Спаси меня грехом

Мы поворачиваем на площадке, и зрению открываются распахнутые резные двери с дворецкими по бокам. А следом просторная комната с дорогущим интерьером. Но единственное, что в ней важно — круглое углубление в центре пола диаметром и высотой в три метра.

Я уже слышу звуки страха.

Я слышу звон цепей.

Зря Морис послушал Альму и разорвал наше сотрудничество. Мы были центром внимания вдвоем когда-то. Гости до сих пор интересуются, не вернется ли второй организатор. К сожалению, нет. Разве что если у друга кончатся отношения. Брюнетка считает сие действо людоедством. Она осознает мою правоту, пусть и частично. Но соглашаться не собирается. Выбрала не мешать и не осуждать. Ей главное, чтобы Морис не участвовал.

Я вежливо ускользаю от похлопываний по плечу, спокойно передвигаясь к центру холла, увешанного картинами с сюжетами казни. И вот они, герои представления: испугано дергают головы вверх, впиваясь в меня дикими глазами. А сказать ничего не могут: во ртах вставлены кляпы. Какая жалость...

По одной из их ног закованы в цепи, что уходят в площадку. И я торможу у стеклянного столбика с панелью управления: всего два тумблера. Первый отвечает за кандалы — цепь ослабляет натяжение, из-за чего эти особи могут спокойно передвигаться по арене, либо наоборот затягивается обратно, вынуждая стоять на месте. Второй рычажок поднимает платформу на уровень пола — но этим мы займемся под конец. Моя любимая часть.

Сегодня мужчина и женщина. Пятьдесят пять лет и сорок три года. У нее есть преимущество возраста, верно? Плюсом к этому, мужлан разожратый до беспредела. Применит ловкость и обойдет его. Возможно, сможет отсрочить смерть... на пару минут.

Я небрежно изучаю каждого, испытывая отвращение от эмоций мольбы, которая проступает через отчаяние. «Загубить жизнь своим детям — отлично. Отвечать за поступки — нет, не хотим» — в этом состоит их мышление. Можно ранить, но получать раны нельзя. Можно издеваться, но самим становиться объектом истязания — ни за что. Все, кто сюда попал, считают, будто ответственности не существует. И как хорошо, что есть такой Флойд Маккастер, который доходчиво, блять, вставляет мозги на место. Или вышибает их.

Было бы весело посадить туда родителей Френсис. Ну, так, просто к слову. Я бы наблюдал за боем с азартом, никак не решаясь, кого все-таки больше желаю застрелить в конце — мамашу или папулю. Они оба заслуживают три обоймы в бошки — хотя бы за то, что держат кошечку там, впаривая чушь.

Сальные макушки вздымаются в пущей панике, когда гости встают по периметру углубления, глазея вниз. То, что меня раздражает, о чем я не могу сказать вслух — публика в экстазе от ситуации. Это нас отличает. Я доволен происходящим, однако всегда держу в уме, какая болезненная история за этим стоит. Вероятно, всему виной дети ублюдков, которые регулярно плачут на подписании договора, изливая колючий опыт вновь и вновь. Некоторые заказчики хотят присутствовать на мероприятии, однако я всегда строго отклоняю попытки: не хватало того, чтобы в процессе кто-то из них пожалел бедного родителя и кинулся истерить в просьбах прекратить шоу. Лишние хлопоты и проблемы.

Я смотрю на Каина, который успел напялить костюм, и киваю, чтобы он убавил звук музыки на пару минут. «Несчастных» теперь слышно лучше: мычат и дергаются в кандалах, совершенно потерянные в происходящем. Им наверняка кажется все сном. Каждый пробыл в одиночной камере три недели. Все, что у них было — запас воды и сплошная темнота с тишиной. Так что у выродков есть знатная мотивация согласиться на условия... хотя им придется в любом случае, выбора я не предоставляю.

— Марина Тасак и Честер Лэй, — называю их никчемные имена с улыбкой, — Добрый вечер. Как ваши дела? — это банальная шутка, но люди гогочут, а идиоты пугаются сильнее, так что все отлично, — Оу, да, точно, вы не в состоянии общаться и все такое...

— Господи, я постоянно смеюсь, как впервые, они похожи на поросят! — шепотом взвизгивает миссис Уитмор, перевозбужденная процессом.

Да... я говорил: она ебанутая.

— Вы, предполагаю, задаетесь вопросом, где находитесь и что происходит, — лениво щелкаю языком, — Что ж... слушайте внимательно, ведь вам не понравится, если я буду вынужден повторять дважды.

Мужлан не успокаивается: бешено дергает закованной ногой в попытках порвать цепь. Как наивно...

— Буду приличным, начну с дамы, — вздыхаю для Марины, которая слушает лучше, хоть и побелела от ужаса, — Ваша дочь, двадцатитрехлетняя Элизабет Тасак, донесла о жестоком обращении. Вы регулярно били своего ребенка, — женщина смекает, в чем истина, и в мимике появляется ярость, безудержное несогласие с приговором, но я продолжаю, — Вы лишали ее еды в акте воспитания, унижали психологически. Это было... не очень вежливо, не так ли?

Стабильно, одно и то же: в них нет раскаяния, сплошное отрицание и выставление себя в образе жертвы. Меня тошнит от лицемерия.

— Теперь к вам, мистер Лэй... — я изгибаю брови и гримасничаю, окликая громче под вопль собравшихся, ведь этот полудурок осел на пол и тянется зубами к металлическим звеньям, — Мистер Лэ-э-э-й! Прошу вас, сохраняйте достоинство даже в патовом положении, не превращайтесь в собаку.

Его белая футболка заблевана: мы покормили их утром, дабы дать силы на драку, и он сожрал с голодухи хренову тучу пищи, позже обляпавшись в собственной рвоте. Переодеваем осужденных в базовые спортивные вещи перед тем, как заточить в клетке, пока они в отключке. И надо же так испачкать шмотки в идеально чистом помещении!

Мужчина решает выслушать: задирает нос вверх с ненавистью, пышет ноздрями. Жду не дождусь, когда на его месте будет мой отец.

— Ваш сын, тридцатидвухлетний Джозеф Лэй, инвалид с четырнадцати лет — Вы ударили его молотком по голове из-за отказа принести бутылку водки. Он, вровень Элизабет, подвергался психологическому и физическому насилию. Признаете ли Вы свою вину?

Это ничего не изменит, естественно. Да и он рвано мотает двумя подбородками, отрезая безмолвное «нет». Неудивительно.

— Вот, что с вами произойдет, — подытоживаю, глядя на обоих поочередно, — Вы будете драться на смерть, — в них разгорается неадекватный страх, и я засовываю руки в карманы штанов, вальяжно продолжая, — Один обязательно должен убить второго. Выживший победит. Ему достанется свобода и все проигравшие ставки наших почетных гостей, а это немалые деньги. Если кто-то из вас откажется, застрелю обоих. Так что настоятельно прошу включить остатки разума, пока публика выкладывает деньги на предполагаемого финалиста, — я отвожу взгляд от убитых горем морд и щелкаю пальцами, чтобы Каин оказался рядом, — Дамы и Господа, пора делать выбор. Положите в шкатулку фишку красного цвета, если вы болеете за Марину, и фишку синего цвета, если хотите выигрыша Честера. Ставка как всегда едина — пятьдесят тысяч долларов с человека.

Последняя информация уже интересует протестующих: они затихают и переглядываются между собой. Отличный метод подчинить. Эта система никогда не подводила. Все любят купюры, а с учетом того, как бедно живут «дуэлянты», размышлять долго не приходится.

Только вот в чем беда... победителя не будет. Великая досада. Но я не обманывал. Слово «обещаю» или «клянусь» не было произнесено. И перед животными честным являться не обязан. Потому с меня взятки гладки.

Люди ехидно посмеиваются, опуская выданные фишки в старинную коробку. Им известно, что это всего лишь фикция. Плата за вход — абонемент членства в шахматном клубе. Месяц — триста тысяч долларов с человека. Минимальный пакет — полгода, и оплата производится сразу. Если Вы приобрели тариф, Вам позволено приводить с собой разовых компаньонов. Но следующей их визит уже обязательно должен быть оплачен. Ну, я тот еще бизнесмен. Собой горжусь: сам все построил. Морис больше клубом занимался.

Каин демонстративно считает фишки так, чтобы уроды видели действие — и они действительно внимательно смотрят, забывая про дикую тряску в теле. Наконец парень сообщает мне на ухо итог, хотя на деле лишь безмолвно шевелит губами, и я триумфально оглашаю:

— Марина, если ты победишь в сражении, получишь восемьсот тысяч долларов наличными в руки, — она цепенеет, — Если победишь ты, Честер, станешь обладателем семисот тысяч, — тумблер пригождается, когда я удерживаю его указательным пальцем, ослабляя цепи, и провинившиеся трудно глотают, осознавая, что могут приблизиться друг к другу, — Что ж... желаю вам удачи! Пусть выиграет тот, кому судьбой предначертано!

Каин едва ли доходит до управления музыкой, чтобы сделать оперу «Риголетто» погромче, как мужлан срывается вперед, гремя цепью, с целью напасть на Марину. Та уворачивается, ударяясь о стену плечом, и роняет слезы. Это меня не интересует. Я отхожу от взбудораженных гостей, которые ахают и охают, таращась на зрелище. Следую к дальнему столику, где наливаю себе виски и мирно обжигаю горло. Патриша неподалеку робко выводит узоры стилусом в планшете. Ее не привлекает эта часть, но привлекает зарплата. Работает на меня год, а привыкнуть не смогла. Был момент, когда я утешал ее после окончания мероприятия. Увидел, что плачет скромно. Подошел, расспросил и узнал про нежность, казалось бы, стального характера. Я предлагал перейти на другую должность, заниматься бумагами, но она отказалась, сказав, как ей важно усвоить, что плохие люди заслуживают жестокой расплаты. Очевидно, усвоение идет тяжко. Хотя это, определенно, ее проблемы. С задачами-то справляется превосходно — мне другого и не надо.

В кармане вибрирует телефон. Я достаю его и читаю сообщение под шум пыхтений и восторга за спиной.

От кого: Морис.

«Как все проходит?»

У меня нет настроения на сарказм. Устал. Хочу закончить поскорее, облегчить душу выстрелом и поехать домой спать. Поэтому печатаю короткое:

Кому: Морис.

«По плану, без происшествий».

И блокирую телефон, протирая глаза. Битва позади перетекает в настоящее месиво: удары раздаются чаще, падения реже. Проходит еще около пяти минут, когда процесс завершается: гости взрываются восторгом, подмечая смерть участника. Я натягиваю ту же улыбку, разворачиваясь и шагая к ним с радушной физиономией. Подхожу к краю и заглядываю вниз: Марина задушена, вся в крови, а Честер изрядно побит, но дышит. Черт подери, прогадал. До последнего ставил на женщину. Однако, это приятнее: убивать мужчину. Легче подменять образ на отца, визуализировать, ведь выстреливать на глазах публики, зажмурившись, как-то жалко.

Каин несет закрытый футляр без команд, а я, внимания новую порцию оваций, раздаю громкие поздравления:

— Мистер Лэй, Вы у нас, оказывается, счастливчик. Редко кому выпадает второй шанс, да? Давайте мы Вас поздравим!

В нем мелькает успокоение. Он даже готов расплакаться, когда нажимаю на тумблер для поднятия платформы, предварительно утянув цепь назад, ограничив расстояние телодвижений. Труп Марины вздымается с ним же. И ему не жаль: он лишь приободрен окончанием собственных мук. Я не знаю, что хуже: умереть там, от рук соперника, или продержаться на пару минут дольше и сдохнуть от пули. Вкусить облегчение, чтобы повторно прожить кошмар. Но, если судить о чести, погибнуть от моего выстрела куда приятнее.

Люди чуть расступаются: им страшно оказаться близко с тем, над кем хохотали. Я, не брезгуя, подхожу и с наигранной радостью вытягиваю ладонь для рукопожатия. Каин стоит сзади Честера и открывает футляр, благодаря чему показывается позолоченный Кольт Питон с гравировкой моего имени. Револьвер заряжен полностью, хотя порой интересно поиграть в русскую рулетку. Но не в этот день. Опять же: пора отдохнуть.

Я достаю ключ, дабы открыть замок на кляпе, который они так усиленно пытались снять прежде. Ублюдок тут же закрывает пасть, мыча от дискомфорта. Слезы льет крокодильи, Бога благодарит за спасение шепотом. А на фоне, тем временем, разыгрывается опера «Каста Дива». Я считаю ее наиболее подходящей для главного акта нашей трагичной постановки.

— Семьсот тысяч долларов, подумать только! — посмеиваюсь в залитую кровью рожу, чувствуя несвежую отдышку марафонца, — Ты у нас теперь из сливок общества. Что купишь на выигрыш?

Он вкладывает потную руку, отвечая на жест в изнеможении. Пытается что-то сказать. Перенесенный шок не дает буквам складываться в слова. Гости затихли, горя развязкой ночи. А я думаю про отца. Про то, как когда-то расправлюсь с ним. Про то, что обязую его страдать. Это помогает. Кратковременный эффект, однако лечебный.

— По-по-жалуйста... — всхлипывает нытик, — От-отпустите...

Я вбираю спертый воздух в легкие в лживом сочувственном жесте и кривлю губами, бормоча:

— Ну, видишь ли в чем загвоздка, гнида, — его озаряет, они все довольно быстро догадываются, — Мы не извращенцы, которые позволят такой твари уйти не просто безнаказанным, а еще и поощренным. Так что...

Я резко бью его в горло, заставляя пошатнуться и нелепо плюхнуться на задницу — сил и без того не было, сохранить баланс нереально. Он истерит и трясется, на адреналине планирует подорваться, но я выхватываю револьвер и целюсь в зареванное ебало, холодно чеканя:

— Последнее слово будет?

— Не надо! — горьким ором вопит он, изрываясь, и я без промедлений спускаю курок, разливая мозги по полу.

Выстрел поражает пространство, малая отдача поступает в ладонь. Тот миг, что является долгожданным: слабое умиротворение в груди. Оно растекается там тонкой струей, латая дыры и штопая пробоины хлипкими нитками. На всякий случай перевожу оружие на Марину и без сожаления стреляю и в ее череп, чтоб наверняка.

И это правда все. Мизерная секунда восстановления справедливости, которая быстро сменяется прежней болью. Потому что это не отец. Потому что по-настоящему хорошо должно стать только после расправы над ним. Потому что...

— Флойд, это было шикарно! — восторгается один из инвесторов, отвлекая от самокопания.

Я часто моргаю, на автомате выдавая беззаботность, молниеносно погружаясь в хвалебные речи толпы. Каин забирает Кольт, что совсем немного и незаметно подрагивал в руке. Мне снова необходимо включаться в активные обсуждения, когда все отходят к столикам, позволяя работникам оперативно прибирать тела. И я, сдержанно смеясь, умиротворенно общаясь, инициативно поддерживая темы, вдруг ловлю себя на безумном желании.

Я хочу к ней. Сейчас. Немедленно.

Я хочу к своей кошечке.

Положить лоб на ее живот и попросить погладить по волосам. Это так... унизительно. Я не знаю, откуда взялись подобные порывы. Но, Господи, как же непреодолимо кроет и тянет.

Я не из тех слоев. Мне не нужны утешение и жалость. Не принимал, не принимаю и не приму. Раньше было позорно и на секунду такое представить. Что изменилось? Почему это поменялось?

Двадцать минут: столько пытаюсь выкинуть дурь из мыслей. Мероприятие завершается, гости расходятся. И я тоже собираюсь поехать домой. Но ко мне подходит она: незнакомка, которой закинул удочку и забыл.

— Я наблюдала за Вами весь вечер, —доносится сбоку, когда, как мне виделось, последний приглашенный человек покинул здание, погрузив пространство в звенящую тишину.

Без спешки поворачиваю шею к блондинке. Утомленные глаза снова оценивают красоту. Ниже на голову с учетом каблуков. Черное платье в пол облегает хорошую фигуру, открывает плечи и декольте. Волосы собраны в прическу, передние локоны закручены, аккуратно лежат на симпатичном лице. Я бы воодушевился ее появлению еще неделю назад. Теперь... пусто. Это тоже подавляет.

— И что Вы заметили, мисс...

— Кейт, — легко улыбается, сминая клатч перед собой, — Просто Кейт. Я заметила, что Вы отлично пахнете.

А Френсис... ей нравится, как я пахну? Каким образом мне узнать? Будет ли чересчур откровенным спросить прямо?... Не надо спрашивать. Нет, глупости.

Я смотрю в узорчатый ковер, прислоняясь боком к стене, и жую губу, размышляя о том, как смог простудиться так масштабно и почему грипп прогрессирует изо дня в день. Мы с ней не вместе и вместе не будем. Я не должен хранить верность той, кто мне не принадлежит. И я бы не смог «владеть» ей правильно. Сломал или, как минимум, надломил бы. У нас разные пути и свести их не получится.

— Неужели парфюм передается сквозь дальнее расстояние? — безвредно и тихо хмыкаю, отпивая терпкий алкоголь.

Глупая болтовня перед сутью контакта. Гребаные приличия. Оба в курсе, к чему рядом торчим. Я ставил цель трахнуть кого-то. Потом подбирал отговорки, чтобы не трахать. Но тут само пришло. Значит, знак свыше.

— Нет, я почувствовала сейчас, — тон, к удивлению, не соблазнительный, а мирный, — Все прочее забылось, как только этот одеколон окутал сердце.

Я не хочу анализировать. Хватит. Френсис давно следует пойти прочь из нутра. Сам себя терзаю, сочинив сказки про какую-то там симпатию, к тому же взаимную. Я ей не сдался, кроме как для спасения. У нее суженый-ряженый в соседнем доме. А у меня свои занятия. Поэтому допиваю виски, ставлю стакан на столик справа и четко произношу, наконец создавая зрительный контакт:

— У меня нет времени увозить тебя куда-то...

— Я не привередливая, мистер Маккастер, — мягко перебивает женщина, довольная тем, что мы поняли друг друга, — С таким мужчиной не стыдно поддаться страсти и в каком-нибудь укромном углу.

У нее глаза голубые тоже. Почти как у Френсис. Цвет волос светлее, не брюнетка. Все пройдет хорошо. Это поможет прийти в норму.

— Мой кабинет с прочным столом будет угоден? — выдыхаю серьезнее, и дама тут же спокойно соглашается.

— Более чем.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, резко вышагивая к лифту, вызывая его и попадая внутрь вместе со спутницей. В груди переполох раздирающий. А на телефон поступает новое СМС.

От кого: Морис.

«Если ты закончил, приезжай в клуб. Мы тут сидим».

Я быстро печатаю, пока дама поправляет пальцем красную помаду, смотрясь в зеркало. Мне даже не нужен минет. Просто секс. Выдолбить возникшую наивность и привязанность. Заглушить мольбы сближаться. Избавиться от плаксивой потребности любить ее и быть любимым ею.

Кому: Морис.

«Не могу. Собираюсь переспать кое с кем. Потом домой».

Лифт тормозит на нулевом этаже, и я обвиваю чужую талию предплечьем, ведя Кейт за собой к нужной двери. Пользуюсь ключ-картой, завожу нас в средних размеров минималистичную комнату темных оттенков, выкладываю айфон на бумаги и подхватываю девушку, усаживая на стол. Она цепляется за мои плечи и испускает звук неожиданности, мигом принимая поцелуи на шею, разводя ноги, приглашая встать ближе. Откидывает голову, параллельно вслепую спуская пальцы к ширинке, и опытно работает над пуговицей с молнией. Я морщусь, сжимая бедра, притягивая ее вплотную, и задираю длинное платье, дабы проникнуть пальцами к нижнему белью. Представляю другую. Конкретную. Одну. Единственную. Не желаю так делать, но делаю. Думаю, как ласкаю ее. Стараюсь слышать стоны Кейт иначе, когда надавливаю большим пальцем на центр мокрых трусиков, позже дергая ткань вниз по конечностям. Она целует тоже. Присасывается к мочке уха, расправившись с механизмом штанов, ждет, когда сам их спущу, когда войду. Вся готова. В моем распоряжении. Но я не для нее.

И тем не менее продолжаю пытаться, не распахивая ресницы. Запускаю пальцы во влагу, легко находя клитор и кружа по нему знающими движениями, отчего Френсис... Кейт издает протяжный высокий стон, распадаясь в моих руках, улавливая, что сорвала джекпот. Моя кошечка звучала бы противоположно. Лучше. Я не могу знать, однако я знаю. Это не она. Но мне и не нужна она. Френсис мне не нужна. Нет. Не нужна.

Я обхватываю свою все же возникшую эрекцию рукой и страдаю от того, что длина не превратилась в камень. Тогда мечтаю о ней. О своей. И все получается по щелчку. Бегло перекладываю девушку в позицию поудобнее для обоих и дергаю ящик стола, хватая оттуда презерватив. Открываю упаковку, собираюсь раскатать латекс по члену, как вдруг экран телефона загорается с вибрацией, показывая сообщение:

От кого: Морис.

«Как бы ты себя чувствовал, если бы знал, что кто-то сейчас целует Френсис?»

Блядская сука, уебок ты конченый!

Я рычу во всю глотку и судорожно выдыхаю через ноздри, откидывая ебаную резинку, то ли с силой упираясь, то ли ударяя кулаком по столу, из-за чего Кейт вздрагивает и теряется. Ее перепуганные робкое дыхание контрастирует с моим громоздким. Челюсть скрипит, а сердце сжимается, будто я совершил неебическую ошибку мира. Будто я кого-то предал. Руки тут же натягивают низы одежды. Лоб попросту в истощении рушится на плечо женщины, хотя я понимаю, что меня, вероятнее всего, ударят и обматерят за облом.

Я почти смог, пусть это и было обречено на провал. Прекратил бы и без сообщения Мориса: либо за секунду до вторжения, либо после первых двух секунд секса.

Наплевать. Что там надо делать? Предлагать встречаться? Предложу. Не сейчас. Потом. Когда заберу. Когда она думать про отношения начнет и если начнет. Если понравлюсь. Если буду соответствовать. Если я в ее вкусе. Если получится огородить ее от всех своих темных сторон.

Дохуища сраных «если».

В этом сложность. Я не для нее. Она не для меня. Но все, признаю и сдаюсь: Френсис, ты победила! Я принялся ревновать тебя из-за долбаного сообщения русоволосого долбоеба. Я вот-вот поеду раскаиваться в «измене» из-за него же. Поздравляю. Забрала и посадила на поводок. Че угодно, блять, твори, мне уже похуй, главное разреши забрать тебя из секты и носиться хвостиком, как последний щенок.

Я передумаю завтра, когда просплюсь. Я передумаю. Я должен. Нельзя так цепляться и увязываться. Неделя прошла. Всего одна, черт возьми, неделя, а я уже никакой!

— Эй, — осторожно шепчет Кейт, почему-то без обиды, с нежностью помещаю руку на затылок и поглаживая, — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я пропихиваю жгучий ком в горле и мотаю носом, не отрываясь от ее плеча. Восстанавливаю дыхание, избавляясь от свирепости. Ненавижу себя. И Френсис ненавижу... так или иначе, до сих пор хочу к ней.

— Запал на кого-то, да? — без злобы бормочет спутница, нарушая висящее молчание.

— С чего ты взяла? — не огрызаюсь, но отрезаю.

Она усмехается в доброй форме и ерзает по дереву. Оттягивает платье, прикрываясь частично. Я бы мог рявкнуть, прогнать, однако и без того повел себя некрасиво. И Кейт не истерит. Сохраняет чуткость, что поначалу воспринималась фальшью для флирта.

— Милый, мне тридцать лет. Я знаю эту жизнь.

— Ты же понимаешь, что, если расскажу, вход сюда для тебя будет закрыт, — морщусь, кусая губу, — Опасно сохранять в таком кругу человека, который что-то о тебе знает.

— Поверь, впечатлений мне хватило. Повторно я бы и сама не пришла, — тихо посмеивается в том же сожалении, поглаживая заднюю сторону шеи, — Так что? Она тебе отказывает?

Отлично. Докатился до обсуждения чувств с незнакомкой. Но... так проще. С разовым лицом. Тем более она добрая. Не тупая. Я не вывалю подробности. Только выговорю то, что бушует в груди в данный момент. Своего рода терапия, о которой так любит воспевать Морис.

— Я себе отказываю, — с трудом выдаю.

— Почему?

— Не могу быть с кем-то совершенно... чистым. Я ее испорчу, — слоги тяжелые, словно за них подвешены грузы, — Поэтому настраиваю себя быть... исключительно другом.

Кейт замолкает. Я, поуспокоившись, отстраняюсь, чтобы достать Chapman и закурить, оперевшись задом о тот же стол, слева от нее. Она ненавязчиво тянется к пачке, спрашивая разрешение. Придерживаю верхнюю часть коробки и позволяю. Вскоре подношу пламя зажигалки: сперва для себя, затем для девушки. Мы затягиваемся дымом, оба растрепанные от никчемной попытки переспать, и оба кошмарно грустные.

— Люди почему-то думают, что свет обжигает, — негромко размышляет она, чуть болтая свисающей ногой, — Но на деле он всего лишь показывает, сколько в нас пыли. Тебе страшна не ее невинность. Ты боишься, что пыль придется вытирать. Наводить порядок, разгребать бардак.

Спасибо. Это определенно самая горькая пилюля из съеденных за последнее время.

Без понятия, с какого черта Кейт права, и все-таки она попала в яблочко. Я вижу отношения Мориса и Альмы: им известно друг про друга все-все-все. Чуланы распахнуты, тайны вскрыты. Мне с самим собой невыносимо разговаривать на некоторые темы. А с любимым человеком... рано или поздно это станет необходимостью. Я в курсе, что забегаю вперед. Что мы виделись всего несколько раз. Что такие дилеммы оправданы на более поздних этапах. Однако я привык все контролировать. Просчитывать на сотни ходов. И здесь ясно: пущу на самотек — вляпаюсь в собственное дерьмо. Мне больно ступать в ту реку, которая изначально небезопасна.