Не ходите на Черную горку!

Елизавета Геттингер

Не ходите на Черную горку!

Посвящается моей тете Ирме

Часть 1

Разноцветные ленты-бантики заботливо, с любованием повязывала на беленькие, жиденькие волосики своей старшей дочери Лидочки мать Елизавета. Ирма была хоть и младше и ниже ростом, а вот мал, да удал! Ирма собиралась самостоятельно. И косу свою чёрную, густую сама заплела в калач, как у мамы. Серые повседневные платьица из сарпинки, дешёвого и доступного материала сегодня сменились на шелковые блузочки, яркие юбочки, нарядные фартуки и белые чулочки, пошитые мамой. Остерн!1

Отец девочек, муж Елизаветы – Андрей, нервно курил папиросу, стоя за воротами двора, напротив окна комнаты, единственного выходившего на хутор, в которой приводила себя в порядок жена. Девочки, готовые к празднику радостно и громко бегали по дому догоняя друг дружку. Елизавета, заметив в окне мелькнувший силуэт своего старшего брата Александра, заторопилась на улицу.

– Сандер! Сандер! – звала она.

Андрей бросил окурок на землю и растер его подошвой сапога. Елизавета выбежала на улицу с растрепанной косой и поняв, что никакого Сандера и близко нет, загрустила. Андрей, скрыв от жены смятение, которое он ощущал еще минуту назад, радостно обнял жену.

– Готовы, девочки? – ласково спросил он, поцеловав вкусно пахнущие волосы.

Она, задрав голову и царапнув свой нежный лоб об его жесткую щетину, мило улыбнулась.

На хутор пришла ранняя весна. Дни стояли теплые, а вечерами еще было прохладно. На деревьях уже вовсю были маленькие листочки, а на земле, сквозь прошлогоднюю листву пробивалась трава. Утром, в церковь со всех концов хутора и с других сел стекались люди. И стар и млад торопились на пасхальную службу. Андрею, как председателю колхоза пастором было предложено вместе с семьей занять места на скамье в первом ряду, около него. Но Андрей, усадив своих девочек в первый ряд, сам в этот раз пожелал остаться у самого выхода, мельком слушая проповедь и наблюдая за жителями и гостями хутора со стороны. Не до молитвы было ему.

В этот светлый праздник хутор гудел, гулял допоздна. Девушки в ярких передниках и с лентами в косах становились в круг, неторопливо шагали вправо, склоняя головы, словно несли в себе тихую тайну или берегли воспоминание о чем-то важном и трепетном. Парни стояли в сторонке, притопывали в такт и переглядывались, пока гармонь не брала веселую ноту – тогда один за другим они подходили к кругу, легко поклонившись, и приглашали девушек. Те отвечали сдержанной улыбкой и, вложив ладонь в протянутую руку, выходили из круга. Пары становились друг напротив друга и, звонко притопнув, начинали галоп – веселый, с подскоками и поворотами, будто птицы взлетали над зеленым лугом. Они танцевали Fogelberbaum.2 Отовсюду лилась задорная песня, звонко переливался аккордеон, люди смеялись и ликовали, встречая весну, встречая обновление мира, празднуя торжество жизни над смертью, добра и света над злом и тьмой…

Неугомонный лай собак разбудил Ирму. Любопытная семилетняя девчушка спавшая обычно у стенки, бесшумно перелезла через спящую старшую сестру и также бесшумно спрыгнула с кровати. Засунув свои худенькие ножки в первые попавшиеся галоши, она хотела было отворить засов и выйти во двор, но дверь вместе с засовом выломали и в дом ворвались трое мужчин. Схватив за шкирку ночной сорочки девчонку, попытавшуюся бежать к родителям, двое мужчин освещая мощным фонарем весь дом, стащив Андрея за ноги с постели и оглушив рукояткой пистолета протащили его по деревянному полу через весь дом на улицу. Ирма, заливаясь криком звала не успевшую еще опомниться ото сна мать…

Глава 1

…От двадцатидворной Старошвиндовки, хутора, расположившегося на правом берегу Иловля3, простирались раздольные казачьи степи. Не только степь раздольна, но и душа казака. В стародавние времена на поволжских землях обитали донские казаки, позднее земли эти обживались уже немецкими колонистами. На Старошвиндовку, помимо двадцати дворов, приходилась одна единственная кирха4; она же церковь, она же и школа, поставленная благодаря усилию жителей хутора. Да, надо сказать, что хутор этот был населен сплошь лютеранами5. В других поселениях дела обстояли и того хуже; бывало и на землю в сорок дворов не полагалось и церквушки. Поэтому любой лютеранин мог спокойно перебраться через реку на соседний хутор, чтобы в церкви, должным образом совершить молитву Господню.

Поволжские «немцы», как мы их сейчас называем, были глубоко верующей народностью. Сами же себя они так не называли, и само слово «немец» было чуждо для них. Католик? – Да. Лютеранин? – Да. Меннонит?6 – Пожалуй. Здесь важно отметить, что хоть ты и немец, но если относишь себя к лютеранам – то еще не каждый немец будет знаться с тобой, особенно если тот – католик или того хуже – менонит. Вот вам и вера во Вседержителя. Махатма Ганди говорил: «У Бога нет религии». И переводчик в разговоре с Богом не нужен. Но где Ганди, а где семья Гедингер, которая с конца восемнадцатого века крепко пустила свои корни в земли Поволжья…

По замерзшей реке медленно тянулась упряжка ездовых собак. Немолодой мужчина могучего телосложения, закутанный в армяк, хоть по виду его нельзя было сказать о его молодости или не молодости, нервно, с грозным взглядом погонял собак крича им:

– Los!7

Непослушные густые волосы, торчащие во все стороны, пышные бакенбарды, заросшие щеки, густая борода и даже ресницы его, выглядывавшие из-под козырька низко надвинутого на лоб картуза обледенели и покрылись инеем. От белизны искрящегося на солнце снега болели глаза. От злющего холода и возбуждения у мужчины постукивали зубы. Тонкие, нарошечные рукавицы не спасали от колючего мороза. Он сидел в санях на ящике, в котором лежал окоченевший задний говяжий отруб. Собаки были до того худы, что мускулы их проступали словно веревки. Тяжело было им тащить такой груз, но выбирать было не из чего, иного транспорта на хуторе не нашлось. Жестокий холод повлек за собой массовый падеж скота. Хозяин лишился лошади – друга и кормильца семьи. Да, зима 1911 года выдалась шибко суровая. Все долгие месяцы холода не давали спуску. Река замерзла накрепко. Отдалившись от хутора, по дороге перестали попадаться следы людей. Ни птиц, ни животных было не видать. Попрятались. Природа замерла.

Отправившись ранним утром, мужчина добрался до близлежащего русского села только к вечеру, чудом преодолев расстояние в двадцать верст по такому-то морозу… В каждом втором доме попадались заколоченные окна с обледенелым пустым подворьем. И тишина стояла такая, что огромным эхом по селу раздавались звуки хруста от подошв идущего по снегу мужчины, оставляя внушительных размеров следы от валенок. Кое-где в окнах брезжил свет. Пройдя немного вглубь мимо пустых домов, одиноких амбаров да сараев, он вдруг остановился. Собака учуяла человека и громко залаяв вовсе не испугала мужчину. С другого конца на лай отозвались запряженные собаки.

– Кто там? – испуганный писклявый голос раздался из сеней. – Кого тебе надоть? Сбрендил по морозцу шарохаться, окаянный? – из приоткрытой двери в облаке морозного пара выросла на пороге маленькая, щупленькая старушка, со множеством мелких морщинок на лице. Собака успокоилась. – Иль опять за самогонкой?

Мужчина, плохо понимающий русскую речь, отпер замёрзший засов калитки и вошел во двор. Собака заскулила, покорно забравшись в свою будку, обильно устеленную соломой.

– Давай сюда, – прикрикнула старушка, приглашая в избу непрошенного гостя.

Мужчина, приблизившись к крыльцу накрыл своей тенью старушку. Старушка обомлела и забежала в сени. Она зажгла лучину и осветила ей комнату. На деревянных сундуках, отвернувшись к стенке спал молоденький парнишка, внук. А потом посветила на гостя.

– Ты откудова тут? Что у тебя в суме? – допытывалась старуха. – Пошто молчишь как рыба?

Мужчина протянул старухе узел, в котором было замотано мясо.

– Чево эта ты мне суешь? – любопытство перебороло страх, и она приняла у гостя узел позвав на помощь внука.

Парнишка приободрился, размотав ледяной сверток и увидев перед собой мясо.

– Ишь ты, мясо приволок. Надоть-то тебе чаво? – в радостном недоумении спрашивала гостя старушка.

– По́мочь, по́мочь, – объяснял мужчина.

– Помощи хочешь?

Мужчина кивнул.

– Ах ты, господи, околел весь, – маяча внуку, чтобы тот нес бутылку, старушка усаживала гостя к печи.

– По́мочь, по́мочь, – повторял мужчина.

– Обожди ты с помочью, заладил. На вон, хлебни, сугреешься, – протянув гостю кружку, сказала она.

В нос ударил резкий, ядреный запах самогона. Мужчина, поморщившись отвернулся от кружки.

– Ишь ты, нотный8 какой, – возмутилась старушка. – Чудак-человек. За так дают, а он нос воротит.

– По́мочь, – повторил гость.

Старушка махнула пол кружки сама, обомлела и ее вдруг осенило.

– Ба… не русский штоль?

Мужчина кивнул.

– По́мочь, – твердил он. – Майн фрау…., – обрисовав руками на себе большой живот с усилием говорил он.

– Э-э-э, нет, мил человек. Я своё поделом отсидела9. Так мне и надоть. Грех на душу не приму боле, – посерьезнев сказала она.

Внучок похохатывал с нелепого гостя.

– По́мочь жызн, – выписывая, изображая в воздухе грубыми руками движения, какие происходят при родах, твердил он.

Старушка многозначительно посмотрела на мужчину.

– Это ж кому в такую морозяку ро́дить приспичило? – Отогрелся малёха? – спросила она. – Бориска, а ну веди лошадь из денника, собирай, – приказала она внуку и засобиралась сама.

– Бабусь, он же нерусь. Чужак. Куда ты лезешь? – ленясь сказал Бориска.

– Не дерзи бабке, делай что говорено, – уверенно ответила старуха, хоть немного и трусила.

Ничего в лесу не видно. Только шорохи, тонкий писк да хруст проминаемого от телеги снега доносятся. В жарко натопленной горнице небольшого бревенчатого дома, окружив кровать с минуты на минуту готовой разродиться немолодой женщины, стояли ее взрослый восемнадцатилетний сын и его пятнадцатилетняя сестра, не зная, как помочь матери. Они с нетерпением ждали отца, отправившегося с утра за помощью. Женщина смирно лежала на кровати вся в поту, воды давно отошли, но схваток еще не было. Она будто приказала себе: «не рожать!», пока не придет ее муж.

– Маля, не дергайся, это просто вьюга, – по-немецки говорил старший брат, видя, как сестра вздрагивает от каждого шороха. – Маля! – вскрикнул он на нервах, когда сестра в очередной раз резко подпрыгнула на месте.

На этот раз она не ошиблась. Дверь распахнулась и в морозном облаке появился отец, а за ним никому незнакомая старушка.

– Мать честная, это тебе что-ль рожать удумалось? – заохала старуха, подойдя к кровати.

Никто не понимал, что она говорит своим писклявым старческим голосом.

– По́мочь, – суетясь повторил хозяин дома.

Бориска, ждавший бабушку в темных сенях, был побежден сном. Примостившись на ящиках, накрытых колючей соломой, он беззаботно проспал до самого утра, пока сладкий младенческий плач не разбудил его.

– Выпить надоть, – только что приняв роды у немолодой немки, радостно сказала старушка. Достав из своей корзинки бутыль, прямо с горла, не церемонясь она осушила оставшийся на дне напиток. – Прямо молодость перед глазами пронеслась, – едва не плача, пропищала она.

Хозяин дома бережно пододвинул старухе некрашеный табурет, еще пахнувший свежестью леса. – Я жеш сколько жизнев загубила то…А теперича видать Господь послал мне случай этот вот, чтоб перед отходом то своим искупить я могла …

Глава семьи Андреас Гедингер, его сын Сандер, и дочь Амалия диковато, но с благодарностью смотрели на старуху. Размоячив немцам и оставив им дальнейшие указания, старуха с внуком отправились восвояси. Хозяин дома, накормил лошадь, собрал им в дорогу щедрый гостинец в знак благодарности, но старуха ни в какую брать его не соглашалась, лишь начала неустанно крестить себя и что-то радостно невнятно лепетать.

– Как нарек то дочку? – спросила она напоследок, уже усевшись в сани.

Хозяин догадался, о чем спросила старуха и ответил:

– Элизабэт.

– Ох и жизня будет у нее, вот как зимка эта.

Глава 2

Лечиться хуторянам приходилось исключительно верой и народными средствами. Супруга Андреаса – Софи знала толк в травах и кореньях. Вот, к примеру головную боль она снимала отваром из травы пупавки, втирая его в голову; а зубную, дав пожевать больному свежих цветков душицы. Глаза лечила отваром зверобоя, а желудок – укропом. Воспаления разные лечила лакричным чаем, который вдоволь рос у озера. Не было и в соседних поселениях лекаря, точнее сказать если и бывали такие, так кто эмигрировал давно, кто помер, а кто и вовсе отказывался помогать по вере своей. Нелегко пришлось Андреасу в тот день, выбора у него другого не было. Сунулся на соседний хутор, отказ получил, потому как не католик…

Давно на хуторе пополнения не было, старики в основном доживали свой век. После принятия в 1870 году закона о повсеместной русификации, родители Андреаса не смогли привыкнуть к новым реалиям и оставив дом, хозяйство и землю на единственного сына, эмигрировали в Америку. Они, и большая часть населения хутора и соседних колоний. Андреас, будучи пылким юношей не понимал, как возможно бросить свой дом, который построил сам, бросить свою землю, которая взрастила тебя и убежать в неизвестность. На что отец ему отвечал:

– Zum umlernen ist es zu spät10.

А Андреас говорил в ответ:

– Вы всё суетитесь, ищите места в жизни, а я вот родился в степи и буду жить в степи сколько судьбе угодно, как пас скот, так и буду пасти.

Раз в квартал молодая семья Андреаса получала посылку из Америки: заграничные продукты, игрушки внукам и красивые наряды, которые Софи прятала далеко в сундук, боясь показаться в них перед соседями. И без красивых нарядов находили люди повод пустить недобрый слух о семье. Ведь глава семьи Андреас Гедингер считался на хуторе зажиточным крестьянином. Кто-то скажет, что это труд всей жизни, а кто-то подумает, что за богатством скрывается нечто большее. Но никто не хотел замечать, как каждое утро Андреас выходил на поле, теряя здоровье, и как Софи, даже пряча свои новые платья, чувствовала под взглядом соседей тяжесть и неуверенность. Отец часто писал сыну, интересуясь его делами и в каждом письме просил сына все бросить и приехать к ним… Проводив старуху, Андреас первым делом подумал об отце, как сообщить ему, что у них родилась еще одна внучка и как они удивятся этому событию. Представил, как напишет ему в письме, как обычно, сдержанно и просто, без лишней сентиментальности, но сердце его вдруг наполнилось теми старыми, знакомыми чувствами: желанием, чтобы отец гордился и переживал с ним все важные моменты жизни, несмотря на расстояние и годы.

Шло время, девочка росла на радость родителям. Соседи недоумевали, говорили охая: «Старики совсем из ума выжили, под старость лет дитё родили, когда ж оно у вас вырастет?» И старшие дети подросли и покинули отчий дом каждый обзаведясь своей семьей. Сандеру отец помог поставить свой собственный дом, а позднее Амалия с мужем, не чувствуя за собой отцовского патриотизма, накануне Первой мировой уехали к деду и бабке в Америку.

Поскольку ребятишек на хуторе кроме маленькой Элизабэт больше не было, единственной ее подружкой была швейная машинка, купленная отцом в городе на ярмарке. В летнее время она помогала отцу по хозяйству, вместе пасти скот на лугах, где свежий ветер ласкал кожу и где можно было часами наблюдать за облаками, скользящими по небу; попутно собирала для матери травы, а долгими зимними вечерами, когда за окнами завывал мороз, и все вокруг стихало, мама сидела рядом с ней, тихо шепча, как правильно управляться с машинкой и как сделать каждый шов ровным и аккуратным. Именно тогда Лиза научилась терпению, которое будет сопровождать ее всю жизнь. Мама учила ее шитью. Уже в пять лет Лиза сшила себе свой первый фартучек.

Жизнь в Поволжье в последние годы совсем не сахар стала. Из-за войны на немцев устраивались гонения. Народ молился за смену власти, веря, что это принесет долгожданный мир. И так оно и случилось – власть перешла к Советам, но вместе с переменами пришла и новая тревога. Все вокруг стремительно менялось, и теперь отцу часто приходилось ездить в райцентр по своим крестьянским делам, за бумажками, которые теперь стали важнее, чем урожай. На хуторе было неспокойно. Лиза всегда с нетерпеньем ждала возвращения отца, бегая к воротам проверить, не видать ли телеги? Хоть по виду своему Андреас и казался грубым, суровым мужиком, но рядом с маленькой дочкой серьезное лицо его озарялось трепетом и нежностью, а усы его, свисавшие на губы, начинали шевелиться, выдавая беззаботную улыбку. Так уж водится, поздние дети самые любимые. Девочка так сильно любила отца, что болезненно воспринимала все дни его отсутствия дома. Однажды утром, когда отец запрягал лошадь для поездки в райцентр, Лиза подкралась сзади телеги, и чтобы отвлечь внимание отца, бросила камушек в стеклянное окошечко сарайчика, возле которого он стоял. Но отец продолжал работу. Лиза проделала трюк с камушком еще раз. И тут на ее спасение из-за ворот показалась мама, с плетеной корзинкой в руках. Лиза воспользовалась моментом, пока мама передавала отцу корзинку с провиантом и забралась в телегу, ловко зарывшись в солому. Только коса ее осталась на виду, но отец и на это не обратил внимания, так как русые ее волосы были незаметны на соломе. Так и отправились в райцентр. Путь предстоял не близкий. Но Андреас сокращал путь до райцентра, пролегавший через левый берег Иловля, который на большом протяжении был лесист. Для маленькой непоседы было в диковинку долго сидеть без дела, на то она и непоседа. Сначала она высунула свою любопытную головку, затем показалась вся. Она с удивлением оглядывалась по сторонам, на кажущееся в глазах ребенка гигантские темно-зеленые ели, как будто вот-вот и они придавят ее. Ей казалось, что солнце играет с ней в прятки, то скрываясь, то вновь появляясь из-за дерев. Пошарив своей худенькой ручкой в корзинке, кроме прочих завернутых в тряпки припасов какие собрала мама в дорогу, она нащупала яблочко. Ей безумно захотелось откусить от сладкого фрукта кусочек, но страх тут же сковал ее желание, ведь в семье не было принято брать еду со стола без спроса или начинать прием пищи отдельно от всей семьи, да еще и не помолившись. Конечно, родители за это детей не наказывали, дети имея внутреннюю духовную силу, самостоятельно соблюдали все заведенные правила. Это был порядок, которому стоило следовать. И у Лизы, в столь юные годы уже выработался этот внутренний стержень. Неслышно прошептав молитву, она потихоньку начала кусать мягкое, спелое яблоко с разных сторон, посматривая на широкую спину отца. По не накатанной дороге, наезжая на кочки и еловые шишки телегу трясло и подбрасывало. Через плотное, серое платьице, Лиза чувствовала лесную прохладу. Она не думала, что путь будет столь длинным, настолько далеко от дома ей бывать еще не приходилось; во что мама ее нарядила с утра, в том она и оставалась. Девочка накрыла себя ошметками соломы чтобы согреться и от скуки и тряски мерного, убаюкивающего скрипа колес заснула.

От прошедших накануне осенних ливней в лесу размыло дорогу. До райцентра оставалось небольшое расстояние, и все это неезженое расстояние было покрыто густыми грязевыми глиняными лужами. Андреас понимал, что проскочить ему не удастся, но слегка стегнул по лошади, отчего та заупрямилась, замотала головой и не пошла дальше. Мокрая глинистая почва прилипала к колесам телеги и копытам лошади. Андреас выпряг лошадь, взял ее за поводок и бросив телегу с увязшим в грязи колесом принял решение пешком отправиться в райцентр. Хоть время и тяжелое, злое настало, но как человек порядочный и глубоковерующий он надеялся, что телегу его никто не тронет. Тащить телегу по грязи не под силу. Да и места по эту сторону реки унылые, неприглядные, поросшие редкой, пожелтевшей травой, ни крестьянин ни уж тем более скотина сюда не сунется…

У двадцатилетнего Андрея подошел к концу срок службы в армии. Совсем взрослый, возмужавший и почти без волос на голове он возвращался домой, в родное село. Прямиком с поезда, соскучившись, истосковавшись по родным краям он отправился до села через лес пешком, не став нанимать извозчика. Не ожидал Андрей, что дорога настолько грязной окажется.

– Добро извозчика не взял, увязли бы дружно по самые уши, как та телега, – увидев брошенную посреди дороги телегу сказал он удивленно и с облегчением. Андрей выговаривал четко каждое слово. Ему нравилось проговаривать, слышать и применять в речи новые слова, которые он выучил, находясь на воинской службе. Теперь он будет лучше всех на селе по-русски говорить. С акцентом, но по-русски!

Измазав свои начищенные сапоги в густой грязи, он полез к телеге, дергая ее, пытаясь сдвинуть с места.

– Фати, фати,11 – вдруг прозвучал еле слышный, тонкий детский голосок.

Андрей насторожился. Затаив дыхание он прислушивался. В телеге что-то зашевелилось. Слегка заспанная девочка откидывала от себя куски соломы, еще по-детски двигались беспомощно острые локоточки и не увидев впереди телеги спину отца и лошадь, она заволновалась и заплакала. Увидев премиленькую, хорошенькую девчушку сердце Андрея затрепетало. Она хныкала и терла свои глазки, Андрей смотрел на нее и чувствовал, как ширится в его груди сердце.

Глава 3

Еще позапрошлой осенью приезжал на хутор из города молодой мужчина-большевик в компании с переводчиком, агитировать население добровольно вступить в коллективное хозяйство. Обещая крестьянам красивую жизнь, они объехали все деревни и села. Молодые крестьяне охотно собирались на сходку послушать призыв. Старшему поколению уши развешивать было некогда, урожай на полях ждал. Раз приехал, два приехал, не поверили крестьяне обещаниям и в толк взять не могли, чего от них хотят. На третий раз заезжие церемониться не стали и к тем немногочисленным крестьянам, кто упорствовал до последнего, заходили во двор, приставляя наган ко лбу хозяина, насильно, угрозами заставляли отдать свой урожай и вступить в колхоз. Земля, которая была крестьянину завещана, у него же и была отобрана. Старошвиндовка держалась до последнего, а точнее это Андреас Гедингер не сдавал свои позиции. Чуял не ладное. Мужики, пахавшие в поле вместе с ним, над ним же и похохатывали.

– Один в поле не воин. Сдал урожай, сиди отдыхай! – говорили мужики.

Будущей же весной, когда пришла пора сеять, крестьяне вступившие в колхоз за головы свои похватались. Сеять то нечем, остались без ничего. Туго пришлось крестьянам, только сейчас они начали понимать какую глупость совершили. Они потеряли право распоряжаться полученным им урожаем, государство само определяло: сколько колхозу сдавать зерна и по какой цене. Уникальный случай в мировой экономике, покупатель определял цену на покупаемый товар! Производитель был полностью исключен из процесса ценообразования. Такого даже на заре человеческой цивилизации не было. Испокон веков крестьянин в первую очередь оставлял часть урожая на пропитание, вторую часть на семена, а оставшееся продавал. А власти в данном случае все поставили с ног на голову. Вступивших в колхоз вынудили все сдать, и их же обвинили, что те не заготовили семена для весеннего сева. Назад дороги уже не было. Мало того с них потребовали сдать то немногое, что им было выдано авансом на питание. У многих и этого уже не было и это предвещало голодную зиму, которую не все пережили. Теперь весь урожай находился в колхозных амбарах, отпала необходимость бегать за каждым крестьянином, чтобы отобрать у него зерно, оно ведь на складе, забирай сколько хочешь и когда хочешь, а если кто-то будет против, то он уже антисоветчик, а с такими разговор короткий: либо к стенке, либо в тюрьму. Помимо урожая полевых культур теперь и скот принадлежал государству, соответственно и продукция животноводства, мало того хозяйства жителей села обкладывались натуральным налогом (Молоко, масло, яйца, шерсть, шкуры, картофель т.д.). Тут очень уместно выражение «драть семь шкур». Должно то было быть как? Средства производства (земля, оборудование, скот, семена и прочее) должны находиться в совместной собственности и под общественным управлением его участников и результаты труда также должны распределяться общим решением участников. Это все в теории. А на деле…?

Пришли мужики дружно всей гурьбой к Андреасу на поклон, да тот им отворот поворот дал.

– Wem du dein Brot gegeben hast, frag ihn! 12– отрезал он.

Обозлились тогда мужики на Андреаса и всю его семью. Главным врагом на хуторе сделался.

– Sei ihnen nicht ärgern, wir sind alle zusammen aufdewachsen, und leben auf demselben Land, unter einem Himmel. Anstatt beleidigt zu sein, hilfst du ihnen besser, – говорила Софи. Was ist ihre Schuld, dass sie getäuscht wurden?13