Не ходите на Черную горку!

Долго сокрушался над этой ситуацией Андреас. Потом взял и подумал. А ведь права жена, нельзя не помочь землякам. Думал, думал… Как помочь? Хлеба ведь на всех не хватит. Если от себя оторвать, то семья без куска останется. Одному деньгами помог, второй пришел, третий… Поправились дела.

– Как нам отблагодарить тебя Андреас? Говорили мужики и бабы их.

– Денег я вам просто так больше дать не могу. Точка. Могу работу кое-какую время от времени давать, – сказал он им.

Кто согласился работать у Андреаса, тот остался, а кто предложение его посчитал за оскорбление – тот стороной дом его обходил, продолжая батрачить в колхозе, наступая на одни и те же грабли. Он был строг, но справедлив. Те, кто трудился, знали: с ним – не пропадешь, хоть и жизнь в эти годы была жестокой, а выжить мог только тот, кто умел работать на земле и не боялся тягот. Работа спорилась, несмотря на засуху и продразверстку урожай на славу удавался. Андреас с сыном восстановили старую мельницу, доставшуюся в наследство от старшего Гедингера, обеспечив хлебом себя и всю округу. Из соседних сел на работу к Андреасу люди приходили, никому не отказывал. Так и продержались пару лет. У семьи хозяйство увеличилось. Прирост населения у хутора значительно возрос, что не нравилось местным жителям. Не нравилось это все и местным властям. Стали они к Андреасу заезжать, да самого дергали в райцентр, все договориться пытались, в колхоз его затянуть. И так и этак подступится пробовали, все безнадежно…

– Зараза, суров мужик, не взять его вот так руками то голыми! – говорил местный следователь, полный, неряшливый мужчина, нервно тряся руками перед лицом нового коллеги из района ПП ОГПУ. 14

– Решать надо вопрос кардинально, – хитро поблескивая узкими, словно осокой прорезанными глазами сказал полномочный Нефедов. – Мы с тобой сила, за нами товарищ, – ткнув пальцем вверх и кивнув на свежий портрет нового вождя, висевший над столом, сказал он. – А он кто? Старик безграмотный. Кулак.

– Э, нееет, тот не таков. Мужик он шибко умный. Здоровенный. Сильный. Уважают его на хуторе. Силой у него так просто не отнимешь.

Не понравилась полномочному такая характеристика.

– Ничего, не умнее меня. А вас всему учить надо? – вскрикнул он от злости и с силой сжал свой темный маленький кулачок с набухшими жилами.

Крепко взялся Нефедов за старика Андреаса. То с обыском к нему люди заявятся, то на поле сунутся – от мужиков караульных бегут так, что пятки сверкают. Как ни спросят: «Где зерно свое прячешь?» в ответ только слышит: «Ищите». Не мог спокойно спать Нефедов пока простые люди хорошо живут своим трудом, все строил планы, как ему дальше действовать, какие козни учинить …

Под предлогом «заключения мира» в очередной раз выдернули Андреаса в райцентр. Погоды стояли дождливые. Природа словно чувствовала надвигающуюся беду и не давала выехать Андресу в путь, ливнями сильными размывая дорогу. Софи молилась всю ночь и все утро за добрую дорогу мужа. Молилась, чтобы все получилось, чтобы и они и жители хутора зажили спокойно. Лиза не видела, но слышала, как из темноты доносился молитвенный шепот и шелест четок. Эти звуки нагоняли страх на маленькую девочку. Она накрылась с головой стеганым одеялом, чтобы не слышать их, но и это ее не спасало.

Необычайно светлым было лицо Софи этим утром. Такое светлое, озаренное, каким Андреас и с самых юных лет не припоминал. Смотрел и не мог насмотреться на свою Софи. Одетая в черный балахон, с завязанным туго черным шерстяным платком на голове, она забрала на себя все его внимание, что он забыл по обыкновению поцеловать в макушку свою маленькую егозу. Софи перекрестила дорогу мужу двумя полусогнутыми пальцами и оставалась терпеливо стоять у ворот, пока телега не скрылась из виду.

Дорога занимала весь день и, если Андреас уезжал надолго, Ева, беременная жена Сандера приходила помогать Софи по хозяйству и нянчить Лизу. Никогда ранее не видев своих сверстников, побывав однажды в городе с отцом на базаре Лиза увидела себе подобных девочек, они были такие же маленькие, как и она. После этой встречи она с трепетом ждала появления на свет ребеночка Евы.

Андреас давно скрылся за горизонт, Софи продолжала стоять и ждать, нетерпеливо смотря в сторону дома сына. Ева все не шла. Невысокого роста, Софи даже приподнялась на цыпочки, высматривая невестку. До сих пор такая спокойная, собака выла и пронзительно скулила.

Дом семьи был одним из первых на хуторе и самым старым на тот момент. Бревенчатый, поставленный по всем канонам традиционного немецкого жилища, с высоченными, скрывающими наглухо крытый двор резными воротами и наличниками. Двор, в котором царил невероятный порядок. Молодые уже строили иначе, по-простому, на современный лад. Дом Сандера был из таких. Отец и сын за год поставили избу у реки, рядом с мельницей.

Софи, поддавшись волнению за беременную невестку, не заперев настежь открытые ворота заторопилась к ней на встречу, оставив как она была уверена дома маленькую Лизу. Она шла и причитала, ругала себя, что это она сама должна была приходить и помогать Еве, а не Ева в таком положении каждый раз тащиться в гору к ней. Стоило бы Софи задержаться еще на несколько минут, и она непременно бы встретилась с Евой…В гужевой повозке, до отказа набитой женщинами и детьми…

Лошадь упрямилась. Андреас насилу вел ее. Привязав лошадь к столбу возле одноэтажного полуразрушенного здания милиции, он, сняв картуз и протерев платком пот со лба, согнувшись в три погибели медленно прошел в низкие двери. Трескотня пишущей машинки утихла, как только на пороге вырос злейший враг Нефедова. Встретившись с неласковым взглядом Андреаса, Нефедов растерялся и сильнее уперся в стул, на котором сидел. Могучая натура Андреаса, его железный характер обладали такой огромной невидимой силой, которая довлела над окружающими, в особенности над страдающими от злости и неуверенностью людьми. Но на секунду представив, что сейчас происходит с семьей Андреаса по его указу, Нефедов мягко и с затаенной усмешкой выдохнул.

– Вот тут бумага на тебя пришла из сельсовета. Характеристика на тебя и на батраков твоих, – теребя в руках потрепанные бумажки, начал Нефедов.

Андреас понимал через слово.

Интересный документ. Характеристика, писанная почему-то председателем сельсовета, который находился за десятки километров от хутора. Мог ли он хорошо знать тех, о ком писал? Ясно было видно, что характеристики писались карандашом через копирку на всех сразу в форме анкеты и уже ручкой вписывалось нужное Нефедовым. В графе «наименование рабочей силы» на нужных Нефедову людей было написано слово «средняк?» причем слово написано с вопросительным знаком. А за ним наискось через все графы «типичный кулак», причем написано другим почерком и ручкой за подписью Нефедова. Он самопроизвольно вносил поправки, писал то, что ему было нужно.

– Помощь из Америки получаешь? Получаешь ведь? – долго репетируя допрос Андреаса, наконец-то выговорился Нефедов.

Андреас смотрел на него с высоты своего роста и ничего не понимал. Долго готовился Нефедов к допросу, одного не учел, языкового барьера.

Местный следователь, не вмешиваясь, затаенно наблюдал за Андреасом, делая вид, что занят своими делами. Нефедов тянул время. Он понимал, что официально ничего пока не может предъявить, но наказать его и других кто против системы надо. Это позже, к началу 30-х появятся такие формулировки как «враг народа», «саботажник», «организатор контрреволюционной группировки», «антисоветская работа», «разложение колхоза и подрыв колхозного строительства» … Это уже серьезно и тянет согласно уголовному кодексу на высшую меру наказания или в лучшем случае на десять лет концлагеря. Вот где для Нефедова и таких как он будет раздолье, но Андреаса уже не будет на этом свете. А останутся его дети, над произволом которых он будет наблюдать сверху. Он и его любимая Софи…

С отуманенными печалью глазами встретила Софи его у ворот. Не выбежала с радостными криками встречать отца его маленькая Лизбет. Софи было нестерпимо горько, когда Андреас еще не понимая, что стряслось, подался к жене. Они стояли друг против друга и обмениваясь взволнованными и растерянными взглядами молчали. Но растерянность эта продолжалась недолго, он тотчас же ринулся на скотный двор. На хуторе стояла тишина. Скотный двор был пуст. Ни хозяйства, ни работников, никого… Кажется он все понял. Не обмолвившись ни словом с женой, он спешно загнал лошадь в сарай заперев его на засов, дополнительно закрыв ключом, который смастерил сам. Только он знал его механизм. Быстро стемнело. Андреас торопился к дому сына, Софи насколько могла бежала за ним сквозь пробившиеся слезы крича во след что там пусто. Действительно, в доме Сандера было пусто и все перевернуто вверх дном. Забрали все, даже муку из корыта выгребли, не оставив пылинки. У Софи разрывалось сердце от чувства вины. Она так сильно переживала случившееся, с надрывом ругая себя за беспомощность, что не смогла уберечь дочь с невесткой, и в одно мгновение просто слегла. Софи видела, как пришлые забирали всю еду из дома, какая там имелась, выводили скот, в мешки засовывали курей, даже собаку зачем-то забрали. Кажется, никогда Софи не испытывала подобной боли, когда в душе все кипит и взрывается и ни одна молитва тебя не спасает.

На утро у ворот Андреаса сгрудились мужики и старухи, те, кто по счастливой случайности остался на хуторе. Забирали в основном не старых женщин, еще способных работать. Приехал председатель. Женщины стенали, мужики единым порывом набросились на председателя, русского мужика.

– Что ты кровопиец, не ведаешь что у тебя под носом творится, – на немецком кричали они. – Живешь на куличках, носа не кажешь к нам.

Председатель всем видом показывая отрешенность на ломаном немецком невозмутимо им отвечал.

– О произошедшем будет доложено в район. Не только одни вы пострадали, и с соседних сел поступают жалобы.

– Всю еду, весь урожай отобрали, как жить прикажешь? Даже при царе такого беспорядка не было!

На мгновение крики утихли, за ворота вышел Андреас. Будучи, по сути, никем, не занимая никаких должностей, он располагал таким влиянием, о каком любой председатель мог только мечтать. Андреас достал мятый, слипшийся в мокрый комочек платок и вытирая красное, растерянное лицо заявил: Софи отошла. Испугались люди увидев в сильном некогда Андреасе маленького, изможденного старика. Он заметно постарел за этот день. Испугались, ведь на него одного надежды возлагались. Эти несчастные пришли на хутор на работу, к нему, пришли за лучшей жизнью. А сейчас он выглядел немощным. Женщины ревели от безысходности и сочувствуя горю Андреаса. В толпе показался Сандер. Обезумевший от своего горя, он, растолкав толпу прошел к отцу. Поняв по его виду, что хороших новостей нет он вдруг закричал:

– Неужели никто из вас ничего не видел? – На наши дома совершен варварский набег, и никто ни сном ни духом?

Но каждого волновала только собственная судьба. С дальних рядов люди понемногу начали удаляться, оставив Андреаса с сыном наедине с их горем. Незаметно исчез и председатель. Стало понятно, что теперь каждый сам за себя.

– Мать схоронить надо, – смотря вослед растворяющимся в утреннем тумане хуторянам, сказал Андреас.

Объятый страхом и разбитостью от безуспешных ночных поисков жены и сестренки, Сандер впервые в жизни пустил слезу. Только он собрался отвернуться, чтобы спрятать свои глаза, как отец, обычно сдержанный и невозмутимый остановил его и крепкой хваткой прижал к груди.

Глава 4

Андрей не знал, как поступить и медлить было нельзя. Девочка дрожала от страха и холода.

– Как мне докаснуться до этого ангела? – подумал он, едва сдерживая себя от того, чтобы не прижать её к себе, как собственного ребенка. Это была не просто девочка. Это было нечто хрупкое, потерянное, беззащитное.

Сбросив с плеча вещмешок, он приблизился к телеге и уверенными движениями вытащил девочку, ненадолго задержав её в своих теплых руках и поставил на землю.

– Откуда ты здесь? – спросил умиленный Андрей.

Лиза перестала плакать и начала чихать. Она смотрела вниз, на сапоги незнакомого человека. Андрей повторил свой вопрос, но уже более нежно, чтобы девочка не пугалась его.

– Фати… – повторяла она.

– Ты здесь с отцом? – поняв, что девочка не понимает русскую речь, он перешел на немецкий, достав корзинку из телеги и поставив ее перед девочкой.

Лиза, не поднимая глаз кивнула головой.

– Ветер хорошо подсушил, дорога затвердела, надо бы колеса почистить, – сказал Андрей, осматривая телегу.

Но тут Андрей резко повернул голову услышав в далеке глухой хлопок. Лес пробудился. Сначала, он не придал значения тому, что услышал. Но через мгновение раздался еще один. Теперь он подумал про охотников. Но увидев мчащихся невдалеке и стремительно приближающихся к ним лошадей, он почувствовал опасность и незамедлительно схватил вещмешок, корзинку, взял за руку девочку, и они побежали по узкой тропинке в лес, спрятаться. Широкий ствол старой пушистой ели укрыл их. Пять повозок, заполненных людьми, пронеслись мимо, только замыкающий колонну отстав от остальных, притормозил лошадь, спрыгнул, с ружьем на перевес покрутился вокруг брошенной телеги, не найдя в ней ровным счетом ничего и поскакал дальше… Лиза совсем замерзла. Вечера осенние стояли, холодные. Она села на большой торчащий из земли корень ели и опять принялась плакать. Шишки, разбросанные по всюду больно впивались в ножки, которые были обуты в летние тонкие сандалии. Андрей следил за пронесшимися мимо повозками, но услышав плач девочки поспешил к ней. Он достал из мешка плащ-палатку и укрыл ею девочку. И тут глаза двух людей встретились. И ничего поделать уже было нельзя. Биение ее маленького, встревоженного девичьего сердечка было слышно в тиши. Оно затрепетало той первой детской, чистой любовью, от которой душа сияет радостью и счастьем. Солнце кажется более ярким, небо более синем и ясным и все вокруг озаряется теплом.

– Твой отец охотник? Куда он пошел? – задавал вопросы Андрей, а у самого билось сердце, смотря на маленького ангела.

Лиза, хлюпая носом смотрела на незнакомца.

– Как ты оказалась одна, посреди леса, в телеге без лошади?

Но Лиза не понимала, что ей нужно говорить. Она знала только то, что поступила неправильно, и что за ее проступок отец мог оставить ее в лесу как непослушную дочь. Она боялась этой мысли.

– Ты голодная? – видя, как она жадно смотрит на корзинку спросил Андрей.

Лиза робко кивнула в знак согласия. Андрей сел на корень рядом с девочкой и поставил корзинку себе на колени, поискать что есть съестного. Только он ухватился за сверточек, как услышал молитву. Лиза читала молитву перед трапезой. Это еще больше умилило его.

– Ты лютеранка? – спросил он, дав закончить ей молитву и протянув кусок капустного пирога.

– Аха, – ответила она.

Андрей, перестав улыбаться задумчиво почесал затылок, ведь даже если он и влюбился, и она когда вырастет и станет прекрасной девушкой возможно влюбится в него тоже, то не бывать их союзу, потому как семья Андрея католической веры.

– Кушайте тоже, – сказала Лиза, взяв из корзинки еще кусок.

Еда согревала и клонила ко сну. Если бы они могли знать в тот момент, наслаждаясь вкусным пирогом, что такое кушанье увидят они теперь не скоро… На Поволжье надвигался страшный голод.

Погода портилась. Налетели тучи с ветром.

– Эй-эй, нельзя засыпать! Пуще замёрзнешь! – воскликнул Андрей, когда девочка закрыла глаза.

– Ты со Швиндовского или Гафнерского? – перечислив близлежащие лютеранские хутора спросил Андрей, узнав, что девочка лютеранка.

– Фати… – вновь загрустив и надув губы произнесла Лиза.

– Что с тобой будешь делать? – по-русски произнес Андрей.

Лиза от усталости всё-таки поддалась сну. Он подождал еще немного, но у телеги так никто и не появился. Оставлять ребенка в лесу было небезопасно. Кто знает, объявится отец или нет, а может девочка выдумывает и никакого отца с ней и не было. Одета она совсем не по сезону. Хотелось, очень хотелось ему привести девочку к себе в дом, но он понимал, когда родители узнают, что она не католичка не позволят ей остаться. Андрей не бросил ее одну в лесу, а аккуратно понес на руках укутав как можно плотнее в плащ-палатку.

Солнце клонилось к горизонту. У телеги появился человек. Это Андреас возвращался назад. Вспомнив, что жена собрала в дорогу еды он, проверив телегу и не найдя в ней корзинку немного расстроился так как был очень голоден. Поспешив очистить колеса, чтобы успеть добраться засветло, он запряг лошадь и отправился до дома.

Когда пришло время выбирать дорогу, Андрей остановился на развилке и попытался разбудить девочку. Уложив спящего ребенка на землю, он подложил ей под голову вещмешок, а сам принялся собирать сухие ветки для костра. Ночь непроглядная, длинная, пришлось дожидаться рассвета, чтобы была возможность двигаться дальше.

– Хорошо, что еще телегу не потащил, – уставшим голосом прошептал Андрей, сбросив с себя котомку с собранными ветками.

Наконец он сел отдохнуть. Путь был проделан не простой. Андрей думал, что Лиза проснулась от треска и яркого света костра. Но она проснулась давно, внимательно вслушиваясь в незнакомые слова. Как только он обращал на нее внимание, Лиза быстренько жмурилась, притворяясь что спит.

– Меня Андреем зовут, – по-русски сказал Андрей, когда девочка не успела вновь сделать вид что спит. – Тьфу ты. Майн намэ ист Андрей. Ви хайсен зи?15

– Элизабет, – осмелев отвечала она, впервые за день улыбнувшись, потому что наконец-то согрелась. – Фати назвал меня в честь своей мамы. Ома16 меня еще не видела. Она живет очень далеко от нашего дома, – разоткровенничалась девочка.

– А ты совсем не говоришь по-русски?

– Я слышала, как одна фрау сказала, что пастор Эрик испугался и убежал, потому что его заставили учить людей по-русски. Церковь у нас закрылась. А фати сказал, что у пастора не было выхода и фати научит меня сам, – выбираясь из плащ-палатки говорила Лиза.

– Не раскрывайся сильно, замерзнешь опять, – тут же среагировал Андрей.

– Я знаю слово «церковь», «кушать», эммм, – вспоминая все русские слова говорила девочка. – Слово «изба», «собака», «лошадь», – с небольшим трудом выговаривала она.

– Выходит, что твой отец знает русский язык?

Девочка пожала плечами и мило улыбнулась.

– Вы отведете меня домой?

– Да. Только нам надо дождаться утра. Ты покажешь дорогу?

– А я не знаю дорогу, – пугливо ответила она.

– А кто знает? – в шутку произнес Андрей.

– Я виновата, – с раскаянием в голосе сказала Лиза и из ее глаз покатились крохотные слезинки. – Я обманула фати, забралась в телегу и уснула, а когда проснулась фати не было. Я хотела быть рядом с фати. Он бросил меня за непослушность и уехал, – надув губки говорила она.

Андрей громко засмеялся, так громко, что Лиза прекратила плакать.

– Глупенькая…Действительно не послушная. Но я уверен, что отец тебя не бросал. Знаешь, что, скорее всего у него в грязи застряли колеса и он не смог проехать, а ехать надо было. Отец твой отцепил лошадку и ускакал на ней. Понимаешь? И ты здесь ни при чем!

– Правда? – удивленно спросила Лиза, хлюпая носом.

– Конечно правда! И тебя сейчас, наверное, разыскивают повсюду.

– И меня совсем не будут ругать?

– Ругать точно не будут!

– Пойдемте скорее домой, – радостно засобиравшись сказала Лиза.

Андрей умилялся каждому ее движению. В его голове промелькнула мысль, «почему его младшие сестренки не были такими же миленькими как эта незнакомая девочка»? От усталости хотелось спать, но засыпать было нельзя, нельзя было оставлять Лизу одну. Собрав вещи и потушив костер, Андрей взял девочку за руку, и они отправились дальше. Андрей понял куда вести ребёнка. Единственная церковь, которая была в округе, стояла на Старошвиндовском лютеранском хуторе, который находился в тридцати верстах от Добринки, самой первой немецкой колонии, в которой жил Андрей Миллер, с родителями и двумя сестрами. Дорога была длинная, они болтали обо всем на свете; Андрей учил Лизу новым русским словам, а она увлеченно на лету все схватывала, забывая о холоде и напевая песенки; Лиза возбужденно рассказывала, что скоро у нее появится подружка, как родится у брата дочка и какой заботливой тётей она для нее станет, как всему ее научит.

Они шли точно по курсу за глинисто-рыжими следами колес, оставленными телегой. К утру они уже добрались до места. Свежие, круглые дыры от лошадиных копыт вели их точно до хутора. Последние опавшие листья обнажили дома хуторян, ровные, стоящие по линейке лицом к дороге. Андрей никогда не бывал здесь ранее, но был наслышан о чудных крестьянах, которые из, по сути, неплодородной земли умудрялись собирать невиданные урожаи… Поля опустели, урожай был собран, крестьяне готовились к зиме.

– Лизавета, ты дом свой найдешь самостоятельно? – встав на одно колено и взяв обе ее холодные ладошки в свои с грустью в голосе спросил Андрей. Он не желал с ней расставаться.

Лиза, вглядываясь в утренний туман также с грустью кивнула головой. И ей не хотелось расставаться с новым другом. Но взрослый мужчина, солдат, защитник, проживающий в светском государстве, сам того не осознавая, вдруг встал на сторону своих религиозных предрассудков. Как он, католик, сможет появится перед лютеранской семьей этой девочки? Он знал, как приняли бы пришлого лютеранина на их хуторе, ожидая того же в ответ.

– Я не могу идти дальше с тобой, – отрезал он, прижав её ладони к своему холодному лбу. Огорченная словами нового друга Лиза надув губы вырвалась из его крепких рук и побежала без оглядки в густоту тумана, к дому. Он продолжал стоять на колене, пока её силуэт окончательно не растворился…

Глава 5

Сандер дал волю накопившимся чувствам. С позволения отца он рыдал у него на плече уткнувшись носом и заглушая своим плачем все вокруг. Андреас от боли за жену, за дочь, за сына зажмурив глаза и стиснув зубы хлопал сына по спине своей тяжелой, грубой ладонью. В один миг потерять всю семью… Сердце сжималось так сильно, что он уже было подумал, что начал из ума выживать, когда сквозь плачь он услышал голос доченьки. Голос продолжал его звать. И вот открыв глаза он не поверил себе. Неподалеку стояла Лиза, живая и невредимая, размахивая большой корзинкой. Сердце Андреаса заколотилось от радости и испуга. Лиза не понимала, что происходит, она была уверена, что ругать её не будут, ведь Андрей пообещал ей!

– Меня зовут Лиза! – с гордостью произнесла она выученные по дороге русские слова.

Сандер успокоившись удивленно обернулся. Увидев сестренку, он бросился к ней, схватил её на руки вместе с корзинкой и закружил в своих сильных объятиях.

– Ева, Ева с тобой? – возбужденно спросил он, поставив сестру на место.

Лиза не понимала, почему её спрашивают про Еву. Подошел отец и взял растерянную дочь на руки.

– Фати, ты же не будешь ругать меня?

Андреас молчал… Больше девочку ни о чём не расспрашивали.

Мужики сколотили гроб. У гроба собрался хор старушек ночь напролет напевая траурные песни. Но никто не грустил, потому как у лютеран было принято провожать человека в последний путь с радостью и улыбкой на лице. Традиции традициями, но безутешные дети Софи были мрачнее тучи. И когда в очередной раз старушки заводили «Эс гет на хаус цум фатерхаус»17, у Лизы лились горькие слезы, она не могла понять, почему все эти люди поют так радостно, когда ей хочется просто спрятаться и не слышать ни единого звука. У всех песен, хоть они и траурные, был веселый мотив. Лиза не могла понять, как можно петь о смерти с таким лёгким настроением. Она снова заплакала, и её маленькие плечики задрожали. В то время как все вокруг казались поглощёнными традицией, для неё это было похоже на какое-то недоразумение, нелепое и жестокое.

– «Вот так, всех лечила, а себя не долечила» … «Говорили, болела последнее время» …. «Да время нынче такое, что ж поделать» … «Ей то сейчас хорошо там», – причитали шепотом старухи.

Пастор Эрик узнав о кончине Софи, к которой часто обращался со своим недугом, успел приехать только к захоронению, встретив процессию, спускавшуюся с горы. Андреас и Сандер несли гроб вдвоем, Софи при жизни была маленькая, легкая, а уж теперь тем более. Старухи встрепенулись, увидев пастора. На мгновение словно забыв, где они находятся, каждая старалась идти рядом с пастором, тут же, находу изливая ему свою душу. Ему было ни то стыдно, ни то совестно перед своей паствой. Никому не давая ответа, а лишь сдержанно кивая головой он выполнил всю обрядность, которая от него требовалась, отдал дань как он её называл матушке Софи и также незаметно исчез, как и появился. Старухи, допевая последнюю песню искали глазами пастора, но он словно испарился. С грустью они побрели по своим домам. Андреас воткнул деревянный крест в изголовье, в подмерзшую землю, снял свой картуз. Сандер не шевелясь смотрел в пустоту, а потом спохватился и снял свой картуз следом за отцом. Поминальный обед не делался, и не потому, что у хуторян это было не принято, а потому что совсем не осталось еды. Полуголодные, они думали, как им выживать дальше.