ты-то как?

— Да вот еле тебя разыскала. Бросил одну среди песков. Обещал зайти перед отъездом, да так и не зашел. Два года тебя искала. Представь, мы уже два года с тобой не виделись. Бред, как ты говоришь.

— Это точно. Все же, ты-то как?

— Работаю диктором с твоей легкой руки. Уже веду свои передачи. Не так давно, например, вела концерт Розы Рымбаевой. Ее у нас открыли — в Джусалах. Голос — чудо. Привезли к нам, отмыли, приодели. Я ей часть своих платьев отдала. Спела у нас, отправили в Алма-Ату. Теперь гремит на весь Союз. Так что работа интересная. Но это только работа. А так — тоска. Представляешь, Дёма с Рыжей уехали. Его приняли в военно-дипломатическую академию. Одни мы остались. Ну, ничего. Вот сейчас сдам все за четвертый курс. Еще годик, и юридическое образование в кармане. Тогда приеду к тебе жить. Не выгонишь?

— Ну, Валька, ты даешь. Живи, сколько хочешь. Только договаривайся сама, как в Харькове. Я-то здесь в примаках живу — на птичьих правах. Да и обложили со всех сторон, сама видела.

— Слушай, пошли в лес сходим. Он же у вас вроде рядом, тетя Тоня сказала.

— Валечка, это уже только с Татьяной, иначе будут неприятности.

— А может, надо, чтобы они были? — вдруг шепотом спросила Валя и так посмотрела, что сердце вдруг сжалось от невыразимой тоски. Перед глазами неожиданно возник образ Людочки, на фоне которого Валя, при всем своем совершенстве зрелой женщины, необратимо потускнела.

— Валечка, устал от всего этого невыносимо, — ответил вполголоса.

А потом рассказал ей о нашем путешествии в Харьков и о выступлениях матери, которая все никак не успокоится и пытается активно вмешиваться в мою личную жизнь.

— Так тебе и надо. Твоя мать — мой союзник. Я довольна. Приеду в Харьков, вынесу ей благодарность.

— И ты против меня?!

— Я за тебя, Толик. Только ты этого не понимаешь. Поймешь, но будет поздно. Время уйдет безвозвратно.

Наконец пришла с работы Таня. Женщины встретились, как лучшие подруги, а Таня смотрела на Валю с неизменным восхищением. Вскоре они ушли поболтать на кухню. Вокруг кухни тут же кругами заходила любопытная теща. Чуть позже туда перебралась и Светланка. А я остался в гордом одиночестве и в растрепанных чувствах.

— Толик, собирайся, идем в лес! — неожиданно скомандовала жена. Что ж, в лес, так в лес. Валю можно понять — после пустыни в лес тянет, как магнитом.