Ахромат

— Ну, раз уж мы так разоткровенничались и вы до сих пор не выдали никому нашего женского секрета, я тоже вам кое-то расскажу, — доверительно сказала фрау Глокеншпиль. — Эти оттенки, которые видите вы, но, слава богу, не видят наши мужчины и особенно смотрители за палитрой, так вот, эти оттенки — контрабанда. Как вы знаете, одноцветность — это традиция только нашей страны, в других германских землях её нет. Вот господин Кауфман и привозит нам от соседей вещи цветов, похожих на Цвет Года. Так мои перчатки и накидка — бронзового цвета, перевязь — тыквенного, а ленточки на плечах — светло-медного. Для мужчин же всё это охра. И то, что к концу цветового года таких оттенков становится больше, тоже просто объяснить: за целый год завезено больше контрабандных товаров. Оттенков же бирюзового пока ещё нигде нет, поэтому я и пришла к вам в охре. О вас говорят, что вы очень тонко чувствуете разницу, и я рассчитываю, что мой портрет меня не расстроит, по крайней мере, плакать я не буду, — сказала она, хитро прищурившись.

Франц Кауфман, о котором говорила фрау Тереза, был известным в городе торговцем, которому принадлежали все крупные магазины Гланцштадта, по крайней мере те из них, что располагались на его центральных улицах. Он старался заработать каждый грош, попадавший в его поле зрения. Торговля с соседями полутонами, приносящая радость пусть не всем женщинам, но по крайней мере их обеспеченной части, была отличной коммерческой идеей. Странным было только то, что никто из прекрасных дам до сих пор не проболтался об этой их «маленькой тайне», ведь бедные девушки тоже видели разницу оттенков на богатых фрау, но ни одна из них не возмутилась.

На какое-то время художник и его модель замолчали. Яков внимательно смотрел на жену городского судьи, посредством кисти и серой краски перенося её образ с дивана на холст. В мастерской было так тихо, что даже сквозь закрытое окно было слышно, как перекрикиваются маляры, которые на той стороне улицы перекрашивали стены дома Томаса Кляйнера. Художник не торопился прерывать молчание, уступив это право даме.

— Скажите, господин Грау, — не выдержала Тереза, — а этот ваш недуг, он у вас с самого рождения? Ведь этот дом покрасили в серый только пять лет назад, значит, до этого всё было по-другому?

— Нет, фрау Глокеншпиль, всё проще. Пять лет назад умерли от оспы мои родители. Этот дом стал принадлежать мне и попал под действие закона, освобождающего от ежегодной перекраски. Я же сам являюсь ахроматом действительно с рождения.

— Бедняжка, — сочувственно сказала судейская супруга. — Значит, вы никогда не видели голубого неба, зелёной травы и красных скал на закате солнца?

— Зато я видел столько оттенков серого, что вы не можете себе даже представить. Всё в этом мире относительно.

Яков замолчал, погрузившись в воспоминания. Он сказал неправду своей заказчице. Не потому что хотел её обмануть — он просто не умел рассказывать свою историю без комка в горле. И не был уверен, что её вообще стоит рассказывать. Он не был ахроматом с рождения, но вспоминать, а тем более говорить об этом с посторонними людьми, не любил.

Это было двадцать три года назад. В тот год ему исполнилось пять лет. Так получилось, что день летнего солнцестояния совпадал с днём его рождения, и родители всегда радовались, что государственные праздники начинаются таким славным семейным событием. После года скучного тусклого болотно-коричневого Цветом Года тогда был объявлен алый. Ранним утром Яков с отцом, который тоже был художником, залезли на крышу их дома, чтобы посмотреть на поднятие нового флага над городской ратушей. Накануне прошёл дождь, и черепица в некоторых местах была ещё мокрой. В какой-то момент, когда на площади заиграл гимн Гланцланда и алый флаг торжественно пополз вверх по флагштоку, нога отца соскользнула, и он не удержал сына на руках.

Маленький Яков запомнил не сам удар — а мгновение до него: алый флаг, который папа почему-то назвал «кровавым», капли на черепице и запах мокрого железа. И папин крик — не испуганный, а яростный. «Проклятый алый цвет!» — закричал папа, когда Яков уже лежал на земле и глядел на небо, которое вдруг стало чужим, плоским, как лист серой бумаги. С тех пор он не мог смотреть на алый без тошноты, даже не различая его, а видя лишь одним из оттенков серого.

Только раскидистая акация, смягчившая падение, спасла его от гибели. Но мальчик был ещё мал, и своё сотрясение мозга, грубо названное приехавшими врачами «сотрясением всего организма», он всё-таки получил. Две недели мать пролежала с сыном в больнице. Отец, бегая по докторам и аптекам, не успел докрасить стены своего дома и получил штраф от надзирателей за палитрой.

Маленький Яков ничего себе не сломал, не было даже серьёзных ушибов. Единственным последствием травмы было то, что мир для него теперь навсегда стал чёрно-белым. Отец Томаса Кляйнера, известный в городе глазной врач, тогда только поцокал языком, и, покачав головой, выписал справку, по которой ребёнку можно было теперь не следовать правилам Цвета Года и разрешалось носить серую одежду.

Отец Якова с тех пор возненавидел алый и в тот год не взял ни одного заказа. Он отказывался писать картины в ненавистных оттенках, и семье пришлось до конца цветового года жить на накопленные сбережения. День рождения Якова с тех пор в их семье тоже перестали отмечать, чтобы оградить себя от тяжёлых воспоминаний. Позже, когда подрос, Яков пытался понять, почему отец винил в его падении алый цвет, а не себя самого, и не находил ответа.

Так или иначе, мальчик рос в своём сером мире. Отец научил его рисовать, познакомил с художественными техниками и приёмами, которые знал сам, и очень скоро выяснилось, что у Грау-младшего отличное чувство света и перспективы, прекрасный художественный вкус и верная рука. Кроме того, ему было позволено писать серыми красками, а это при его умении работать с полутонами было большим плюсом, и очень скоро сын стал приносить домой первые гонорары.

Иногда ему казалось, что если бы он не упал с той крыши, то сейчас рисовал бы бирюзовых котов и радовался жизни. А иногда — что именно то падение сделало его тем, кто он есть. И это второе «иногда» пугало его сильнее, чем первое.

Сейчас он заканчивал портрет Терезы Глокеншпиль, жены городского судьи. Он знал, как заказчицы реагируют на его работы, и всё равно каждый раз с замиранием сердца ждал того момента, когда картина будет готова и первый зритель увидит результат его труда.

— Ну вот и всё, фрау Глокеншпиль, — сказал он, делая последние мазки. — Ещё один штрих, и вы поймёте, зачем сидели в этой серой комнате восемь часов в компании не самого интересного собеседника.

С этими словами он подал руку своей модели и подвёл её к холсту, на котором высыхала серая краска.

Когда фрау Тереза в шутку говорила: «Надеюсь, что плакать я не буду», Яков не стал её разубеждать. Он знал, что она будет плакать, потому что его заказчицы плакали всегда.

Лицо Терезы возникало из размытого фона не как краска на холсте, а как живое существо возникает из утреннего тумана. Положенный на холст свет падал незримо, как будто из-за плеча зрителя, выхватывая то скулу, то уголки губ, то сверкающую серёжку. Глаза были написаны десятками или даже сотнями микроскопических свинцовых и жемчужных мазков. В них совсем не было ни блеска, ни цвета — только глубина, почти бездонная влажная глубина, в которой проглядывала невысказанная печаль и робкая надежда на самое обычное женское счастье, желание любить и быть любимой. Над внешним обликом успешной светской дамы и примерной супруги незримо возвышалась душа маленькой девочки, которая вдруг не по своей воле стала взрослой женщиной. Едва прорисованная сеточка будущих морщин говорила не о возрасте, а о днях, не все из которых были прожиты в радости. Её шея, тонкая и уязвимая, тонула в мягкой ткани, а воротник платья был выписан с такой графической точностью, что казалось, будто зритель слышит шелест ткани.

Портрет не был изображением женщины — он был её душой, её музыкой и тишиной, воплощённой в серебре и пепле. Это был не портрет, а настоящее разоблачение души, выполненное с такой мощью и одновременно с таким тактом, что от него невозможно было оторваться.

Фрау Тереза Глокеншпиль стояла в мастерской художника Якова Грау и плакала. Он смотрел на её слёзы и в который раз ловил себя на мысли: хорошо ли это — заставлять людей плакать? Пусть даже такими слезами. Но тут же, как всегда, отогнал этот вопрос. Он художник. Его дело — показывать правду. Что делать с ней дальше — не его забота. Тем более именно за это ему платят. Картина удалась. И эти слёзы были наградой и оценкой творчества художника. Не считая пятисот крон.

Глава третья. Стеклянный кабинет

Ровно в восемь утра двадцать третьего июня министр Эстетической Гармонии Зигфрид фон Гельб открыл дверь своего роскошного рабочего кабинета. По заведённому правилу он приходил на службу ровно за час до начала рабочего времени, когда, как он сам говорил, «ещё не все глупости были сделаны». Уже позавчера, когда он увидел и объявил Цвет Года, специальная бригада мастеров за какие-то три четверти часа превратила его кабинет из охряного в бирюзовый. Бирюзовыми стали стеклянные стены, пол и потолок, рабочий стол и бархатные кресла, перья для письма и даже маленькие скрепки для бумаг. В чернила был подмешан лишь бирюзовый оттенок — чистый Цвет Года на белой бумаге был не очень-то виден, а распоряжения министра должны быть читаемы, иначе граждане не смогут узнать, почему они живут в счастье и гармонии.

Сам глава министерства был в новом шикарном атласном бирюзовом камзоле, бархатных панталонах и туфлях нового Цвета Года. Чтобы министерская перевязь как-то выделялась на общем фоне и обычные люди, не дай бог, не спутали его с кем-то из его заместителей, она была украшена настоящей бирюзой, в смысле природных полудрагоценных камней.

Зигфрид фон Гельб был мужчиной в самом расцвете своих сорока пяти лет. Частые приёмы, деловые встречи и светские рауты заставляли его постоянно выглядеть подтянутым, поэтому держался он всегда ровно, спины и других частей тела не гнул. Если же нужно было достать что-то из нижнего ящика стола или даже поднять с пола, он наклонялся весь так, что со стороны можно было представить, что он просто складывается пополам как перочинный ножик. Одни люди, увидев министра в первый раз, принимали его за бывшего военного, другие видели в нём священника — настолько их вводила в заблуждение правильная осанка и чёткая выправка чиновника. И те и другие ошибались: ни в армии, ни в церкви Зигфрид фон Гельб не служил и не проповедовал. Всю свою сознательную жизнь он был государственным служащим.

Позвонив в колокольчик и заказав себе кофе, министр приступил к делам. Он посмотрел на доклад Главного надзирателя за палитрой с приложенной к нему цветовой картой города. Большинство квадратиков-домов на этой карте ещё было раскрашено в охру, но то здесь, то там в разных районах города уже появлялись здания, отмеченные бирюзовым. Сейчас таких зданий было больше в центре: казённые учреждения, а также дома государственных чиновников и просто богатых людей меняли цвет в первую очередь. Но завтра этот бирюзовый паук протянет свои цепкие лапы дальше, опухоль будет расползаться, и с каждым днём карта будет менять свой цвет, чтобы к первому дню июля стать полностью бирюзовой. Отдельные серые пятна на карте раздражали министра: это были соборы, кирхи и дома дальтоников. Эти небольшие инородные вкрапления смотрелись на стройной карте города как кляксы на красивой картине, как маленькие очаги болезни, которую следовало искоренить, пока она не начала губить весь организм. Но, как ни старался фон Гельб, а до этого его отец и дед, избавиться он них пока было невозможно. Церковь трогать было нельзя, потому что она святая, а от святых всегда можно ожидать какой-нибудь пакости, это скажет вам любой инквизитор. Объявлять же гонения на ущербных больных тоже представлялось рискованным — бюргеры, привыкшие за многие годы к этой традиции, могли такого не понять, а народный бунт в планы министра не входил. Иногда серые пятна на карте пропадали сами собой, это значило, что кого-то из цветовых слепцов отвезли на кладбище, но скоро серое здание появлялось в другом районе, когда у кого-то нового выявляли глазную болезнь, так что в целом баланс сохранялся.

Министр ещё раз окинул взглядом весь нарисованный город. Вдруг на одном из серых пятен карта пошла рябью. Фон Гельб посмотрел на адрес: улица Образования, дом 28. Он протёр глаза. Нет — показалось. Всего лишь на какую-то секунду ему почудилось, что серый квадратик пульсирует как живой. Фон Гельб перевернул карту лицевой стороной вниз, отодвинул доклад. С бумагой всё понятно. С людьми — сложнее.

Дел на сегодня было ещё много. Этот период в две-три недели был самым горячим в работе его министерства. Это потом можно будет просто поддерживать цветовой порядок и следить, чтобы в страну не проникала контрабанда, никто не развивал разноцветных идей и какие-нибудь клоуны не шили себе костюмы из картофельных очистков, чтобы чем-то отличаться от соседей. Через пару недель город заживёт привычной жизнью: строители будут строить дома и прокладывать дороги, крестьяне — возделывать землю, купцы — торговать, грабители — грабить, а воры — воровать. Сейчас же было его время — время замены Цвета Года.

Министр коротко посмотрел заявку барона Отто фон Фарбера. Промышленник сообщал об объёмах производства бирюзовой краски, а также запрашивал разрешения на открытие пунктов скупки товаров прошлогоднего цвета. Ещё не старую, но уже запрещённую одежду, посуду и мебель, ту, что хозяева решили не перекрашивать, люди Фарбера скупали за полцены и за три четверти цены продавали в соседние земли, делая прибыль как самому Фарберу, так и государству. У соседей в приграничных городах и сёлах даже открывались для этого специальные летние ярмарки. В сам же Гланцланд иностранцев почти не пускали.

Своих граждан за границу власти тоже выпускать не торопились. Кто-то мудро решил, что людям не обязательно знать о том, что жизнь может быть разноцветной. Поэтому, чтобы потом не подавлять цветные волнения и бунты, выезд за рубеж был ограничен, а туризм вообще запрещён. Формально это объясняли борьбой с эпидемиями — действительно, из соседних земель иногда приходила то оспа, то холера, то ещё какая-нибудь ветрянка или свинка. Чтобы выехать за границу, горожанину нужно было собрать и представить в министерство кучу справок, включая выписку из Реестра душевнобольных, так что желающих посетить соседние страны практически не было. Иностранные дипломаты ездили по городу только в закрытых каретах. Журналистам и торговцам, приезжающим из соседних стран, при въезде на пограничных пунктах выдавали длинные плащи Цвета Года, которые, в зависимости от фасона, следовало плотно запахивать или застёгивать на все пуговицы.

Зигфрид фон Гельб откинулся на кресле. Он вспомнил свою единственную поездку за границу. Без малого тридцать лет назад его отец, тогдашний министр Эстетической Гармонии решил, что сыну пора знакомиться с миром. По случаю его шестнадцатилетия отец перед Троицей взял Зигфрида с собой в Мюнхен, куда сам отправился на деловые переговоры.

Эту поездку молодой человек запомнил навсегда. В Гланцланде в тот год основным цветом был лаймовый, и юноша уже успел к нему привыкнуть. Какой же шок он испытал, увидев баварские летние базары! Бело-голубые флаги, женщины в разноцветных фартуках и чёрных корсажах с вышивкой, мужчины в коричневых шортах и шляпах с перьями всех цветов радуги, ленточки, вплетённые в лошадиные гривы — общая картина произвела колоссальный эффект на нераскрашенную душу подростка, она как будто вылила на него ведро смешанных красок и оставила сохнуть в недоумении.

Тогда он не стал задавать вопросов отцу. Иоганн фон Гельб был серьёзным политиком и держал дистанцию со всеми, не делая исключений даже для членов своей семьи. Но семя, брошенное в благодатную почву, должно было дать свои всходы, и оно их дало. Вернувшись в Гланцштадт, Зигфрид стал всюду искать цветового разнообразия. Он часами торчал на городском рынке, разглядывая красные яблоки, жёлтые лимоны и зелёный горох — природные продукты никто не раскрашивал. Он гладил по гривам гнедых и пегих лошадей, пытаясь понять, почему природа не следует за Цветом Года.

Здесь же на рынке он встретил Амалию. Она была дочерью маляра и его ровесницей. Заметив в юноше интерес к оттенкам фруктов и овощей, девушка тогда первая подошла к нему и завязала простой разговор, сказав что-то вроде: «А чего это вы так на кабачки глазеете? Тыквоцветными интересуетесь?» Зигфрид не сказал ей, кто он, первый раз в жизни постыдившись своего отца. Через неделю прогулок под руку Амалия познакомила его со своими друзьями — начинающими художниками, которые в своих совсем простых рисунках пользовались не одной, а несколькими красками, даже синим и жёлтым карандашами. Где они их доставали, Зигфрид так и не узнал, скорее всего, покупали у контрабандистов. Кроме того, Амалия показала ему несколько горшков с цветами, выращивание которых в Гланцланде запретил ещё прадед Зигфрида, объявив их угрозой патриотизму. Эта пара недель общения с новыми друзьями вместе с поездкой в Баварию были самым лучшим временем его семнадцатого года жизни.

Но чудес на свете не бывает, и очень скоро молодой фон Гельб в этом убедился. Дети крупных чиновников не могли оставаться незаметными, как нельзя не замечать селезней в утиной стае. Однажды начальник городской полиции аккуратно намекнул министру Эстетической Гармонии, чем занимается его наследник в свободное время, то есть всегда. Иоганн фон Гельб был человеком мудрым и политикой занимался давно. Вместо того, чтобы сразу махать саблей и рубить с плеча, он вывел сына на разговор, который произошёл в семейной галерее их богатого дома и который Зигфрид фон Гельб запомнил навсегда.

— Сын, тебе уже скоро семнадцать, и я хочу научить тебя ценить время. — Иоганн фон Гельб славился своим умением заходить издалека, и о настоящей цели почти любой его речи нельзя было догадаться в её начале. — Запомни своё настроение и мысли на текущий момент. Уверяю тебя, они кардинально изменятся через десять минут, если ты действительно умный человек, каким я тебя воспитывал и каким тебя считаю.

Зигфрид покорно склонил голову и приготовился слушать.

— Ты знаешь, что это за люди? — спросил его отец, показав на галерею портретов, развешанных на стене лаймового цвета.

— Это наши предки, отец, — спокойно ответил Зигфрид.

— Да, это твой дед, прадед, прапрадед и так далее. Славный род фон Гельбов, вот уже четвёртое поколение которого занимает пост министра Эстетической Гармонии нашей страны. Как ты думаешь, они были дураками?

— Нет, отец.

— Может быть, они были грубыми, неотёсанными мужиками, у которых отсутствовали образование, воспитание и вкус?

— Не думаю, отец.

— Как ты полагаешь, они знали другие цвета, помимо набора Цветов Года тех лет, в которые им довелось жить? — министр говорил спокойно, как будто читал сказку маленькому ребёнку.

— Я не знаю, отец.

— А я знаю. Фон Гельбы всегда были образованными и культурными людьми. Их положение позволяло им ездить по Европе, посещать её лучшие музеи и знакомиться с полотнами великих мастеров. Твоему прапрадеду посчастливилось даже лично встречаться со Святым Исааком Ньютоном незадолго до падения яблока тому на голову. Но девиз нашего рода: «Понимай и служи!», что означает не только личное развитие, но прежде всего служение своей стране. И при выборе Красота или Родина, мы всегда выбирали Родину.

— А этот выбор обязателен? — осторожно спросил Зигфрид. — Разве эти понятия несовместимы?

— К сожалению, так устроен этот мир, сын. — Отец подошёл к Зигфриду ближе и потрепал его по волосам. — Разнообразие нестройно. Оно допускает сомнение, а сомнение — первый шаг к анархии, то есть к безвластию. Если доктор сказал, что следует лечиться ртутью и мышьяком, нормальный человек не будет сомневаться и прикладывать к ушибу подорожник — это до добра не доведёт. Анархия — это бунт и кровь. Мы не даём людям разнообразия ради них самих.

— Но почему в Тюрингии, Саксонии или Пруссии таких бунтов не происходит? Ведь там нет запрета на другие цвета.

— Ещё как происходит! Тем более Пруссия — большое государство по сравнению с нашим. Там огромная армия, и любое волнение топится в крови. Ты ведь не хочешь, чтобы наш народ топили в крови?

— Нет, отец.

Зигфрид вдруг понял, что его отец прав. Прав, как это бывало всегда. Дело не в деспотии единого цвета, а в беспорядке и анархии многоцветия. Он попытался сделать последнюю попытку.

— А почему тогда не дать людям самим выбрать Цвет Года? Пусть будет однообразие, которое выберет большинство горожан. Люди имеют на это право.

— Люди прекрасны, сын. Безобразна толпа. Толпа не хочет выбирать, ей проще, когда кто-то делает это за неё. Там, где есть большинство, всегда найдётся меньшинство, и оно не будет довольно. Сторонники розового начнут бить любителей оранжевого и наоборот, а это путь к гражданской войне. Ты ведь не хочешь войны?

— Нет, отец.

— Умный человек не может хотеть войны. Война — это не только гибель людей, что, конечно, очень важно. Война — это расходы, подрыв экономики и в итоге — подрыв государства. Это путь к ослаблению страны, а слабая страна — отличная добыча для сильного соседа. Не успеешь оглянуться, как та же самая Пруссия введёт к нам свои войска и каждый второй горожанин вместо того, чтобы выращивать овощи или выпекать крендели, наденет военную форму, заметь, одинакового цвета и того, какой прикажут, и встанет под знамёна прусского короля, который станет нашим новым монархом. Поэтому пусть лучше сторонники розового живут в вынужденном мире с любителями оранжевого и все носят бирюзовый цвет. Выбор, который мы сделали за них, лишает их ответственности за этот самый выбор, а отсутствие ответственности — это часть той свободы, о которой ты печёшься. Так что для любого нормального человека есть только один выбор: между Гармонией, которую даёт Цвет Года, или Безвкусицей, которую предлагают другие цвета. Настоящий гражданин и патриот — тот, кто действительно любит свою Родину и окружающих его людей, — выберет Гармонию. Десять минут прошло, — сказал старший фон Гельб, посмотрев на часы. — Надеюсь, ты всё понял.

Зигфрид всё понял и ничего не ответил. Он был вынужден признать правоту отца, разбитый его железной логикой. Хуже того — он внутренне с ней согласился. Поэтому он не стал ничего предпринимать, когда Амалию и её родителей выслали из города, клуб начинающих художников разогнали, а родителей его участников оштрафовали надзиратели за палитрой. Зигфрид никого не предупредил и не возмущался, потому что это решение соответствовало интересам государства и его граждан. А в следующем году он сам стал одним из надзирателей за палитрой, — пришла пора знакомиться со службой, с которой его на всю жизнь связала галерея семейных портретов и девиз фон Гельбов «Понимай и служи!».

Иногда по ночам он всё ещё видел во сне, как подходит к Амалии, берёт её за руку и говорит: «Беги!». Но потом она исчезала, и он снова оставался один в пустой комнате со стенами цвета лайма. Он просыпался с мокрым лицом и не мог понять, плакал ли он или это просто испарина от слишком тёплого одеяла. Но такие сны приходили к нему всё реже, или он просто перестал их помнить. Его сновидения стали более патриотическими и менее цветными, всё чаще в них присутствовал только Цвет Года.

А ещё через год он перешёл на работу уже в аппарат Министерства и женился на скучной дочери бургомистра. Когда же старый фон Гельб с почестями отошёл в мир иной, никто не удивился, что новым министром Эстетической Гармонии был единогласно избран его сын, — традиции играли важную роль в жизни страны, а Зигфрид к тому времени стал отличным чиновником и политиком.

Только одно удивляло в новом министре коллег и подчинённых — с момента вступления в должность фон Гельб больше ни разу не выехал за границу Гланцланда, хотя возможности такие теперь имел. На официальные визиты министр отправлял своих заместителей, отдыхать же предпочитал на родине.

Фон Гельб отвлёкся от воспоминаний и посмотрел на маленький портрет дочери в бирюзовой рамке, стоявший на его рабочем столе. Единственной слабостью всесильного министра Эстетической Гармонии оставалась его дочь Кристина, которой в этом году исполнялось девятнадцать лет. Его постоянная занятость на службе, а также то, что её мать охотнее и чаще посещала церковь, чем детскую половину дома, с самого раннего детства предоставили ребёнка самому себе. И сообразительная Кристина отлично этим пользовалась. Она росла умной девочкой, охотно читала книги из отцовской библиотеки и раньше своих сверстниц стала интересоваться устройством жизни. К своим девятнадцати она расцвела и превратилась в шикарный диковатый цветок. Милая фройляйн с красивыми чёрными непослушными волосами, такими же чёрными глазами и таким же непослушным характером. И волосы, и характер она пыталась как-то подстроить под окружающий мир: первые — с помощью расчёски, второй — пользуясь маленькими женскими хитростями. Она всегда безошибочно угадывала, когда и как нужно подойти к отцу, чтобы всесильный министр стал просто папой. Фон Гельб догадывался, что дочка иногда лукавит, но очень её любил и никогда ни в чём ей не отказывал.