Ахромат

Ахромат

Марковский Сергей

Корректор Анна Асонова

© Марковский Сергей, 2026

ISBN 978-5-0070-7889-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая.

Бирюзовая лихорадка

Глава первая. Приказ №174

Небольшое рельефное облако, обогнув шпиль собора, наползло на солнце, и жара почти сразу из невыносимой стала вполне терпимой. В летнем кафе «Готлиб», расположенном на площади Святого Исаака Ньютона, все столики были заняты. Во-первых, над каждым из них был раскинут широкий полотняный зонт от солнца. Это могло себе позволить не всякое заведение, например, в кафе «Карл Фридрих тоже любил булочки» на другой стороне площади такого не было. Во-вторых, площадь находилось в самом центре города, что само по себе привлекало посетителей, в отличие, скажем, от заведений на его северной окраине, на которой мало кто живёт. И, наконец, в-третьих, и это главное, сегодня было двадцать второе июня — день, следующий за днём летнего солнцестояния, а это значит, что вчера начались десять дней государственных праздников. Поэтому и в кафе «Готлиб», и в тоже любившем булочки «Карле Фридрихе», и во всех заведениях на северной окраине, на которой мало кто живёт, народу хватало. Горожане, законно покинув свои рабочие места, высыпали на улицы: они поздравляли друг друга, делились новостями, кто-то просто пил пиво, не делая различий между праздниками и буднями. Почти все посетители кафе «Готлиб» были одеты в одежду бледно-оранжевого цвета, по-научному называемого «охра». В фартуки и рабочие костюмы того же цвета были одеты и официанты. Заезжему иностранцу такая мода могла бы показаться странной, потому что, как и любой цвет, охряный был к лицу не каждому.

Только два молодых человека, сидящие за отдельным крайним столиком у самой границы площади, разительно отличались от остальных, привлекая к себе ненужное им внимание.

Человеком в серой рубашке и такого же цвета широких льняных брюках был Яков Грау — местный художник двадцати восьми лет. Несмотря на свой не окончательно зрелый возраст, он уже был довольно широко известен в довольно узком кругу. Подтверждением этому служил тот факт, что находились небедные заказчики, чаще — заказчицы, которые были не прочь заполучить свой портрет, пусть даже не на лошади и не в полный рост, исполненный этим рисовальщиком «не для всех». Яков был высок, худощав, его жилистым крепким рукам, судя по их виду, в жизни доводилось держать и что-то потяжелее кисти и палитры. Его волосы соломенного цвета были зачёсаны налево, но пробор аккуратностью не отличался. На столе перед ним рядом с маленькой бледно-оранжевой чашкой с кофе лежал серый берет, резко контрастировавший с охряным цветом скатерти, приборов и самого стола и показывавший принадлежность его хозяина к братству живописцев. Художник периодически бросал на него взгляд, будто опасаясь, что тот самостоятельно уползёт со стола.

Его сосед, восседавший напротив, был одет в бирюзовый камзол и узкие бирюзовые брюки, доставлявшие грузному хозяину большие неудобства. Этим соседом был Томас Кляйнер, занимавший должность смотрителя за палитрой в Министерстве Эстетической Гармонии. Он был приземистым толстяком с широким смешным веснушчатым лицом и карими глазами, которые постоянно щурил по причине близорукости. Его рыжие недавно пышные волосы пару лет назад начали борьбу с появляющейся залысиной, причём борьбу эту выигрывала залысина.

Яков и Томас дружили столько, сколько себя помнили. Дома их родителей, ставшие потом их домами, стояли друг напротив друга по разным сторонам одной неширокой улицы. Тогда эта улица ещё называлась Вишнёвой. Это уже потом, когда Министерство запретило упоминать цвета в географических названиях, она стала улицей Образования, в честь центральной городской гимназии, стоящей неподалёку. Напрасно местные жители писали в инстанции, что Вишнёвой их улица называлась не из-за цвета, а потому что здесь в изобилии росли вишни, которыми в первой половине июля мог угоститься любой прохожий, сорвав их с веток, перегибающихся через заборы. Магистрат с Министерством не спорил, и в один прекрасный день рабочие прибили к домам новые таблички, уведомлявшие жителей, что теперь они живут на улице Образования. Яков Грау и Томас Кляйнер тогда пожали плечами и продолжили жить и дружить, не перестав при этом любить вишнёвое пиво и не став более образованными. В конце концов улицу могли назвать как-нибудь иначе, скажем, Дисперсионной или Дифракционной, и это было бы хуже.

Сейчас, стараясь не обращать внимания на соседей, некоторые из которых разглядывали их совсем уж бесцеремонно, товарищи продолжали начатый разговор, который касался темы, обсуждаемой сегодня всеми.

— Итак, Приказ №174 вышел, — констатировал Томас, сделав глоток горячего кофе. — Со вчерашнего дня Цвет Года — бирюзовый.

С этими словами он довольно хлопнул себя по животу, облачённому в новый камзол, как бы в подтверждение своих слов. Живот слова подтвердил, издав еле слышный внутренний звук, доказывающий наличие в нём отдельной жизни.

— Ну теперь-то уж точно всё будет хорошо, — улыбнулся Яков. — Закончатся войны, прекратится голод, исчезнут нищие, а фрау Кланглих наконец уберёт свою тележку с нашей улицы, и она не будет мешать водовозам.

— Насчёт фрау Кланглих не уверен, — с сомнением сказал Томас, — но жизнь действительно должна стать лучше. Надоела эта охра хуже горькой редьки.

— А не ты ли год назад радовался, когда охра сменила малиновый? Не ты ли утверждал, что вот сейчас-то и наступит Царствие Небесное? «Охра — цвет надежды!» — разве не твои слова? И точно так же хлопал себя по своему неуёмному пузу, которое в прошлом году было чуть меньше. Что теперь цвет надежды — бирюзовый?

— Бирюзовый — цвет гармонии и умиротворения, — серьёзно ответил Кляйнер. — Он являет собой всю древнюю мудрость, накопленную людьми с первобытных времён. Этот цвет защищает от злых духов.

— А что, охра от злых духов больше не защищает? Или будет защищать ещё до конца июня? Как там принято у вас в Министерстве?

— Яков, ты же сам всё прекрасно знаешь, — ответил Томас. — Каждый год на рассвете дня летнего солнцестояния наш министр наряжается в костюм Верховного Канцлера Эстетики и входит в специальную Призматическую камеру. Это отдельная комната на крыше нашего министерства. Там на нашего шефа через сложную систему линз и призм обрушивается луч чистого белого света. В этой комнате под воздействием каких-то высших сил он «видит» Цвет следующего года.

— Непонятно только, зачем он в комнату эту ходит. И странно, что он только цвет года видит, а не пророчит будущее, как старик Зайфер с соседней улицы. Из всех его предсказаний, правда, сбылось только то, что его посадят в тюрьму за пьянство.

— Осторожнее! — Томас выразительно поднял брови. — Ты забыл, где я работаю? Не будь ты моим другом, я должен был бы сдать тебя полиции.

— А друга, значит, не должен? У вас где-то написано, что друзья хранителей палитры, высмеивающие богоподобного Зигфрида фон Гельба, освобождаются от ответственности? Так дай мне такую справку, я предъявлю её фрау Кланглих, может, тогда она, наконец уберёт свою чёртову тележку.

— Не кипятись, — примирительно ответил Томас. — Ей теперь тележку эту в бирюзовый цвет придётся перекрашивать. Цвет не самый дешёвый, может, она и продаст свою колымагу.

— До сих пор поражаюсь, как весь город умудряется за десять дней праздников полностью перекраситься. Ведь всего лишь через неделю с небольшим все эти люди, которые сейчас так на тебя пялятся, будут сами одеты в бирюзовое, сидеть на бирюзовых стульях и пить кофе из бирюзовых чашек. А уже с начала июля ты и твои коллеги будете ходить по городу и штрафовать любого, кого заметят в охре. Даже заяц меняет свою шубку зимой за два с половиной месяца.

— Так человек умнее зайца и организованнее его, — как бы защищая людское превосходство, сказал Томас.

— Организованнее — возможно. Насчёт «умнее» можно поспорить. Зайцы ограничиваются только шубкой. Они не перекрашивают норы. И Министерства Цветовой Гармонии у них тоже нет.

— Так это традиция, Яков. Прекрасная старая традиция. Вчерашний приказ вышел за номером 174, это значит, что вот уже сто семьдесят четвёртый год подряд в день летнего солнцестояния наш город меняет цвет и каждый горожанин обязан облачиться в одежду Цвета Года, перекрасить стены своего дома, сменить обои в комнатах, обновить или просто покрасить мебель и посуду. Что же касается штрафов: на то и даются десять праздничных дней, чтобы люди могли перестроиться. Это переходный период, когда одновременно допустимы два цвета.

— Самый яркий период в году, между прочим, — ответил художник. — Не так скучно, хоть какое-то разнообразие, пусть даже оттенка всего два.

— Ну всё-таки не два. Заметь, мы поступаем гуманно, мы не меняем естественные природные цвета: никто не красит траву, деревья и домашних животных. Поэтому листва остаётся зелёной, лошади вороными и гнедыми, а вишня на нашей улице вишнёвой.

— Ты ещё поставь в заслугу министерства, что вы не красите землю и снег, — Грау расхохотался и поставил чашку с кофе на стол, чтобы не разлить напиток. — Держу пари, если бы у барона Фарбера были бы возможности, он покрасил бы и снег, и даже воду в нашей реке.

— Барон Отто фон Фарбер, — назидательно сказал Томас, подняв указательный палец, — опора нашего государства! На его фабрике, производящей краски, держится вся наша экономика. Его мощностей хватает не только на наш Гланцштадт, но и на всю страну, пусть даже она не такая большая, как Бавария или Саксония. Он даёт людям рабочие места, он платит налоги, кроме того он скупает у граждан и продаёт соседям остатки товаров прошлогоднего цвета.

— Имея на этом баснословные прибыли, — закончил за друга Яков. — Кроме того, хочешь не хочешь, а краску людям всё равно нужно будет покупать. Цвет, как ты сам сказал, не дешёвый, а новую одежду на службе выдают только чиновникам. Но посуду и мебель даже тебе всё равно придётся красить или менять. Простые горожане стены домов перекрашивают за свой счёт. Подумай, сколько денег казна получает за эти «праздники». Для фон Фарбера и министра финансов это действительно праздник, а для простого обывателя нет. Да, на работу можно не ходить, но в это время нужно заниматься покраской, обновлением гардероба и тратить много денег.

— Но на этом уже почти двести лет держится экономика нашего государства, — Томас выглядел обиженным и пытался оправдаться.

— Ты вот мне лучше скажи, когда тебе выдали твой камзол?

— Вчера, после утренней переклички в Министерстве.

— И сколько человек работает в Министерстве?

— Считая всех надзирателей за палитрой, тысячи полторы, — ответил Томас, моргнув глазами. Он не понимал, куда клонит его друг.

— А теперь подумай. Ваш шеф, нарядившись «Верховным Канцлером Эстетики», около пяти часов утра входит в контакт с вселенной и объявляет цветом года бирюзовый. И уже через четыре часа после переклички вам вручают полторы тысячи служебных мундиров, камзолов, рубашек, панталон (или что там ещё вам положено) именно бирюзового цвета. И три тысячи башмаков, если у вас нет одноногих. Причём, заметь, покрашены не готовые костюмы, а сама ткань, из которой они пошиты, пусть даже и на швейной фабрике того же самого фон Фарбера. Тебе не кажется это странным? Когда они всё успели?

Надзиратель за палитрой задумался.

— Ну, — неуверенно ответил он, — может, у нас есть резервные запасы одежды?

— Всех цветов? Не смеши меня! Кто знал, что вашему пророку вселенная подскажет именно бирюзовый, а не, скажем, сиреневый?

— Может, на фабрике у Фарбера специальные смены в этот день работают, чтобы с повышенной нагрузкой справиться? Да, должно быть так. — Найдя для себя объяснение, Томас Кляйнер довольно откинулся на спинку стула, рискуя сломать её своим весом. Он посмотрел на здание собора, которое возвышалось над площадью. — Кстати, церкви мы тоже не перекрашиваем.

— И тем не менее через неделю все священники будут ходить в бирюзовых сутанах, — улыбнулся художник. — Это так, к слову. А соборы вы красить не стали, потому что не совсем дураки сидят в вашем министерстве. Если не хочешь бунта, не обижай священников, ибо религия — это самый надёжный помощник любой власти. После армии и полиции, конечно, но ведь и солдаты и полицейские тоже ходят в церковь. Ты, кстати, не знаешь, почему только в нашей стране Исаак Ньютон является святым?

— Как почему? Потому что он автор теории цвета в современной оптике. Это именно он разложил белый свет на все существующие цвета. Его теория — основа нашей веры в силу цвета.

— Но какое отношение сам Ньютон имеет к лику святых, великомучеников, сподвижников и прочих апостолов? Насколько я знаю, он отрицал Святую Троицу и вообще, между нами говоря, был англичанином, то есть не имел никакого отношения к нашей церкви. А святым у нас он стал потому, что государственная идея, подкреплённая верой, — это как пиво, разбавленное спиртом: она крепкая, выносит мозг и нарушает координацию.

— Заканчивай эти разговоры, дружище. Если нас кто-нибудь услышит, мне таки придётся сдать тебя полиции. В противном случае донесут уже на меня. Посадить не посадят, но с работы выгонят точно, а такую работу мне больше никогда не найти. Кто тогда будет кормить мою жену и маленькую Марту?

Два месяца назад молодая жена Гретхен осчастливила надзирателя за палитрой прибавлением в семействе, и с тех пор Томас стал больше ценить свою службу, никогда на неё не опаздывал, кланялся начальству ниже обычного и вообще вёл себя примерно.

Яков понял, что его товарищ привёл последний железный аргумент, и спорить перестал. Посидев в кафе ещё четверть часа, друзья пошли в сторону дома. Томас предложил зайти на ратушную площадь, послушать традиционную речь министра Эстетической Гармонии, но Яков резонно ответил, что завтра они смогут прочитать её в газете. Учитывая, что их дома были соседними, путь до улицы Образования товарищи проделали вместе.

Томас должен был проконтролировать маляров, которые перекрашивали в бирюзовый стены его дома. Как государственному чиновнику эти работы ему оплачивала казна. А вот обои, мебель и посуду нужно было менять самому, но на этот случай Кляйнер отложил деньги ещё весной, когда получил премию к Пасхе. Яков Грау тоже спешил домой: через час должна была прийти заказчица позировать для портрета, нужно было подготовить кисти и палитру.

По дороге в родной район, а она шла через весь центр Гланцштадта, друзья имели возможность наблюдать несколько интересных картин. То тут, то там уже появлялись люди в бирюзовых одеждах: это были горожане побогаче или просто те, кто не любил откладывать дела на последние дни и не хотел рисковать и нарываться на штраф. Дамы, даже небедные, комбинировали свой гардероб, сочетая в нём новый бирюзовый с ещё не до конца отменённой, а потому допустимой охрой. Пару раз, — один раз на Ратушной площади, второй — около рынка, — им попались мужчины в серых одеждах, схожих по цвету с нарядом Якова Грау, но без беретов, так что художниками случайные прохожие, скорее всего, не были.

Как небольшие волчьи стаи проходили бригады маляров: это было их время, которого они ждали почти целый год. Работа в городе предстояла большая. И если сегодня многие бюргеры ещё наслаждались началом праздников, уже завтра-послезавтра им придётся заняться домашними хлопотами. Магазины, торгующие мебелью, посудой и одеждой, будут делать выручку, весь город как минимум на неделю утонет в запахе акриловой краски.

Уже первого июля кто-то будет подсчитывать прибыли, а кто-то считать расходы, думая, как свести концы с концами до дня выплаты жалования. Если же окажется, что у кого-то, скажем, не хватило денег на дорогую бирюзовую краску, к работе приступят коллеги Томаса Кляйнера — надзиратели за палитрой. Они помогут бедолаге продать его дом тому, кто сможет соответствовать Гармонии. Самому же бывшему владельцу найдут жильё попроще и подешевле либо предложат переехать в приют или близлежащую деревню: в конце концов, жизнь в столице — это роскошь, позволить которую может себе не каждый.

Дойдя до середины улицы Образования, друзья расстались, пожав друг другу руки. Томас зашёл в дверь ещё охряного цвета, но уже на бирюзовом фасаде, Яков же, перейдя улицу, прошёл через калитку и зашёл в обычный серый дом, вызывающе стоявший на улице так, как стоит старое сухое дерево в окружении аккуратно подстриженных зелёных акаций.

Поднявшись по серой лестнице, он зашёл в свою мастерскую, стены которой были выкрашены в тот же цвет, надел серый фартук, и, взяв в руки кисть, стал размешивать на палитре серые краски различных оттенков.

Приказ №174 его не касался.

Глава вторая. Ахромат

Заказчица очередного портрета, фрау Тереза фон Глокеншпиль, оказалась на редкость милой и привлекательной женщиной. Когда вчера она пришла на первый сеанс, Яков подумал было, что она ошиблась домом. Он знал, что фрау Тереза была дважды вдовой и вот уже с Рождества нашла своё очередное счастье в третьем браке с городским судьёй Августом фон Глокеншпилем. Учитывая, что судье недавно отмечали шестьдесят пять, Яков был готов увидеть как минимум пятидесятилетнюю увядающую салонную жеманницу, обсыпанную пудрой и покрытую кремами и румянами. Он искренне удивился, встретив вчера на своём пороге красивую блондинку не более тридцати пяти лет с открытым весёлым лицом и чуть прищуренными, как казалось, вечно смеющимися серыми глазами.

Написание портрета обычно занимало у Якова около восьми часов. Нечасто находились заказчицы, готовые неподвижно целый день с утра до вечера просидеть на одном месте. Им непременно нужно было ещё прогуляться по бульвару, купить маникюрные ножнички, заглянуть к соседке, выпить кофе на площади, обсудить новинки в галантерейном магазине Кауфмана и сделать другие обязательные женские дела. Поэтому работа Якова, как правило, делилась на несколько сеансов: чаще на два или три. Если на первом сеансе модели ещё вели себя смирно, старались не шевелиться и больше молчали, то на втором, уже освоившись, они все без исключения пускались в болтовню, которая часто была на руку художнику. Яков Грау нигде не давал о себе рекламу, заказчицы просто передавали его друг дружке, а для этого разговоры за кистью были полезны и даже необходимы.

За свои портреты художник брал по пятьсот крон, что составляло недельное жалование обычного горожанина, поэтому его услуги мог позволить себе не каждый. Круг заказчиц живописца Грау был нешироким, но блестящим. Вот и фрау Терезу он заполучил по рекомендации своей предыдущей модели — дочери министра юстиции. Сегодня, учитывая, что портрет планировалось закончить, он думал разговорить жену судьи. Тем более что прикладывать к этому усилий ему не пришлось. Как и накануне она пришла в шикарном пышном платье охряного цвета, тонкой накидке и изящных перчатках. Расположившись на диванчике для моделей и придав своему телу необходимую позу, а лицу — необходимое выражение, она сама завела разговор.

— Я ещё вчера хотела у вас спросить, господин Грау, — одними губами, чтобы не нарушить композицию начала фрау Тереза. — А почему вы на таком особом положении? Я прекрасно помню, что лет пять назад этот дом перекрасили в серый цвет, и с тех пор, как бы ни менялся Цвет Года, здание остаётся серым. И ваша одежда, и эти обои, и этот диван — вы ведь и на этот раз не будете менять всё это на бирюзовый?

— Не буду, — улыбнулся Яков.

— А почему? Чем вы заслужили такую привилегию?

— Ну, привилегия это довольно сомнительная. Я не различаю цвета.

— То есть как? — От неожиданности фрау Тереза даже сменила позу, и ей пришлось поёрзать на диване, чтобы вновь занять правильное положение.

— А вот так, я просто не вижу большинство цветов.

— Вы дальтоник? — осторожно спросила фрау Тереза, боясь обидеть художника.

— Правильнее будет сказать «ахромат». Дальтоники обычно не видят один-два цвета или путают цвета между собой. Ахромат же видит мир чёрно-белым. Всё для меня — и ваше охряное платье, и ваша прелестная розовая кожа, и шикарные светло-русые волосы — это всё для меня лишь оттенки серого.

— Но ведь серый — это же не цвет. Его нет на цветовом круге Исаака Ньютона. Это просто смешивание чёрного и белого.

— Да, — подтвердил Яков. — Серый — это нечто среднее между чёрным, то есть полным отсутствием света, и белым, что, по сути, есть смесь всех цветов. Именно поэтому ахроматам и вообще всем дальтоникам в нашей стране разрешено постоянно носить одежду серого цвета и в такой же тон раскрасить свои дома. Если эти люди не видят разницы в цветах или видят её иначе, чем остальные, они не могут умышленно нарушать приказы Министерства о Цвете Года, и штрафовать их не за что. Поэтому каждому из нас на основании медицинского заключения выдаётся охранная грамота, и надзиратели за палитрой таких людей не трогают.

— И у вас есть такая грамота? — с любопытством спросила жена судьи.

— Разумеется. Она приравнивает меня к китам, которые тоже в бирюзовом не разбираются, — ответил Яков. — Но почти всех нас надзиратели знают по именам. Нас в городе не так много. Как и китов.

— И всё равно я иногда вижу на улицах серые дома и людей в серой одежде, — задумчиво сказала фрау Тереза, и её глаза перестали улыбаться. — Правда, почему-то только мужчин.

— Если говорить про мужчин, дальтоником является каждый двенадцатый из них, у женщин — одна из двух сотен. Серых домов в городе меньше, чем людей в сером, только потому, что дом получает привилегию, если дальтоником является его хозяин, а не просто один из жильцов. Сам же дом вообще ни в чём не виноват.

— А откуда же тогда вы знаете, что платье на мне сегодня охряное, кожа розовая, а волосы светло-русые, если вы этого не видите? — с любопытством спросила фрау Тереза. Она уже взяла себя в руки и снова говорила одними губами, не меняя позы.

— Я художник, сударыня. Труд живописца связан с умением различать полутона. Скажу вам больше, — Яков заговорщицки понизил голос, — я даже знаю, почему вы пришли именно в охре, а не в бирюзовом. Ведь ваш супруг наверняка уже купил вам гардероб нового Цвета Года, разве нет?

— Да, конечно, — удивлённо ответила Тереза. — Муж ещё вчера заказал и привёз мне наряды на летний сезон. Так почему же, по-вашему, я пришла сегодня в охре? — ответно улыбнулась она художнику, поддерживая его игру в заговор.

— Художник должен быть внимательным. Однажды я заметил для себя одну деталь: женщины тоньше чувствуют цвета. Там, где мужчина видит всего один цвет, дамы различат множество оттенков. Вот, например, ваша накидка и перчатки чуть светлее, чем платье, перевязь — ещё светлее, ленточки же на плечах, наоборот, чуть темнее. И чем ближе объявление нового Цвета Года, тем больше оттенков цвета года старого я замечаю в одежде состоятельных женщин нашего города. Женщина остаётся женщиной, и ей хочется быть уникальной. Даже в рамках одного цвета. И пусть это отличие не заметят мужчины, мы же с вами знаем, что она носит свои наряды не для них, а для других женщин. Чтобы показать свой уровень достатка, статуса и вкуса наконец. Единственное, что я пока не могу понять, как вам это удаётся? Ведь заводы господина Фарбера производят краску только одного тона. И работают на них в основном мужчины, так что подмешать что-то, скажем, в какую-нибудь из смен им тоже не удастся — эти олухи просто не увидят разницы.

— А как же вы эту разницу увидели? Вы ведь тоже мужчина, значит, из «этих олухов»! — К фрау Терезе окончательно вернулась её обычная весёлость, и она улыбнулась ещё шире. Было видно, что ответ на вопрос её действительно интересует.

— Чем беднее выбор, тем больше чувствуешь нюансы, — ответил Яков. — Вообще, как бы грустно это ни звучало, в моём положении даже есть некоторый плюс. Обычные художники, глазу которых доступна вся палитра цветов, всё равно не могут ею пользоваться. Они рисуют такие же картины, как и я, с тем отличием, что я делаю это только в серых тонах, а они только в Цвете Года. Теперь им, например, придётся творить в бирюзовом, а на светлых тонах в принципе особо не разгуляешься. Как в бирюзе передать хмурую погоду или нарисовать ночной пейзаж? Вот то-то и оно. Парадокс! Чтобы быть свободным художником в нашей стране, нужно или стать министром Эстетической Гармонии, или просто не различать цвета. И раз уж мне довелось видеть только серый, я отличу даже малейший его оттенок.