Не ходите на Черную горку!

Лизу оставили дома мыть пол, заперев её на все замки. Она тихонечко сидела на сундуке матери и плакала, обхватив руками свои колени. Не чувствуя холода, ведь печь не топили из-за покойной, она не понимала, что произошло. Почему так случилось? Она спрашивала Бога почему мама умерла. Когда она получала ответы Бога, логически собирая в своей головке пазл прошедших трех дней, она плакала еще заливистей. Как её безобидная шутка превратилась в такую трагедию? Получается, это она всему виной? Как еще утром выйдя из дома, разнеженная и забалованная своей матерью она очутилась одна в лесу и каким чудом ей удалось вернуться домой, но уже в другой дом, где не было мамы? Кажется, именно в тот день произошло ее взросление. Она больше не дочь своей матери…

Услышав скрип двери, она даже не шелохнулась. Вернулся отец. Лиза не бежала встречать его как было обычно. Отец молча прошел в дом по мытым еще не высохшим от холода полам и сел на сундук рядом с дочкой. Лиза, учуяв от отца запах влажной земли вдруг заговорила.

– А где Ева? – серьезным тоном спросила она. – Почему Ева не пришла?

– Сандер скоро приведет ее, – отвечал отец.

Мужчины искали своих жен, матерей и дочерей окрест. Тьма кромешная затрудняла поиски, но они всё равно продолжали искать, наталкиваясь на пустые избы. Трясти председателя и ждать от него помощи было бесполезно. Сандер не заходя после похорон в дом распрощался с отцом у ворот, отправившись на поиски жены за пределы хутора. Не мог отец его удерживать и на месте его поступил бы также. Остался старик Андреас один со своей Лизбет… Андреас походил по бывшим полям, пособирал каких-то случайным образом уцелевших колосьев, но ничего особо не нашел, только кулек зёрен. Вернувшись домой, он подумал освоить в огороде, невдалеке от дома озимый сев. Мужики, заняв выжидательную позицию наблюдали за стариком, что он будет делать, прямо не подходя и никак не обращаясь к нему. Организаторы этой жестокой «голодной» акции усугубили положение тем, что провели её в зимнее время, отобрав у людей все до последней крошки, поживившись запасами хуторян, заготовленных на зиму.

Женщин вывезли в степь за пределы района и загнали в уже заранее вырытый овраг, где им пришлось голыми руками вырыть себе норы на склоне оврага, чтобы хоть немного укрыться от холода и ветра. Женщины, одетые в легкие домашние платья и сарафаны изнывали от холода и голода. Так день шел за днем. Ева разродилась. Ни еды, ни тепла… Что дать мерзнущему голодному ребенку, с плачем и полным ужаса криком просящий мать? Идти в близлежащее село просить милостыню было невозможно, так как на краю оврага стоял вооруженный постовой, возле костра, в тулупе и не разрешал покидать овраг. Местным жителям, видевшим эту картину, также не разрешался контакт с «врагами народа». Единственным источником питания были трупы животных, сброшенные в овраг жителями близлежащего села, но и этого хватило ненадолго. Ева не спала. Измученная, она день и ночь охраняла своё дитя от хищных взглядов женщин. Дети умирали один за другим и могилой им был холодный снег. Холод и голод эта та страшная комбинация, которую пережить невозможно. Позже, когда в живых никого не осталось, то трупы погибших были обгрызены и растасканы дикими зверями, а весной смыты вешней водой в реку Иловля и далее в Дон. Всё: внутренний враг уничтожен. Об этом ужасе не было бы известно, если бы не одна выжившая, которая смогла вернуться домой. И как бы это жестоко не звучало, но лучше бы было их застрелить сразу, чем подвергнуть медленной и мучительной смерти…

После длительных поисков сбившись с толку и потеряв всякие жизненные ориентиры, Сандер из последних сил добрался до города. Не мог он без Евы вернуться к отцу. Это бы означало, что всё потеряно. И конечно он понимал то бедственное положение, которое пришло в их дом, но сердце не позволяло ему сдаться. Город он знал совсем плохо, так как не любил его шума и излишней суеты; его незнакомых людей, говорящих на чуждом ему языке, которые делают вид, что тебя нет и руки тебе не подадут, поэтому с хутора выбирался редко. По душе ему больше был простор, степь, Бог, да семья, что всегда рядом. Если по каким делам надо было в город ехать, отправлял старика Андреаса, а сам оставался на хозяйстве за старшего. Но теперь нужда и безвыходность привели его в город. Сколько людей – все чужие. В каждом прохожем он искал Еву. Не верилось ему, что человек может исчезнуть с лица земли вот так, бесследно. И сколько бы он не обращал свой взор в небо, а голос свой к Всевышнему, ответа не получал. И когда на исходе сил он диким зверем зарычал, в последний раз обращаясь всеми своими мыслями к Богу стоя посреди незнакомой ему улицы, он вдруг услышал крик, словно кто-то наконец отозвался. Молодая женщина разнимала драку двух мужчин. Сандер не раздумывая кинулся на помощь. Женщина визжала, закрывая свое лицо тонкими ладонями, на которых были надеты изящные перчатки. Мужчины, никак не реагируя на крик, продолжали калечить друг друга. Сандер, телосложением своим, выдавшимся в отца, хоть и характером очевидно в мать, одним движением руки прекратил драку. Он разнял мужчин, которые один был заметно старше другого. Тот, кто старше, зло, отборным русским матом ругал Сандера за то, что тот вмешался. Только всё бестолку, Сандер не понял ни слова. Женщина, не вытерпев услышанного выхватила у него из рук свои туфли, которыми он бил практически молодого парнишку. Сандер ничего не понимал, но был рад тому, что люди успокоились.

– Бес его за ногу! Ай, сопсем робить не хотит, – говорил заросший мужик, настолько была борода его густа, что не было понято откуда идет звук. – Пшёл вон, собакино дитё, – уже сбавив злость сказал он парню. – Робить будешь у меня? – по-деловому заговорил он с Сандером.

Сандер смотрел на него пытаясь понять, что от него хотят. А мужик продолжал говорить, приобняв Сандера.

– Зима на носе, люд идет отбоя нет, а робить никто не хотит. А ты я гляжу мужик складный, да глаз добрый у тебя. Пойдешь робить?

– Э-ээ, – все, что смог вымолвить Сандер.

– Детушки мои, немец? – обрадовался мужик. – Как это итить, ви хайсен зи?

– Сандер, – ответил он, поняв его немецкий.

– Находка! Сашкой будешь. По рукам? – протянув свою ладонь спросил мужик.

Сандер подумал, что деваться ему все равно некуда пока и кивнув пожал вытянутую руку.

Так Сандер сделался сапожником. Зима наступала. Люди несли на починку свою обувь. По городу прошел слух, как вовремя и качественно починяют обувь в мастерской Гордея Шестакова. Шестаков всему обучил Сандера в короткий срок. Поселил его тут же, в мастерской. Накормил, обогрел. Сандер все на лету схватывал, и казалось так, что он будто всю жизнь сапожником и был. Шестаков учил его русским словам и нарадоваться не мог, деньга то идет!

Декабрь наступил. Народу поменьше стало идти. Спрос упал. Но не желал Шестаков расставаться с таким драгоценным работником. Планы строил, как еще одну мастерскую справит в области. А его, Сашку, здесь поставит за делом следить.

Закупив разного продовольствия на первые заработанные с обувного дела деньги, Сандер, пока заказов нет, отправился домой, в Старошвиндовку. Целых два месяца не появлялся он дома. Теперь не стыдно было ему возвращаться, не с пустыми руками приехал. Радость его быстро сошла с лица, увидев нечищенные, занесенные снегом ворота избы. Ни следов, ничего. И дым из трубы не валит. Он посмотрел вниз, в направлении их с Евой дома, подумав, что может отец с сестрой переселились туда, но и туда следы не вели. Снег лежал белым несмятым покрывалом. Белым бело вокруг. Кажется, что ничего больше нет, кроме вот этого пухового снежного покрывала, все тихо, мертво, только он один, но на самом деле всё не так. Вон там, под снегом его дом… а там другой и третий. Весь хутор занесло, укрыло снегом.

Он и не рассчитывал, что Ева вдруг могла вернуться домой, но надежды однажды увидеть ее все равно не терял. Он подумал о том, что вот-вот должен был впервые стать отцом. Но где она? Где они?... Сандер оставляя первые следы на снегу неспешно прошел к воротам. Его пугала промелькнувшая в этот момент мысль, что в доме может никого не оказаться, и он остался совсем один на белом свете. На хуторе ни души, а ведь еще недавно у ворот толпились люди в ожидании помощи от его матери Софи. Даже в церковь шли не так охотно, как к ним домой. А сейчас здесь никого.

Зима сжала землю, не оставив ни капли прощения, и, хотя солнце на мгновение выглядывало из-за облаков, оно не приносило тепла. Казалось, в доме было холоднее, чем на улице. На деревянном полу в сенях Сандер увидел засохшую кровь, в двери заметил две дыры от выстрела. Сандер настороженно отпер скрипучую дверь, и холодный, сырой воздух, смешанный с запахом гнили и пыли, ударил ему в лицо. Напротив двери, у стены, на приставленных друг к другу сундуках, лежал умирающий отец – его могучее когда-то тело было искривлено, бледное лицо, застывшее в немом страдании. Рядом с ним лежало ружье. Лиза, закутанная в шали и платки, оставшиеся от мамы, спасалась от холода сидя в ногах у отца, маленькая и хрупкая, как цветок, забытый в зимнем саду. Она не сразу узнала заросшего брата. Задорные глазки ее померкли, румянец уступал место болезненной бледности. Блаженная улыбка сбегала с ее высохших губ, когда брат подошел и обнял её так крепко, насколько возможно. Сандер заплакал от радости встречи, а потом очень удивился, почему не плачет его сестра. Конечно, она еще слишком мала и скорее всего не понимает происходящего. Он был рад видеть, обнимать, прикасаться к своему родному человеку. Он не одинок. Здесь, в этой маленькой девочке еще живет его кровь. Кровь родителей. Он мог почувствовать ее в каждом ее движении, в каждом взгляде. Где-то далеко, в холодной тени безвестности, была еще Амалия, но ее присутствие казалось уже таким далеким, столь чуждым. Она была совсем не похожа на Лизу и на него. Он так давно не слышал её голоса, что забывал, как он звучит. Она была как из другого мира, из другого теста… Отец совсем не говорил, сил не было. Сандер сел на табурет и взял Лизу на руки, посадив себе на колени. Его спина и плечи заболели от усталости, но он не мог перестать обнимать сестру.

Лиза обняла брата за шею и прижалась щекой к его теплой щеке. Сандер почувствовал, как её слабые руки, обвившие его, чуть сжимаются, а потом всё так же расслабляются. Он целовал её в лоб, в волосы, его губы слегка дрожали, а в глазах стояли слезы. Он пытался утешить ее, но не знал, как. В его груди клокотала боль, которую он не мог выразить словами. Она как будто пыталась что-то сказать, но слова не выходили. Вместо этого она вздохнула и закрыла глаза, словно пытаясь скрыть слезы, которые она сдерживала все это время.

– Фати… Он защищал меня. Но…они пытались меня забрать и съесть, Сани… Меня хотели съесть! Те люди… они были голодные, что… что стали… как звери. Фати стрельнул. Он защищал нас, чтобы они нас не съели…

Сандер замер, не зная, как реагировать. В голове всё смешалось: радость от возвращения и ужас от того, что он только что услышал. Он не мог понять, как такое вообще возможно – люди, которые в такой отчаянной нужде дошли до такого безумия. Его сердце сжалось, и он почувствовал, как холодный страх наполняет его душу.

– Ты… ты хочешь сказать, что они… пытались… съесть вас? – спросил он, всё ещё не веря в услышанное.

Лиза кивнула, её взгляд опустился.

– Я помню их лица, Сани. Они были такими… голодными. Как звери. Мне очень страшно. Сандер сжал её руку крепче. Он был ошеломлен, но чувствовал, что её слова – это не просто рассказ. Это была реальность, в которой они теперь жили. Он хотел сказать что-то утешительное, но ничего не приходило на ум. Вместо слов он обнял её, почувствовав, как хрупким и уязвимым стало всё вокруг.

– Я рядом, – лишь сказал он.

Лиза тихо кивнула, но всё же не плакала. Она была слишком измучена, слишком уставшая от всего, что ей пришлось пережить. Вместо слёз, она просто прижалась к нему, зарывшись лицом в его плечо. Сандер оглянулся на продукты, которые принес. Они казались такими незначительными на фоне всего, что они пережили. Но хотя бы эта маленькая победа – немного еды, немного надежды – могла бы вернуть их к жизни.

Сандер затопил печь. Вода в колодце покрылась ледяной коркой. Набрав воды, он из привезенной крупы сварил кашу и накормил сестру. Лиза не могла есть быстро. Она жевала медленно, ощущая каждое зернышко на языке, каждый кусочек, который с трудом проходил в ее горле. Все было настолько ценным, что ей хотелось растянуть этот момент на всю жизнь. Накормив и отца, он ждал, что у того появятся силы и что он услышит его долгожданный голос. Но этого не происходило. Лиза, сидя у печки отогрелась и щечки её порозовели.

– Отец давно так лежит? – спросил он, пристроившись рядом с сестрой.

Лиза ответила, помотав головой.

– У вас оставалась лошадка, где она сейчас? – спросил Сандер, не увидев на дворе лошади.

– Мы похоронили ее далеко-далеко, – рассказывала Лиза.

– Как похоронили? – удивился Сандер смотря на лежащего отца.

– Когда ты ушел, фати находил немного еды, мы кушали зерна, оставалось немного муки, фати делал хлеб, – спокойно говорила она. А потом мы не могли найти ничего. Ни травы, ни корней. Три дня – мы ходили по полям, искали хоть что-то съестное.

Сандер не мог понять, как она могла говорить об этом так ровно, без лишних эмоций, как будто сама не ощущала всей тяжести того, о чём рассказывала.

– Потом мы решили… фати решил, что если мы не съедим нашу лошадку, то не выживем, – Лиза замолчала, как будто слова давались ей с трудом. – Фати просил меня не ходить за ним. А я все равно пошла и подглядела. Когда фати подошёл к лошадке он стал очень грустным. А лошадка стояла в тени, даже не двигалась. Глаза у неё были тусклые, полные страха, я видела, – рассказывала Лиза. – Фати смотрел на лошадку, а потом отвернулся, а потом снова подошел к лошадке и погладил ее по бокам. Он взял в руки нож, и я убежала. Фати вернулся в дом и сварил нам язык. Не получилось лошадку убить, фати не смог. А потом я видела, как он грустил и даже, кажется, плакал. «Лошадь наш единственный друг, единственная надежда, единственный спутник на этой опустошенной земле», так сказал фати.

– Получается, отец отрезал язык у лошади, а саму лошадь оставил? – недоумевал Сандер.

Лиза кивнула головой.

– Фати не мог отнять жизнь у того, кто с ним прошел столько. А потом лошадка от голода заболела и умерла. Фати не хотел, чтобы её кто-то нашёл, и мы похоронили её.

Сандер чувствовал, как перед глазами всё размывается. Сколько страха, сколько боли скрыто в этих простых словах! Отец лежал на кровати, почти не двигаясь. Он был жив, но в его теле не было больше силы. Сандер понимал: отец уже не сможет принимать решения. Теперь в семье он за главного. Сандер молчал, не зная, как сказать только что обретшей брата сестре о том, что ему придется вернуться в город. Он сидел рядом с сестрой, ощущая, как в груди сдавливает что-то тяжелое, как будто его собственное тело протестовало против того, чтобы произнести эти слова. Он знал, что должен сказать, но не знал, как это сделать, как принести в ее мир новую боль, новую утрату.

– Мне нужно работать, Лиза. Нам нужно жить дальше. Я вернусь. Я обещаю. Ты большая уже. Ты должна понимать.

Лиза смотрела на него, и в её глазах была не столько просьба, сколько молчаливое понимание. Она не плакала. У нее не было слез. Это был тот момент, когда даже слезы теряли всякую ценность. Она просто кивнула, пытаясь найти в себе силы улыбнуться, но эта улыбка была не настоящей, скорее отражением какой-то старой и угасающей надежды.

– Я вернусь, слышишь? Мне нужно заработать еще денег. Еду мы спрячем, никто чужой не тронет, не бойся. Будешь доставать понемногу и готовить.

Больше он ничего не говорил. Лиза достала из кармана белый платок, на котором красными нитками был вышит шпрух18 из имен семьи по порядку: Andreas, Sofi, Sander, Amalia, Elizabet. Сандер бережно свернул платок и убрал во внутренний карман рубахи. А на утро отправился обратно в город.

Сандер вернулся в город с тяжелым сердцем, но и с большой надеждой. Хотя вокруг все больше приходило в упадок и настроения ходили угнетающие, он держался уже не ради себя, а ради сестры. Работая исправно, он получал похвалу и хорошее вознаграждение от Шестакова. Раз в месяц имея возможность уезжать ненадолго на хутор к семье. Люди на хуторе умирали от голода. Каждый спасался как мог. Набеги на дом Гедингеров совершались ни раз. Зная, что старик Андреас был зажиточным крестьянином в свое время, многие хуторяне были уверены, что у него-то найдется чем поживиться. Лиза из жалости и добродушия имела неосторожность рассказать соседке, которая пришла на дым топящейся печи о том, что у них есть немного продуктов. К вечеру дом уже был ограблен, а Лиза с отцом опять остались без еды.

Слух о том, какой добросовестный в городе объявился сапожник дошел и до Нефедова. Сандеру не доводилось встречаться с тем, кто стал причиной всех его бед – с Нефедовым. Тем самым человеком, у которого развязаны руки, который, не останавливаясь ни перед чем, довел его родной хутор до голодной смерти. Тем временем Нефедов был доволен собой, был уверен, что все сделал правильно. Проучил так проучил старика. Однако теперь, когда Сандер работал в городе, Нефедов понял, что его план не завершен до конца. Он не знал Сандера лично, но хорошо помнил его отца – того старика, который еще до последнего вздыхал за свою землю, не поддаваясь и не уступая. В глазах Нефедова, «кулак» был не просто категорией, это был признак того, что человек мог выжить, мог сопротивляться, мог вернуть себе что-то, что ему не принадлежит по «новым законам». А этого Нефедов не мог допустить…

Сандер сидел на лавке в обувной мастерской, пропитанной запахом кожаных стелек и резкого, почти жгучего аромата сапожной смолы занимаясь своими привычными делами. Старым ножом он аккуратно подправлял подошву, и в этой работе было что-то утешительное.

– Ах тыж дитё собакино, обмануть меня удумал? – кричал хозяин мастерской.

Не успев ничего ответить, Сандер почувствовал, как его жестко схватили за плечо и потащили на улицу. В голове мелькали обрывки мыслей, но основная мысль была только одна: что это? Почему?

Нефедов, инсценировав ложный донос на Сандера с легкостью арестовал его, одномоментно лишив работы и свободы. Он вновь почувствовал этот прилив превосходства над стариком Андреасом. Он ликовал, упрятав за решетку сына своего врага. Состряпав с местным следователем дело, он продержал его до самой весны, а там, когда можно было пришить серьезную политическую статью, непременно воспользовался этим случаем и отправил Гедингер Сандера в лагерь на срок в десять лет по 58 статье как «сына кулака», хотя высшей мерой считался расстрел. Уже никогда не будет известно, пожалел он его или испугался брать на себя такой грех…

Зимой все было особенно тяжело. Лиза сидела у окна, прижимая ладони к холодному стеклу, вглядываясь в мир, который стал каким-то неправильным. Все было белым, пустым, будто сама жизнь замерла в этом зимнем сне. В комнате, воздух был болезненно-влажным, как гниющее дерево. Отец мог говорить, но уже почти не двигался, его дыхание было едва уловимо, его разум казалось уже не принадлежит этому миру. Его глаза, хоть и тусклые от болезни, все еще пытались увидеть тот свет в окне, который мог бы быть символом возвращения сына. Лиза не могла сказать ему, что этот свет, возможно, никогда не загорится. Она понимала, что отец скоро уйдет. И все, что она могла сделать, это продолжать сидеть рядом, просто быть рядом, не желая верить в то, что скоро останется совсем одна. Ее собственная вера таяла с каждым днем. Все, что она видела за окном, – это белое бездушное пространство, где каждый взгляд был пустым. Молча, с охваченной отчаянием душой, она проводила дни в ожидании, читая Библию, тихо молясь за маму, отца, брата, Еву и Андрея… Она помнила его, помнила, как он был добр. Но вскоре отец сделал один тяжелый, сдавленный вдох, и остановился. В комнате снова стало тихо. Тот момент, когда смерть пришла и забрала его с собой, прошел так, как проходят все события, которых не избежать.

Лиза не пошевелилась. В ее маленьком теле, почти лишенном жизни, не было ни боли, ни слез. Все, что она чувствовала, было словно бездонная пустота, в которой не было больше ни времени, ни пространства.

Она осталась одна.

Глава 6

Пост не был снят. Последний из охранников не желая мерзнуть от жгучих холодных степных ветров, без жалости посматривал в овраг. Никто не шевелился. Он сделал вид что отошел, а затем резко повернулся чтобы проверить действительно ли никто не шевелится. Все умерли. И эта мысль отозвалась в нем пустотой, что не оставляла места для сожалений. Взгляд его стал тяжелым, как камень. Он понял, что нет больше смысла здесь стоять. Но и команды покидать пост не было… Словно неведомая сила тянула его к оврагу. Тот самый звук, который не принадлежал степному ветру, не был частью хрустящей тишины. Это был едва слышный стон, такой слабый, что казался лишь игрой воображения. Но он был. Звук, не похожий на остальные, тянул его обратно. Охранник рванулся назад, как будто сам не веря в то, что делает. Там, среди трупов, тоньше всех, едва заметная на фоне темной земли и снега, лежала она, неслышный стон которой доносился до его слуха, почти слившись с окружающим мраком. В ее теле едва оставалось силы, оно было иссушено до предела, кожа, как старая, потрескавшаяся бумага, плотно натянутая на костях. Каждое ее дыхание, столь хрупкое и прерывистое, казалось последним, но оно все же продолжалось, как неуловимая нить жизни, ускользающая от смерти. Ее глаза были закрыты, но не мертвы. Казалось, что она вот-вот исчезнет в этой тишине, растворится в холоде и пустоте, но ее дыхание не исчезало. Ева была жива. И это было чудо, от которого даже степь замолкла, прислушиваясь к этому едва уловимому дыханию.

Он понимал, что ее шансы выжить равны нулю. Звери сбегутся, как только он покинет пост. Он присел на край оврага, осторожно, почти небрежно, ткнул ружьем в Еву, проверяя, жива ли она. Он дернул ее за плечо, вытащил из темного края оврага и положил на землю. Или ему показалось, и она не живая? Ветер гудел так, что свистело в ушах, будто стремясь вырвать из сознания все лишнее, оставив лишь пустоту. Он смотрел на эти то ли живые то ли мертвые остатки от некогда прекрасного тела и не мог понять, зачем он это сделал…

Весна на Поволжье была еще прохладной, но по земле уже пробивалась молодая трава, и воздух пах влажной землей и талым снегом. Мужики помогли похоронить Андреаса в одну могилу с Софи, Лиза расплатилась с ними за помощь остатками еды. После похорон Андреаса, люди осмелели и отнесли на кладбище останки своих близких, которых боялись хоронить во время страшного голода. Председатель на хуторе объявился только по весне, минимально попытавшись закрыть вопрос с продовольствием. Еды не хватало. Жители, кто смог пережить эту голодную зиму, выстоять и остаться в живых готовы были на месте порешить невозмутимого председателя, но силы их были неравны. Они радовались куску хлеба, как величайшему чуду, словно это было нечто драгоценное, почти священное. Впервые собравшись вместе, они как звери смотрели друг на друга, высматривая кто выжил. Все, что у них осталось – это борьба за выживание, где моральные ценности уступали место инстинктам. Председатель, стоявший перед ними, казался чужим и бессердечным. Он не разделял их страха, не знал, что значит бороться за каждый день жизни. Его спокойствие раздражало, оно становилось почти издевательством.

…Ева была как живой скелет, превращенная в тень самой себя. Ее тело было покрыто слоем грязи, пыли и пота, словно вся эта тяжесть накапливалась в ее коже, которая была натянута и иссушена до предела. Лицо было едва различимо под толстым слоем черной грязи, корками высохших слез и запекшейся крови. Черты ее лица сливались с темными пятнами, а глаза, глубоко утонувшие в впалых орбитах, были безжизненными, потерявшими всякое выражение.

Ее волосы, спутанные в комки, висели клочьями. Они торчали в разные стороны, придавая ее образу зловещую неопрятность. Кожа головы была покрыта корками и язвами, следами долгих страданий и жертв, которые она перенесла в попытке выжить. Тонкие, как ветки деревьев руки с едва заметными мышцами были покрыты ссадинами и царапинами. Одному Богу известно, как она добралась до дома, только Богу, потому как сколько надо иметь сил чтобы вытерпеть все это и сколько нечеловеческой воли чтобы суметь вернуться…

Лиза почти не выходила из дома. Последний раз ее видели среди людей, когда председатель привозил пайку. Она скромно стояла в конце очереди, дожидаясь своего положенного куска. Мужчины брали хлеб и отходили в сторону, хоть хлеб и оставлял желать лучшего, но самые хитрые вставали в очередь по второму разу. Председателю это не понравилось и быстро свернув благотворительную кампанию Лиза осталась без своего куска. Мужики взбунтовались, выкрикивая из толпы недовольства. Председатель, конечно, вряд ли думал о том, чтобы дать девочке кусок хлеба. Он был занят тем, чтобы усмирить бунт. Его слова не помогали – мужики все громче кричали, и от негодования его лицо становилось все более красным. Но ни одна из спорящих сторон и не заметила, как Лиза в очередной раз спряталась в своем доме.