Спаси меня грехом

— Хули ноем-то?! Ты всего лишь стукнулся об стул, выражаясь твоим языком!

Я собираюсь добить его прямо здесь, решить все проблемы. Кровь пачкает поло и кучку сорняков, что недавно отбросила кошечка. Удары наносятся чаще, превращая рожу в ничто, до отключки совсем немного, но меня вдруг оттаскивают назад, нагло дергают, и я озираюсь, тут же видя Мориса, который недовольно ворчит:

— Угомонись. Ты ее перепугал. Какого хрена творишь такое перед девушкой?! Хотя бы в сторонку бы отошел.

А?...

Я быстро моргаю, не отпуская сектанта, и метаю взгляд на Френсис. Она в руках Альмы. Прижимает к ее груди лоб, морщится и... мелко колотится. От этого в груди колет до онемения. Ей его жалко? Урода, который причинил боль? Реально?! Что они все несут? В чем гребаная драма?!

Перебарываю себя и встаю под симфонию булькающего кашля мужика. Он переваливается на бок, харкая выбитыми зубами. И все, на что меня хватает — командные пара слов.

— Френсис, пойдем. Мы уезжаем.

Альма расширяет глаза, оглядывая меня, как конченого дебила, и недоумевающе раскрывает рот в шоковой усмешке. Не перестает гладить девушку, отчего я кривлюсь в приступе неразберихи, повторяя четче:

— Френсис, поехали, я тебя отсюда увожу...

Она сжимается еще пугливее и... шагает от меня.

— Флойд, ты придурок, — шепчет Морис, потирая глаза, — Поверь, разгребать это будет сложно...

— Френсис, пошли со мной, — игнорирую я, чеканя обувью в ее сторону, однако кошечка судорожно отдаляется, прячась за Альмой, что приколачивает меня к земле и заставляет закричать в искреннем неведении, — Что?! Почему?! Блять, он избил тебя, а ты все равно предпочтешь это место мне?! Какого хрена вообще в твоей голове?! Тут опасно!

Я ненавижу это.

Я ненавижу ее ебаную реакцию!

— Флойд, успокойся, — уже злобно выдавливает Морис, прикасаясь к моему плечу, и я рвано шевелю торсом, чтобы скинуть хватку, — Она не сядет в твою машину после... такого, черт возьми. Я поддерживаю идею закопать этого выродка и поступил бы точно так же, но, матерь Божья, не на ее глазах!

Я их не понимаю. Если бы Гектора побили, во мне бы страх не разросся. Я бы исключительно поблагодарил. Они прикалываются надо мной?!

До ушей доносится случайный всхлип. Кошечкин. Я никогда бы не представил, что в мире будет существовать звук, который приведет меня в глубинное горе, раздерет на части. У самого дыхание сбивается, а ярость не прекращает разъедать вены — все путается и лопается. Я произношу через зубы снова, в последней попытке, не догоняя, почему, сука, вынужден умолять.

— Френсис, пошли со мной, или я уезжаю и больше не приеду. Это ненормально. Тебе безопасность гарантируют, а ты решаешь торчать в отстойнике.

— Господи, ты еще и тупой мудак, — стонет Морис, сжимая переносицу, а Альма так вообще таращится на меня в абсолютном осуждении.

Девушка не выходит. Даже не колышется в сторону согласия. Я гримасничаю и вскидываю окровавленными руками, фактически выплевывая:

— А знаешь что?! Ну и пошло оно нахуй! Сиди в секте до старости. Я, ебаный в рот, старался, но ты все равно хочешь быть в кругу поехавших фанатиков. Желаю удачи!

И я разворачиваюсь на пятках, ругаясь еще тысячу раз, уходя прочь. По пути со всей дури пинаю урода на земле: он мычит и стонет от дикой боли, а это раздражает, так что помогаю, блять, захлопнуться! Ездил, носился, цветы дарил, заботился, все мысли в ней двадцать четыре на семь. Что взамен?! Нихера! Не маленькая уже, возиться незачем. Нравится молиться камню?! Пусть молится.

Я к этому цирку вновь не подойду. У меня есть дела поважнее.

Глава 10

Когда я уезжал из секты, у меня было странное ощущение. Словно к душе прицепили гантели, и их вес увеличивался по мере расстояния. Я жмурился и пытался растереть центр груди, чтобы избавиться от ноющей боли, но ничего не вышло.

Альма с Морисом промывали мозги: помчались следом и завалились в квартиру. Трещали бесперебойно о том, как накосячил, пока мой рот был занят виски.

— Флойд, Господи, подумай глубже! — доказывала подруга, которой я ничего не мог возразить, ведь это невежливо по отношению к Морису, — Она мира нашего не знает, с ней аккуратность важна, а ты сцены кровавые разворачиваешь, орешь. Разве Френсис заслужила криков?

Я смотрел в сторону, ненавидя то, что меня отчитывают. Молчал и ждал, когда лекция «как стать пай-мальчиком» кончится. Они делали только хуже: наседали морально, отчего я сильнее желал отстраниться, не закрыть, а заколотить двери этой темы отбойным молотком. Потому что, как мы выяснили часами ранее, ситуация мне неподвластна. Я не могу остановиться в серой зоне, наблюдать побои и бездействовать. Но Френсис, похоже, хочет именно этого: чтобы ее синяки игнорировали. К чему были те слезы? Тот страх? Слушать Сраллю и соглашаться с ущемлением — да, нормально. Увидеть, как тебя защищают — нет, невыносимо. Мне не близка эта идиотская логика и близка не станет. Я не чувствовал себя виноватым и не понимал, почему от меня требуют раскаяния.

Вы знаете, мир объясняется довольно элементарно. Есть два типа людей: те, кто стреляют без сожаления, и те, кто извиняются за полученную пулю. Я из первого типа, а Френсис из второго. Мы полярны друг другу, что было очевидно с первой встречи. Она всегда будет видеть проповедника Дика и отца святыми, а меня монстром — только лишь потому, что не ношу белое. Такой, как я, не нужен ей. А мне не нужна она. Все.

Уход друзей стал лучшей частью дня. Альма продолжала сетовать в пороге, ведь не получила никакого ответа на все попытки «вразумить». Морис смотрел более снисходительно. Он добавил перед тем, как выйти за дверь с девушкой:

— Позвони, если нужно будет поговорить. Или помолчать.

Я закатил глаза и закрыл за ними замок, после чего быстро принял душ. А потом... уснул. Со мной такое редко случается: даже если ложусь в пять утра, все равно встаю в девять-десять и днем не засыпаю. Это мешает рабочим моментам. К тому же я не люблю пропускать жизнь — она у нас всего одна. Но тут накопилось. Усталость и нервы смешались между собой, чтобы вырубить организм на шесть часов. Когда распахнул веки, потерялся. Вокруг темно, все запуталось. Через две секунды память восстановила минувшее утро, и в груди снова завертелся ком тревоги. Внутренний груз усилился: к нему добавилась неожиданная тоска. Я ощутил себя каким-то ужасно несчастным и частично осознал, какую дурь наворотил.

Потому запихнул себя в джинсы, натянул худи и сел в Мустанг, совсем скоро покинув город. Мы договорились встретиться в час ночи, и да, я выдал басом, что больше не приеду, но, возможно, Френсис захочет проверить. Конечно, я не переставал злиться. Не переставал недоумевать. Клясться себе, что она для меня — никто. И все же сердце знало лучше: оно заставляло давить по газам, дабы не опоздать.

Спешка оказалась ни к чему. Пробираясь сквозь кусты, шагая к сараю через полотно душной ночи, я лишь получил присутствие цикад. Стоял там, на «нашем месте», около белых амбарных дверей, и корил себя за ошибки. Френсис действительно незачем приходить: я сам поставил между нами точку, размером с три ультрамассивных черных дыры. Глупо было надеяться на встречу.

Стучаться к ней в дом нельзя: подставлю перед родителями. Так что я вновь задался вопросом: забыть или добиваться. И, сжав кулаки, я решил для себя четкое: в последний раз попробую жить прежней жизнью, без нее. Если не получится, сражения отброшу. Приду или приползу, голову склоню и попрошу принять. А пока следовало вновь рискнуть стать тем, кто имеет всего две зависимости: никотин и кофе.

Никаких милых кошечек.

Той же ночью я купил билет в Партарину, где посетил аукцион на следующий вечер. Отрекся от девушки, сконцентрировался на стабильности, с которой все кристально ясно. Купил картину. Поужинал с давним знакомым в его уединенном пентхаусе на склоне. Подымил сигарой. Поплавал в бассейне. Потом, через два дня, прилетел в Нью-Хейвен. Снова работал. Проводил совещание. Много бегал. Один раз встретился с важными людьми за чашкой напитка на панамских зернах. В две ночи скурил два косяка. Был у бабушки. Смотрел фильмы. Взялся за новую книгу по менеджменту: прочел половину, хотя материал банальный для моего опыта знаний. Заблокировал контакты всех доступных женщин — не потому что порывался написать, а потому что не хотел, чтобы они писали мне. Заглянул к Митчелу. Мы поиграли в приставку и поели стейки.

Я пытался забыть Френсис неделю: ровно столько же, за сколько она меня очаровала.

У меня не получилось.

В каждой мелочи был намек на девушку. Я видел ее в толпе прохожих. Замечал цвет ее глаз в случайных вещах. Сравнивал голоса чужих женщин с ее красивым шепотом. Мечтал о совместном сне все семь ночей. Видел ее во снах. Чувствовал. Много думал и анализировал.

Кошмарно много скучал.

Время тянулось, словно проклятое, и я не понимал, как держусь, ведь это было безумно трудно. Мне казалось, что чем дольше мы не контактируем, тем выше шанс разорвать связь. Однако все вышло с точностью наоборот. Тяга к ней закрепилась намертво, превратив в мертвеца и меня: я не проводил ни одного часа без мыслей о кошечке.

Мне понадобилось четырнадцать дней от первого взгляда, чтобы признать чувства. В масштабах Вселенной это пустяки. Но для меня прошло не меньше года, и я измотался борьбой до истощения. В один из вечеров в загородном коттедже, наедине с собой, даже ощутил гребаную беспомощность в горле, отчего затошнило. Конечно, я не люблю Френсис, мы недостаточно близки для такого громоздкого слова. Однако совершенно определенно: она живет в моем сердце. И против этого, как лично убедился, нет противоядия.

Без понятия, каким чудом, но и злость к ней любая иссякла. Вернулась нежность — правда, в умноженном объеме. И появилось то, чего вообще не ждал: громадная вина, абсолютно терзающая и сметающая.

Я перекопал в памяти нашу последнюю встречу тысячи раз. Оценивал свое поведение... паршивое поведение. Нет, мне не совестно за побои — так козлу и надо, получил по заслугам. Но мне совестно за те крики. За то, что устроил расправу при ней, потому что она действительно не должна быть свидетелем жестокости — без разницы, какого вида свирепость и кто ее выдает, Френсис заслуживает наблюдать свет, а не тьму. Я расположил ее к себе, был трепетным, а потом порушил все за один миг. Расстроил и обидел. Вынудил плакать, что вообще полное мудачество. Ставил перед выбором, который ей пока что не по силам. Неправильно требовать от нее многого, девушка совершала прогресс, шагала навстречу, но это не означает, что она готова прыгать. Нельзя ожидать от кого-то травмированного чудодейственной разумности, я могу лишь предлагать помощь и быть последовательным — вот, в чем истина.

Я так же ощутил нечто неподдающееся толкованию: на передний план вышло не желание касаться, а желание быть поблизости. Больше не тянуло дрочить в дýше, а голову не забивали вариации поцелуев с ней. Единственное, что я испытывал — высокое чувство искренней преданности. Это сломало мозг.

Мне было бы достаточно просто дышать напротив нее, чтобы чувствовать себя полноценным. Эта правда была крайне тяжела для принятия.

Тогда на ум пришел очередной проеб: папаша девушки заметил засос, озвучил наличие отметки, а я еще и подтвердил причину ее появления. Каково было Френсис? Мерзко, полагаю. Я не уверен, что она чувствует ко мне симпатию, однако, если чувствует, факт недавнего «траха» должен был ощущаться неприятно. Но я ни с кем не спал. Трогал, пытался и все же прекратил. Изменой не считался бы и секс, ведь мы с Френсис не в отношениях, оба взрослые люди. Так или иначе, осадок в кошечке явно остался. Я кретин. Облажался по всем фронтам.

Френсис была слишком щедра ко мне: шла на уступки, доверяла и перебарывала противоречия, рисковала, дабы провести вместе пару часов. Я пренебрег ее смелостью, а потом исчез на неделю — хотя эти семь дней были необходимы, они помогли разобраться в себе и устаканить сложные вещи.

С чего я вообще решил, что она простит и откроется заново? Вероятно, банально привык получать желаемое, но с кошечкой так не работает. Она другая. С ней все иначе: гораздо тоньше и многограннее. Поэтому не имею представления, как исправить ошибки.

Тем не менее это вовсе не означает, что я не буду исправлять.

Сегодня, на восьмой день разрыва, мои руки написали записку. «Я очень виноват перед тобой. Пожалуйста, разреши выразить сожаление вслух. Этой ночью в 1:00, как обычно. Буду сильно ждать». Морис и Альма уже не посещают службы — они сочли это опасным для Френсис после инцидента, с чем абсолютно согласен. Так что пришлось послать... Патришу. Она была удивлена, но я не нашел человека лучше — ей можно доверять, секреты хранить умеет. Обозначил, кому и как нужно аккуратно передать бумажку, в подробности не вдавался, сразу же достал кошелек для оплаты услуги. Но девушка не взяла деньги, пробормотав:

— Вы и так хорошо мне платите, мистер Маккастер. Входите в положение, когда прошу. Поэтому не стоит. Мне нетрудно.

Ну, это на самом деле правда. Мероприятия проводятся раз в две недели, а Патриша работает шестнадцать дней в месяц — ведет учет, занимается «бухгалтерией», информирует о завершении того или иного процесса. Я отдаю команды, инструктирую. Она следит за готовностью ключевых пунктов. На совещаниях и брифингах, где сидят все сотрудники, достает папку и пересказывает итоги, благодаря чему я, поставленный в курс выполненных задач, могу легче и быстрее пройтись по дополнительным аспектам. Уже говорил: взять ее в доверенные лица было превосходным решением.

Так что она съездила в церковь, а потом отчиталась:

— Передала, дождалась, когда прочтет, и забрала. Никто не заметил.

Во мне прошлась волна волнения. Я опущу, что места себе не находил, шатаясь по кабинету туда-сюда в течение двух часов.

— Она... какие у нее были эмоции? — мой голос был сдавлен от страха отказа.

Патриша замялась, прежде чем выдохнуть:

— Смешанные. Как будто ей... неуютно, — это заставило прикрыть веки, одно только представление страдания в голубых глазах топтало сердце, но брюнетка добавила мягче, — Я не смотрела, что Вы написали, но, думаю, Френсис не откажется. Она прошептала мне: «Хорошо». Потерянно прошептала, и все-таки... да.

Кошечка промяукала: «Хорошо».

Она придет.

Господи, я реально не рассчитывал. Это не обещание о прощении, быть может, девушка хочет попрощаться, обозначить, что не нужен. Но я хотя бы увижу ее.

И я обязательно все изменю.

***

Френсис

Все двадцать лет жизни я не отличалась ловкостью. Когда тебе велено смотреть исключительно в пол, ты автоматически становишься неуклюжим. Так что это и произошло: поскользнулась на мокром полу, упала, ударилась об комод лицом. Синяк расползся молниеносно, хотя я растирала его пальцами сквозь зудящую боль. Родители поругали: в церковь вход открыт только тем, кто идеален. Поэтому послали на огород.

И кто бы знал, во что это выльется...

Я понимала, что Флойд не поверит в нелепые обстоятельства, но не ожидала встретиться с таким человеком. Он совершенно отличался от того, кого я знаю. Пришел в ярость, испепелив прежнюю деликатность. Это бросило в ужас, и я сразу подумала о том, что мама была права.

Она говорила о жесткости этого мужчины, но мое сердце было ослеплено симпатией, поэтому здравая оценка реальности не проводилась. Чего можно было ожидать от парня, который угрожал сжечь проповедника? Я просто хотела видеть его определенным образом, а потому обманулась. Он-то не нарекал себя ангелом. Это были мои мысли.

Я постоянно перепрыгивала через страх, чтобы оказаться ближе к Флойду, но, кажется, это все же было чрезмерно опасным занятием. Меня душил стыд за грехи, однако я оправдывала себя тем, что, возможно, ошибаюсь насчет мира, ведь мне известно только то, что говорит община. Они оказались правы: люди в городе погрязли в плесени. У нас мужчины не бьют друг друга, это запрещено. И если Флойд так легко набросился с кулаками на моего отца, что же он творит с неугодными женщинами? Я думаю, он бы убил меня, поведи я себя не так, как требуется.

Мне было необходимо подтверждение, что наши свидания безрассудны, либо подтверждение, что они нормальны, но я получила первое, и это было слишком горько. Он кричал на меня так, словно тотально разочарован. Выдал, что все кончено. Матерился. Я в курсе, что заслуживаю мужского осуждения и должна была приспособиться к подобному, но почему-то от Флойда это вытерпеть оказалось труднее.

Я не испугалась крови отца. Я испугалась того, что совсем не знаю парня. В этом тоже состоит странность, ведь во мне обязана присутствовать любовь к родителям, и я считала, что она есть, но тело не бросилось на защиту папы, хотя, если бы кто-то избивал Флойда, я бы попыталась оттянуть обидчика. Отец так и заявил, когда поднялся с земли:

— Вот значит как... даже не вступилась.

Он, видимо, хотел, чтобы я подралась с Флойдом за него... но я не смогла бы ударить парня, не умею и не хочу.

Предвещала, что накажут в доме. Однако папа выдвинул:

— Молодец, что не поехала с ним. В городе тебя бы били так, как он меня, ежедневно. А здесь, дома, ты в безопасности. Тут тебя любят. Запомни этот урок.

Я послушно кивнула и отправилась молиться, утерев слезы. Но ночью плач все равно душил. Душа скучала, несмотря на противоречия. И мне было горестно, потому что мы разлучились на века, хоть это и верно. Скоро ночь зачатия со Сраллей. Следовало концентрироваться на важном. Вроде бы хорошо, что все так обернулось, отвлекаться не на что. Однако... с Флойдом было прекрасно, пока не произошел кровожадный инцидент. Я не знала, как жить в серости, когда познакомилась с красками. Это было сродни пыткам: примиряться со своим грустным положением вновь.

Мы перекинулись парой фразой с Рахиль, одной из претенденток в жены для Сралли, и она прошептала, что проповедник наслышан о случившемся и совершенно огорчен мной. Я шатко спросила:

— Что это значит?...

Девушка самодовольно ответила:

— Это значит, что его терпение кончается, и все обернется бедой для тебя, но счастьем для меня, ведь я симпатизирую ему сильнее, чем Иффинг, пусть и меньше, чем ты.

Я не уверена, что на ее слова можно опираться, потому что в них звучит конкурентность, поэтому предпочла оградиться от темы. Им неистово хочется стать матерями в отличие от меня, и абсурдность состоит в том, что я все равно встаю первая на оплодотворение. Но так решено святым, а значит так нужно. Кто я, чтобы не соглашаться?

Тем не менее... мои глаза все равно искали особенные ботинки, когда находилась на проведи. У Флойда обувь всегда начищенная, будто новая. Я не определюсь, почему нуждалась в его визите. Вероятно, мне хотелось получить какое-то опровержение. Услышать, что он не поступил бы так грубо со мной. Осознать, что он погорячился. Это вряд ли бы что-то изменило: опять же, через две недели произойдет сближение со Сраллей. Однако мое нутро скулило по аромату парня. Мои уши ныли от недостатка хриплого голоса. Мое сердце рвалось от нехватки нашего контакта. Я будто превратилась в сборник несостыковок: одна часть меня нуждается во Флойде, а другая часть признает правоту общины сильнее, чем когда-либо прежде.

День за днем, солнце сменяло луну, звенели разные темы проповедей, уроки с родителями возобновились — я полностью отчаялась и перестала надеяться на его появление. Он говорил, что выполняет обещания, так что было бессмысленно молиться на обратное. Но на восьмой день... что-то изменилось.

Сегодня ко мне подошла девушка. Протянула записку. От знакомого почерка желудок свернулся.

«Я очень виноват перед тобой. Пожалуйста, разреши выразить сожаление вслух. Этой ночью в 1:00, как обычно. Буду сильно ждать».

Виноват... выразит вслух... будет ждать.

К горлу подкатил слезный ком: я обрадовалась посланию, не верила в него и, вместе с тем, его боялась. Смесь чувств ударила громом по голове, дезориентировала. Рот бесконтрольно прошептал:

— Хорошо.

А в организме творилось черт-те что. Я не знаю, буду ли в безопасности с ним. После того дня я правда больше не знаю. Было не по себе от догадки, что Флойд накажет меня за неповиновение. Что, если он назначил встречу ради этого? Изобьет или украдет? Тоже станет... оплодотворять? Иначе зачем я ему? Для дружбы? Он объяснял, что ничего не хочет, но... я сомневаюсь. Так быть не может: сначала дарит шоколад и воодушевляет ручками, а потом резко зовет с ним сбежать. Значит, цель у тех посиделок все же имелась: уговорить меня уехать в город. Зачем? Ему... одиноко? Он ищет новую компанию для душевных разговоров? Я не совсем подходящая кандидатура...

И я обязательно буду винить себя за глупость позже, но тоска по нему сильнее всего прочего. За эту неделю разрыва я поняла: даже если он и убьет меня — нестрашно. Ночь со Сраллей пугает меня куда больше, так что я предпочту умереть от ударов Флойда, нежели лежать под проповедником...

Я серьезно размышляю о своих предпочтениях?

Этот мужчина стал моим главным грехом. С ним и я стала грешницей высшего ранга. Было бы больше извилин в мозгах, не приняла бы приглашение. Но я слаба перед ним, абсолютно слаба. Чтобы он ни выкинул... все постараюсь понять. Потому что Флойд... Флойд сердцу дорог. Я впервые по кому-то скучала. Впервые так больно и сильно.

Вы его не видели, а если бы он перед вами предстал, все бы поняли. Я мало людей наблюдала — в общине скупое количество народа — но он самый красивый, он совершенный. И нет, прикипела я к нему не из-за внешности, его черты — всего лишь добивающий фактор. Я привязалась, потому что рядом с ним в груди все бушует и искрится. Потому что когда он смотрит на меня — а он всегда смотрит — по коже бегут мурашки. Потому что... это просто он. Здесь не подобрать объективной причины. Я им очаровалась еще тогда, когда тембр услышала, до встречи с лицом. Что-то щелкнуло. Поначалу напугало до побеления. А после превратилось в зависимость. Он мне нужен.

Поэтому я снова ускользаю из дома. Настенные часы на кухне показывают без пяти час. Опоздаю, и он уедет, но я не могла раньше — отец храпел тихо, то есть неглубоко уснул. Меня бы хлестали розгами сутки, если бы застукали за проступком. Надеюсь, Флойд не рассердится малой задержке... не покалечит сам.

Колени подкашиваются и велят развернуться, когда выхожу на улицу, освещенную луной и звездами. Сегодня не душно, почему-то прохладно. Ветер чуть колышет ночнушку, пока пробираюсь по степи, потупив взгляд. Кожа, нагретая одеялом, стынет, вынуждая подмерзать. Я дышу с перебоями, крайне тихо, и обнимаю себя покрепче. Тревожусь безмерно. Мешкаю. И все-таки дохожу до амбара, где замечаются его ноги — только от этого глаза слезятся. Ползунок трескает шкалу тоски.

Я останавливаюсь на расстоянии в три шага, одновременно мечтая прибиться к его телу и исчезнуть, ведь совершенно не представляю, что он мне предложит. Флойд явно изучает меня, скользит взглядом первые секунд десять, а после... шепчет несвойственным ему голосом, полным волнения.

— Я понимаю, что заставил тебя нервничать. Но ничего не поменялось, Френсис: никакого вреда не причиню. Пожалуйста... не надо меня бояться. Вся дрожишь.

Ну, вообще-то, я просто замерзла и соскучилась — в этом основная причина тремора. От его клятвенного тона переживания по поводу убийства рассеиваются. Поэтому пытаюсь унять реакцию на плохие погодные условия. Я и обувь-то не надела: родители начали прятать балетки по вечерам, будучи накрученными от событий. Так что ступни страдают особенно ярко. Их еще каким-то образом отряхнуть от пыли придется.

— Зайдем внутрь? — тихо предлагает, очевидно боясь принять отказ, — У меня не получится быть с тобой долго сегодня, прости, пожалуйста, я могу только объясниться, а потом нужно уехать: с работы позвонили, мое присутствие необходимо. У нас минут десять есть, кошечка.

Мой живот скручивается от расстройства, но я не злюсь на Флойда, хотя он звучит безумно виновато. У него есть свои дела, и мне приятно, что он, игнорируя неотложность, выделили время на разговор, ничего не отменил. Поэтому я иду к постройке, где мы скоро скрываемся от лишних глаз. Треск цикад остается за зданием, как и шелест кустов, погружая нас в надломленную тишину. Парень стоит напротив. Было бы хорошо залезть наверх, как мы и делали, однако с этим, похоже, сегодня не сложится. И он торопится, хрипло выкладывая уязвимые речи: