Ахромат

Вот и сейчас, когда Кристина фон Гельб впорхнула в его кабинет, он не стал ругать её за то, что она отвлекает его от государственных дел, а встал с кресла, улыбнулся и нежно поцеловал её в мягкую щёку.

— Ну ты вчера и выдал! — не поздоровавшись, весело почти выкрикнула она. — Я прочитала в газете твою вчерашнюю программную речь — это был почти шедевр! «Братья и сёстры по Гармонии!» — она попыталась сымитировать голос министра, чем вызвала у него ещё одну улыбку. — «Бирюза — это застывшая музыка небес! Это свежее дыхание весны, которое сметёт с наших улиц охряную тень прошлого! Мы построим мир, который будет сиять, как гигантский бирюзовый самоцвет в короне Европы!» Ну разве не красота? Папа, дай мне пятьсот крон.

Окончание фразы прозвучало так естественно, что Зигфрид фон Гельб без разговоров взял со стола бумажник и отсчитал пять крупных купюр и передал дочери. Впрочем, он сделал бы этого даже без её красивого предисловия — он никогда ей не отказывал.

— Зачем тебе такие деньги? — спросил он, скорее для порядка.

— Я хочу заказать себе портрет, — ответила Кристина, гордо вздёрнув к потолку свой маленький носик.

— А с каких пор тебя перестал устраивать наш штатный художник министерства? У тебя уже есть восемнадцать портретов в разных цветах. Это часть обязательной программы — портрет дочери министра в платье Цвета Года.

— Я хочу портрет в серых тонах.

— Ты хочешь, чтобы тебя нарисовал дальтоник? Не знал, что среди них есть художники. Извини, но мой ответ «нет». Дочь министра Эстетической Гармонии не может иметь никаких дел с серыми людьми. Это политика, прости, дорогая.

— Но ведь серый цвет не запрещён! — Кристина капризно сморщила лоб.

— Серый — это не цвет, — сказал фон Гельб чуть тише, чем обычно. — Это отсутствие цвета. Запомни, Кристина: человек, который выбирает серый цвет, выбирает пустоту.

Он снова вспомнил разговор с отцом в галерее много лет назад. Тогда он сам выбрал порядок вместо пустоты. Но так ли велика разница, как ему хотелось бы верить? Звонкий голос дочери вырвал его из воспоминаний.

— Если бы ты видел, папа, как он нарисовал Фрау Глокеншпиль, ты дал бы мне ещё пятьсот крон на такой портрет.

— Эта юридическая фрау, которая последовательно свела в гроб адвоката и прокурора, а теперь занялась судьёй, может позволить себе такую роскошь. Я же руковожу министерством, призванным блюсти Гармонию Цвета Года. Пусть серый не запрещён, но поощрять его я не могу категорически, что бы ни нарисовал твой Леонардо да Винчи.

— Ну, папа!.. — Кристина обиженно надула губки.

— Нет, родная, прости. И если мне донесут, что тебя видели в сером доме (а кто-то обязательно это сделает), ты меня не просто расстроишь, а поставишь под удар мою карьеру. Обещай мне прямо сейчас, что тебя там не увидят!

— Обещаю, папа. — Кристина поцеловала отца в гладко выбритую щёку и выпорхнула из кабинета, зажимая в руке полученные деньги.

Фон Гельб посмотрел вслед уходящей дочери и залюбовался её чёрными непослушными волосами. «У Амалии были такие же», — подумал он вдруг и осёкся. Он не думал об этом годами. А если начинал, то запрещал себе додумывать.

Министр тряхнул головой, одёрнул бирюзовый камзол и потянулся к следующей бумаге. Дела никогда его не предавали.

Кристина же, будучи уже в коридоре и убедившись, что рядом никого нет, сказала себе полушёпотом: «Ну, раз я обещала, в сером доме меня не увидят. Но я не обещала, что не приведу художника к нам домой. Наш дом не серый — он самый бирюзовый в городе».

Глава четвёртая. Тайная каморка

Швейцара в доме министра Эстетической Гармонии звали Гюнтер. Раньше он служил дворецким, но лет пять назад годы взяли своё, сложные задачи по управлению большим домом стали ему не под силу и его перевели в садовники. А в прошлом году начало пошаливать здоровье, и пожилого слугу определили на совсем простую работу: открывать двери перед гостями и закрывать их за ними.

Около одиннадцати утра старый Гюнтер открыл эти самые двери перед двумя визитёрами. Одной из них была фрау Глокеншпиль, говорливая подруга дочери хозяина, которая бывала здесь нередко. Спутником её, судя по всему, был какой-то иностранец. По крайней мере, он был одет в глухой бирюзовый плащ из тех, что выдают на границе всем въезжающим иноземцам. Разглядеть лицо гостя под широким капюшоном было сложно, но Гюнтер и не старался: его задачей было открыть дверь, и он с ней отлично справился.

Тереза Глокеншпиль и Яков Грау, а это был именно он, поднялись по лестнице на второй этаж, где прошли по длинному коридору к комнате молодой госпожи.

Хозяйка, не скрывая волнения ожидавшая гостей, спрыгнула со стула, на котором сидела, и, впустив их, быстро закрыла дверь на два оборота ключа. Только после этого художник снял свой плащ и предстал перед Кристиной в своей обычной серой куртке из плотной грубой ткани.

— Так вы и есть тот самый местный Леонардо да Винчи, как назвал вас папа? — спросила Кристина, после того как Тереза Глокеншпиль представила их друг другу.

— Простите, фройляйн, — виновато ответил Яков, — я не знаком с работами этого мастера. Великие художники в большинстве творили в цвете, поэтому их шедевры даже мирового масштаба не включены в наши образовательные программы, в отличие от скульпторов, которые представлены там широко. Так что можете считать меня самоучкой, — сказал он, улыбнувшись.

Фрау Глокеншпиль, выполнив свою миссию, пожелала всем удачи и, хитро подмигнув хозяйке, спустилась по чёрной лестнице: так можно было выйти, не отвлекая заслуженного швейцара.

— А я думала, вы принесёте с собой большой холст, палитру и кучу банок с серой краской, — разочаровано сказала Кристина, видя, как художник достал из сумки только тубус со свёрнутыми бумажными листами и небольшую коробку.

— Видите ли, фройляйн, — по-деловому ответил Яков, — если бы я писал вас в своей студии, всё было бы именно так, как вы сказали. Но, поскольку мы с вами сегодня заговорщики против Гармонии, я сделаю ваш портрет в графике, то есть простым карандашом. Это займёт в два раза меньше времени, так что второй сеанс нам не потребуется. Если же вы сочтёте, что работа получилась хуже, я готов сделать вам ту скидку, которую вы сами укажете. Но я думаю, этого не случится, — закончил он, обаятельно улыбнувшись, как умел это делать, когда речь заходила о деньгах.

Кристина спорить не стала. Ей сразу понравился этот робкий, но в то же время уверенный в себе молодой человек, его светлые глаза, его вежливость, его открытый взгляд и обаятельная улыбка. Главное — ей понравилось в нём то, что он не заискивал перед ней и не лебезил, как это делали почти все вокруг, только узнав её фамилию.

Яков Грау закрепил на небольшом дорожном мольберте плотный лист шероховатой бумаги. Кристина выбрала удобную для себя и художника позу в неглубоком кресле, и таинство творения началось.

Мастер то отходил от мольберта на несколько шагов, внимательно рассматривая свою модель, то быстро возвращался и сосредоточенно делал десяток штрихов, чтобы снова сделать шаг теперь уже вправо или влево.

Уже через четверть часа бойкая девушка не выдержала и начала разговор:

— Скажите, я могу вас называть Яков или вам удобнее «господин Грау»?

— Можно Яков, тем более что именно так меня и зовут, — снова широко улыбнулся художник.

— Тогда зовите меня Кристина. «Фройляйн» — слишком обезличенно. Всё равно, что домашнюю собаку называть собакой, а ведь у них у всех есть имена. Так скажите, Яков, вы что, действительно не видите цвета?

— Я не вижу ваши цвета, фройляйн Кристина. Зато я вижу столько оттенков серого, сколько вы не видели цветов настоящих.

— Я бы так не смогла, — уверенно ответила девушка. — Мне даже жалко вас.

— Не стоит. Вы теперь будете вынуждены год мучиться в бирюзе, для меня же серый мир три дня назад просто стал чуть светлее. — Он отошёл на три шага назад и снова вернулся к мольберту, чтобы сделать ещё несколько штрихов.

— Вы, должно быть, очень одиноки, — сказала Кристина, даже не обращая свои слова в вопрос. — Особенные люди всегда одиноки.

— У меня есть друг, — ответил Яков. — Один, но мне вполне достаточно. Это же не деньги, здесь не берут количеством.

— Тогда вам повезло, — сказала девушка с ноткой зависти. — У меня друзей нет совсем.

— Этого не может быть, у вас такой большой круг общения. Фрау Глокеншпиль разве не подруга вам?

— Там, где начинается власть и деньги, друзей быть не может. К тому же фрау Глокеншпиль старше меня почти на пятнадцать лет. Да и фамилия моя чести мне не делает, как бы нелепо это ни звучало. Когда мне было лет семь-восемь, я очень хотела подружиться с детьми из простых семей. Даже притворялась дочерью служанки, чтобы эти дети меня не боялись. Когда же правда раскрылась (кто-то из взрослых назвал меня «госпожа фон Гельб» и поклонился), все дети разбежались, а один мальчик даже споткнулся и разбил себе нос. Тогда я поняла, что фамилия может быть важнее человека.

Если фрау Глокеншпиль удавалось говорить одними губами, Кристина, увлекаясь, начинала жестикулировать, и потом ей снова приходилось принимать нужную позу.

— Но, как я полагаю, ваш отец очень любит вас, — предположил Яков, когда она в очередной раз села ровно.

— Понимай и служи! — ответила она, понизив голос, по всей видимости, кого-то копируя. — Это девиз нашего рода. Только почему-то вторая часть всегда оказывается важнее первой. Служить мой отец научился отлично, а с пониманием явно запаздывает.

Яков чуть раздвинул бирюзовую штору, регулируя свет, и девушка продолжила:

— Однажды отец нашёл у меня сиреневый лоскуток. Он не ругал меня, а просто сжёг его в камине. Тогда впервые я увидела в его глазах не гнев, а страх. Настоящий страх. Я была намного младше, чем теперь, но всё равно поняла: он испугался не за меня. За себя он испугался, за своё положение и галерею фамильных портретов, которую так боится опозорить. Разве можно опозорить галерею? Это же просто картины, и не Леонардо да Винчи. Ой, извините, если я вас обидела. Отец тогда провёл дознание и, не выяснив, кто передал мне лоскуток, уволил разом всех слуг. Кроме Гюнтера. Его одного тогда оставили и просто перевели в садовники. Кстати, именно Гюнтер и достал мне этот лоскуток. Но сам он не сознался, а я обещала ему молчать. Когда уволенные слуги собирали вещи, я чуть не заплакала, хотя ни до этого, ни после я не плакала никогда. И все равно Гюнтера я не выдала. С тех пор мы перестали дружить.

Яков слушал и вдруг подумал о своём отце. Тот тоже когда-то испугался. Сам не смог удержать его, а обвинил алый цвет, который всего лишь волна определённой длины, если верить Святому Исааку Ньютону.

Беседа с разным темпом и интонацией продолжалась. Кристине было удивительно легко с ним: то ли потому, что он был не сильно старше её самой, то ли оттого, что он так мило улыбался именно там, где это было нужно, и переспрашивал, где было непонятно, не боясь показаться глупым или бестактным. Но главное — он её слушал. Слушал не потому, что она дочь министра, и не потому, что она платила ему за портрет, а потому что ему было действительно интересно. Около трёх часов пополудни Яков осмотрел своё творение, сделал ещё два штриха карандашом и сказал:

— Ну вот, фройляйн Кристина, можете принимать работу. Строго не судите: это просто картина и не Леонардо да Винчи.

С этими словами он подвёл Кристину к рисунку, который вот-вот должен был стать её собственностью. Сам же встал напротив: он хотел посмотреть на первое впечатление, — это было моментом маленького триумфа его авторского тщеславия.

До этого весёлая и разговорчивая Кристина стояла, молча затаив дыхание.

Это был не портрет, а сложный шифр, разгаданный художником. Если изображение фрау Глокеншпиль, которое она видела прежде, было симфонией светотени, то этот рисунок больше походил на точный удар стилета, воплощённого в простом карандаше. Это была энергия, заключённая в линиях. Якову удалось уловить не мгновение покоя, а само движение. Чёрные волосы, девушки, словно размётанные ветром, были прорисованы стремительными, обгоняющими друг друга штрихами. Во влажном блеске глаз, тщательно выведенных мягким карандашом, горел огонь — не грусть, не женское любопытство, а цепкий ум — тот самый, что она унаследовала по отцовской линии. Общий образ модели карандаш художника не смягчал, но обнажал. Он высек упрямую линию брови, готовой взлететь в насмешке. Он не скрыл ямочку на щеке, придававшую ей сходство с резвой девочкой, но и не сгладил твёрдый овал подбородка, выдававший несгибаемую волю. Лёгкая тень под глазами намекала на бессонные ночи, проведённые в раздумьях и сомнениях. Это было лицо-противоречие: юность и старость души, покорность и бунт, запертые в одном силуэте.

И когда Кристина увидела это — не приукрашенную куклу, облачённую в платье Цвета Года, какую регулярно рисовал штатный художник, а живую, противоречивую девушку, это случилось.

Ожидаемые художником, но неожиданные для модели слёзы хлынули из её глаз. Кристина плакала первый раз в жизни. Она боялась этого нового чувства и одновременно наслаждалась им. Она плакала не от умиления, а от того, что узнала себя — узнала такой, какой ей никогда не позволяли быть отец, воспитание, образование и прочие условности. Она плакала, как плачут все женщины.

Яков тактично подождал около минуты и осторожно спросил:

— Какую скидку попросите за портрет? Я работал в два раза меньше, чем если бы писал красками.

Она не слышала его вопроса. Только когда он повторил его, Кристина молча взяла со стола заранее приготовленные деньги и отдала их художнику, всё ещё заглядывая на картину.

— Вам говорили, что вы гений? — серьёзно спросила она Якова.

— Да, бывало, — ответил он, убирая деньги в сумку. — Но, к сожалению, на рынке и в магазинах это не работает, я пробовал.

— Я хочу показать вам одну вещь, — серьёзно сказала она, перейдя почти на шёпот и доверительно дотронувшись до рукава его серой куртки.

Она взяла его за руку, подвела к письменному столу и, открыв ключом его нижний ящик, извлекла из его глубины небольшой лоскуток тёмной ткани.

— Смотрите, мне удалось добыть это вчера. Мне сказали, что это фиолетово-баклажанный цвет. Фиолетовый был Цветом Года двадцать один год назад, я тогда ещё не родилась и такого никогда не видела.

Яков взял лоскуток в руки и внимательно на него посмотрел.

— Тёмно-серый номер двадцать один. Действительно красивый цвет. Вы что, никогда не были на рынке и не видели баклажаны? И блюд из них вам не готовили?

— На рынок у нас ходят слуги, — как будто извиняясь, сказала Кристина. — Мне отец запретил по каким-то политическим причинам. А почти во всю еду нам добавляют пищевые красители Цвета Года, которые специально поставляют с фабрики фон Фарбера. Так что, считайте, весь прошлый год я ела картошку и огурцы цвета охры, а теперь пью бирюзовое молоко и ем бирюзовое мясо. Вы когда-нибудь ели бирюзовое мясо?

— Я ел только серое, но, думаю, вкус его был таким же, — ответил Яков, улыбнувшись.

— Тёмно-серый номер двадцать один, говорите вы? — спросила Кристина, вертя между пальцами лоскуток. — Пойдёмте со мной.

Она снова взяла его за руку и провела вглубь комнаты, где находилась зона отдыха. Обойдя кровать с большим бирюзовым балдахином, она откуда-то достала маленький серебряный ключ и открыла почти незаметную дверь, которая была ниже человеческого роста.

— Раньше здесь была крохотная гардеробная, — пояснила Кристина, — но потом, когда фон Фарбер организовал скупку платьев прошлогодних цветов, надобность в ней отпала, и все про неё просто забыли. Все, кроме меня.

Она пригнула голову и прошла внутрь, увлекая за собой Якова, которого по-прежнему держала за руку.

Комната, если можно так назвать шкатулку, когда смотришь на неё изнутри, была не больше трёх шагов в длину и двух в ширину, так что два человека еле-еле в ней помещались.

Маленькое окошко под потолком давало совсем немного света, но его хватало, чтобы можно было оценить содержимое каморки. На её правой стене от пола до самого потолка висели лоскутки. Их было больше двух сотен. Одни были приколоты булавками, другие приклеены, какие-то пришиты к бархатным подложкам. Серебряный шёлк, ядовито-жёлтый сатин, глубокий изумрудный вельвет, нежный, как первый вздох, голубой батист. Здесь висел кусочек пурпурного бархата, словно вырванный из мантии кардинала, и рядом — кричащий оранжевый, как маленький язычок пламени. Были и сложные, неуловимые оттенки: цвет увядающей розы, выбеленный солнцем лазурит, яблочно-зелёный тон, который бывает только у молодых листьев в мае.

При этом лоскутки висели не в хаотичном порядке. Это была тщательно выстроенная композиция, где малиновый перекликался с розовым, а лиловый мягко спорил с сиреневым. Свет от маленького окна, падая на эту радужную мозаику, рождал блики и тени, делая цвета объёмными, живыми, дышащими. Воздух был густ и сладок, — здесь пахло нафталином, старыми книгами, пылью и едва уловимыми духами, впитавшимися в ткани за долгие годы их тайного существования.

В этом тесном пространстве заключалась вселенная его хозяйки. Строго говоря, это была не стена, а взрывной коллаж, ковчег, уцелевший после потопа, навязанного единством Цвета Года. И это была даже не коллекция. Это был склад украденных вещей. Украденных у времени и у системы, — обрывки запретного мира, сведённые воедино в молчаливом ослепляющем протесте.

Кристина аккуратно прикрепила к стене новый фиолетово-баклажанный лоскут. Он занял своё место между виноградным и сливовым. Она сделала шаг назад и полюбовалась на свою работу.

— Ну как вам, Яков Грау? — спросила Кристина, обернувшись и почти прижавшись к художнику, — места, действительно, было очень мало.

Яков стоял, поражённый не меньше, чем Кристина, когда он несколько минут назад показал ей портрет. Такого количества серых оттенков он не видел никогда. Конечно, он мог смешать на палитре любые тона серого цвета, но, чтобы увидеть их вот так, одновременно и в одном месте, такого он явно не ожидал. Более того, некоторые цвета — например, серый вариант аквамарина — он вообще видел впервые.

— Я собираю эту коллекцию с девяти лет, — гордо сказала она. — Если папа узнает, он утопит меня в колодце прямо у нас во дворе.

Яков ничего не отвечал, он трогал руками лоскутки, по-новому открывая для себя серый цвет, пробовал его глянец и шероховатость, менял угол ткани, чтобы посмотреть, как играет на ней свет.

Вдруг ему на секунду почудилось, что один из лоскутков пульсирует как живой. Он отдёрнул руку, как от горячего угля, но осадок остался. Что-то далёкое из детства пробежало мурашками по его спине. Лоскуток был алым.

Постояв ещё пару минут, молодые люди вернулись в комнату Кристины, которая аккуратно заперла дверь и спрятала ключ.

— Ну, — сказала она, явно ожидая реакции, — как вам моя пещера Али-Бабы?

— У меня нет слов, — честно ответил Яков. — Но не меньше вашего вкуса я поражён вашей храбростью. Вы показали свою коллекцию мне, хотя видите меня первый раз. И это при том, что отец непременно утопит вас в колодце, если о ней узнает.

— Но он же не узнает, — подмигнула ему девушка. — И потом, если вы меня выдадите, значит, я в вас ошиблась. А в случае такого разочарования не жалко и в колодец.

Яков ничего не ответил. Он сделал шаг вперёд, обнял девушку и осторожно прижал её к своей груди. Он боялся пошевелиться, словно держа в руках редкую бабочку, которая могла улететь даже от не очень сильного вздоха.

Кристина не отстранилась и не оттолкнула его. Грубая ткань его куртки была шершавой, она тёрлась о её щёку. От него пахло скипидаром, красками и чем-то неуловимо чужим, мужским. Девушка утонула в этом незнакомом чувстве спокойствия и защищённости.

«Что ты делаешь? — пронеслось в его голове. — Ты не имеешь права. Ты погубишь её. Что ты можешь ей дать?» Мысль не закончилась. Это был какой-то непонятный страх, который сжал сердце молодого человека. Он отстранился первым.

— Теперь, когда ты знаешь мою тайну, расскажи мне свою, — сказала Кристина, улыбнувшись. — У тебя ведь есть тайна? У тебя должна быть тайна, иначе не интересно.

Яков выпустил её из объятий и выпрямился, визуально даже став чуть выше.

— Вчера я закончил писать главное полотно своей жизни. Я не знаю, хорошо это или плохо, но мне кажется, оно может изменить этот мир.

Глава пятая. Оратория Света

Колокол городских часов ударил так неожиданно, что испугал и Кристину, и самого Якова. Пробило четыре часа. Девушка пришла в себя первой.

— Это чей-то портрет? — спросила она. — Или пейзаж?

— Ни то и ни другое, — ответил Яков. — Я вообще не могу назвать жанр, в котором написана картина. Знаю только, что вещь получилась очень сильной. Это работа всей моей жизни, и, если завтра бог заберёт у меня эту жизнь, будет не так страшно, потому что я успел её закончить.

— Я хочу на неё посмотреть! — решительно сказала Кристина, глядя через его плечо на свой портрет и снова чувствуя волну эмоций, подступающих к горлу откуда-то из груди.

— Но ты же понимаешь, я не смогу принести её сюда, оставаясь незамеченным. Честно говоря, её и развернуть здесь будет негде, — ответил Яков, профессионально оценивая размеры стен в комнате девушки.

— Но я должна её увидеть, а это значит, что ты должен мне её показать!

— Тогда приходи ко мне в студию, — просто ответил он.

— Но я обещала отцу не ходить в серый дом, — сказала она задумчиво. — Нет, подожди…. Я обещала ему, что меня там не увидят. А кто может меня там увидеть? Ты ведь живёшь один?

— Да, один.

— К тому же ночью нормальные люди должны спать.

— Ночью? — Яков не до конца понимал, какие мысли роились в этой прекрасной головке.

— Ясное дело, — сказала она тоном человека, принявшего решение. — Я приду к тебе в два часа ночи, в это время спит весь город, даже швейцар Гюнтер, который последние двадцать лет страдает бессонницей. Чтобы ты был спокоен, я приду в плаще иностранца — в таком же, в котором тебя привела фрау Глокеншпиль. Где твоя мастерская?

— Улица Образования, дом двадцать восемь.

— Номер мог бы не называть, я смогу отличить серый от бирюзового. Ой, прости, — она подошла к Якову ближе и отрывисто поцеловала его в губы. — Подожди! А нам хватит света, чтобы рассмотреть картину ночью?

— Хватит, — уверенно ответил Яков. — Я писал в основном по ночам, у меня есть своя система освещения. К тому же сейчас рано светает — самые короткие ночи в году.

Кристина ещё раз поцеловала художника и выпроводила его тем же путём, которым до этого ушла фрау Глокеншпиль.

Ровно в половину второго ночи этого же, вернее, уже следующего дня, как они и договорились, Яков встретил девушку на площади Святого Исаака Ньютона. Хотя она и обещала отличить серый от бирюзового, молодой человек не допускал, чтобы дочь министра Эстетической Гармонии, и тем более понравившаяся ему девушка, шла ночью одна через весь город. Он уже чувствовал ответственность за неё, и это ему даже нравилось.

Несмотря на то, что ночь действительно была короткой, а праздники ещё продолжались, по дороге они мало кого встретили. Да и вряд ли кто-то стал бы беспокоить двух иностранцев, быстро шагающих по улице в длинных плащах с капюшонами, надвинутыми на самые лица. Подвыпившие горожане, а других в такую пору на улицах быть не могло, конечно, были любопытными и говорливыми, но иностранных языков не знали. Учить их в Гланцштадте было ни к чему: новости печатали в единственной газете на родном языке и крупным шрифтом. Яков и Кристина шли молча, чтобы не привлекать к себе внимания, и через полчаса благополучно дошли до двадцать восьмого дома по улице Образования. Яков ещё раз огляделся по сторонам, открыл серую дверь и впустил гостью.

Войдя вслед за ней, он зажёг свет, они скинули плащи, перестали быть иностранцами и снова стали местными жителями: она — дочерью министра, он — художником-ахроматом. Кристина сразу с любопытством стала осматривать жилище художника, на первый взгляд больше напоминавшее скит отшельника или даже склеп. Обилие серого цвета непривычно резало глаз, так что девушка сначала даже прищуривалась. Но очень скоро глаза привыкли, и она с интересом продолжила изучение нового незнакомого помещения.