Шторм. Нет пути назад

— И когда вас сюда затаскивали, Дима сказал, что вы... вас хотят отдать диким. Вашу подругу... — она вздохнула, и в этом вздохе не было ничего человеческого — только сломанный механизм, выполняющий давно заученное действие. — Её потащили в «Красный уголок».

Она произнесла эти слова с той же интонацией, с какой могла бы сказать «в столовую» или «в спальню». Буднично. Обыденно. И от этого становилось ещё страшнее.

— Полковник любит порядок, — продолжила Лиза, и в её пустых глазах на мгновение мелькнула тень — не эмоции, просто отражение давно пережитого ужаса. — Он со всеми нами одно и то же делал. Всё по уставу. Сначала отмоют, приведут в презентабельный вид. Настроят. Потом... представят коллективу.

Она сделала паузу, будто вспоминая точно сформулированные пункты инструкции.

— Представят новую... боевую единицу. Или... жену. Или... так, для развлечения. В общем, смотря что выгорит. Смотря, кто как себя поведёт. Приглянётся… или нет.

Матвей слушал, и каждое слово падало в пустоту, разрывая последние клочья надежды на то, что Храпов — просто заблудившийся во времени военный, сохранивший остатки чести.

«По уставу». «Презентабельный вид». «Боевая единица».

Слова из того старого мира, где были казармы, наряды вне очереди и полировка сапог до зеркального блеска. Теперь этим языком описывали судьбу людей, которых готовили для развлечения и на убой — в прямом и переносном смысле.

Матвей почувствовал, как к горлу снова подкатывает тошнота. Не от отравы — от осознания. Храпов был не просто поехавшим командиром, свихнувшимся от страха. Он создал систему. Чёткую, продуманную, работающую как часы. И в этой системе они, Матвей, Петрович и Елена, были всего лишь новыми «единицами», которые нужно распределить по статьям расходов.

Он вспомнил лицо Анны, её суетливую заботу, пирожки, лавандовый запах. Вспомнил, как она смотрела на Елену. Как смотрят на вещь, которой уже нашли применение в хозяйстве.

Руки Матвея, вцепившиеся в прутья решётки, задрожали. Не от холода. От бессильной, выжигающей изнутри ярости, которой некуда было выплеснуться.

Лиза зашлась сухим, надрывным кашлем, который сотрясал её хрупкое тело.

— Сучара! — крикнул Петрович от бессилия и затряс прутья решётки так, что они загудели, взвизгнув ржавым металлом.

Лиза вздрогнула, втянула голову в плечи, будто ожидая удара. Но Петрович не кричал на неё. Он кричал в пустоту, в эту бетонную клетку, в мир, где люди оказались страшнее тварей.

— Не кричите, — выдохнула она, когда спазм кашля отпустил её. — Если сыновья услышат… придут «воспитывать». Они это любят делать.

Она замолчала, прислушиваясь к тишине коридора.

— Хотя… у них сегодня праздник. Новая игрушка. Может, и не придут. Они хвастались, что у них новенькая, образованная девушка, не чета нам, крысам подвальным. Ухоженная. Красивая. Принцесса. — Лиза криво усмехнулась. — Ваша Елена, наверное. И скафандры новые достали. Тоже, судя по всему, ваши. Теперь они чувствуют себя богами. Хотят наверх идти. За новыми… невестами. Чтобы новый мир заселять.

Кашель снова сломил её. На этот раз она согнулась, уткнувшись лицом в грязное тряпьё на полу. Вздрагивала долго, мелко, всем телом, и наконец затихла, тяжело дыша. Руки её бессильно сложились на животе.

А потом она заплакала.

Тихо, приглушённо, уткнувшись в тряпки, чтобы заглушить звук. Плач этот был страшнее любого крика — сдавленный, безнадёжный, вырывающийся из самой глубины сломленной души.

— Лиза! Ты чего? — зашептал Петрович и замолк, поняв бессмысленность вопроса.

Его пальцы, покрытые старческими пятнами и шрамами, обхватили холодные прутья. Он опустил взгляд в пол — тяжёлый, каменный, чужой. Он ничем не мог ей помочь. Ничем.

Её тихий, приглушённый плач раздавался в ледяном воздухе камеры, и каждый всхлип отдавался в груди Матвея тупой, ноющей болью.

Он почувствовал, как где-то глубоко внутри, под толщей боли, тошноты и унижения, начинает расти и кристаллизоваться что-то новое. Не паника. Не страх. Холодная, абсолютно чёрная, неконтролируемая ярость, выжигающая всё, что ещё оставалось в нём от прежнего Матвея. Она застилала глаза кровавой пеленой, стучала в висках тяжёлым, пульсирующим молотом.

Этот едва слышный плач, эти всхлипы, уткнувшиеся в грязные тряпки, заглушили в нём последние отголоски разума. Всё, что сейчас жило в нём, билось огнём — требовало одного: найти Храпова, свернуть ему шею, спасти Елену, разорвать эту проклятую систему на куски.

Матвей закрыл глаза. Желваки на скулах вздулись, заходили под кожей. Он пытался управлять этим огнём, дышать ровно, не дать ярости выплеснуться наружу раньше времени. Потому что если дать ей волю сейчас, если сорваться, закричать, забиться в истерике — ничего путного не выйдет. Только погубит и себя, и Елену, и Петровича, и эту несчастную Лизу.

Он открыл глаза. В них был страх и решимость, требующая крови полковника.

— Петрович, — позвал он. Старик вздрогнул и поднял голову. — Надо выбираться. И надо успеть. Пока они там… празднуют.

Глава 18

Сознание к Елене вернулось тяжёлой, чугунной волной. Сперва — только физическое: ломота во всех мышцах, сухость во рту и дикая, пульсирующая головная боль. Потом — ощущение скованности. Она попыталась пошевелить руками, но они, затёкшие и онемевшие, не слушались. Не просто не слушались — их что-то стягивало за спиной. Грубая верёвка впивалась в запястья.

Елена дёрнулась, инстинктивно пытаясь встать. Стул под ней жалобно скрипнул, но не сдвинулся с места. Ноги тоже были привязаны к ножкам. Паника, острая и слепая, ударила в солнечное сплетение. Она задышала чаще, ощутив, что комбинезон — её вторая кожа, её защита — расстёгнут почти до пояса. Холодный, спёртый воздух бункера прикасался к обнажённой шее, и это было унизительнее любой грубой силы.

— Не надо дёргаться.

Голос слева прозвучал спокойно, устало, почти отечески. Он шёл из глубины комнаты. Елена резко повернула голову, и мир накренился от головокружения.

За массивным столом, в кресле, сидел полковник Храпов. Перед ним лежала разобранная пистолетная обойма, и он неспешно протирал патрон тряпочкой. Свет от одинокой лампы на столе падал сверху, отбрасывая глубокие тени на его изрезанное морщинами лицо. Он не смотрел на неё. Он занимался своим делом.

В углу комнаты, у стены, стояло красное знамя. Древко было потёртым, а само полотнище — выцветшим, но аккуратно сложенным и подвязанным шнуром. В этом царстве бетона оно смотрелось как икона. Иконой порядка, которого больше не существовало. Оно не украшало комнату. Оно её определяло.

— Где… мои люди? — выдавила Елена. Голос её был хриплым, чужим.

Храпов наконец поднял глаза. Взгляд был холодным, оценивающим, лишённым и тени показного гостеприимства.

— В безопасности.

Он вернулся к патронам. Тихое шурш-шурш тряпки по металлу заполнило звенящую тишину.

— Ты проснулась быстро и сама. Обычно приходится будить. Хорошая конституция организма. Учёные, я смотрю, покрепче оказались, чем наши суровые бригадиры. — Он посмотрел на начищенный патрон. — Или моего чаю меньше выпила.

Полковник поставил чистый патрон в линию к другим. На столе лежало несколько мелких предметов и шлем. Шлем от её скафандра. Храпов взял его и начал крутить в руках, как дикарь, нашедший артефакт богов.

— Удивительная вещь, — полковник поднёс визор к свету голой лампочки. — Столько датчиков, столько электроники... И всё ради того, чтобы один человек чувствовал себя в безопасности. Вы, учёные, всегда были эгоистами, деточка. Тратили ресурсы на комфорт единиц, когда нужно было думать о выживании миллионов.

Елена вновь дёрнулась, пытаясь освободиться. Верёвка впилась в бёдра, в грудь, не давая подняться со стула.

— То, чем вы здесь занимаетесь, вы это называете выживанием? Отпустите меня сейчас же. И моих людей. — Голос Елены дрожал, но в нём была ярость. — Вы — преступник, Храпов. В любом мире, старом или новом, то, что вы сделали с нами, — преступление.

Храпов медленно положил шлем на стол и подошёл к ней. Он пах застарелым табаком и машинным маслом.

— Преступление — это давать надежду там, где её нет, — тихо произнёс он. — Мои уроки в школе... я всегда говорил детям: «Если начнётся война, забудьте о том, кем вы были. Станьте тем, кем должны быть. Солдатами». Вот я и последовал собственному совету. Я — солдат, функция обеспечения безопасности этого периметра.

Он вновь подошёл к столу и уставился на шлем.

— А вы, учёные, — произнёс он, глядя на него. Его голос стал ровным, учительским. — Сколько вас было, столько мыслей вы породили, столько изобретений сделали… И всё ради того, чтобы горстка людей в чистых лабораториях могла рассуждать о «выживании вида». — Он резко обернулся к девушке. — А вид, Елена, выживает здесь. В грязи. В темноте. Через боль. Поедая друг друга. Избавляясь от балласта. Но иногда наступает момент, когда надо признать, что твой враг сильнее. И либо он съест тебя, либо придётся договориться с ним.

Храпов обвёл рукой комнату — жест собственника, демонстрирующего плоды трудов.

— Ты видишь здесь порядок? Видишь чистые полы? Работающий свет? — Его голос зазвучал назидательно, как у учителя, объясняющего прописные истины нерадивому ученику. — Знаешь, сколько это стоит? — Он обвёл взглядом стены, потолок, лампы под потолком. — Это стоит дорого. Очень дорого.

Он сделал паузу, давая словам дойти в сознании девушки.

— «Дикие» — это не враги, Елена. Это стихия. Как дождь или ветер. С ними нельзя воевать бесконечно — у нас кончатся патроны раньше, чем они. С ними нужно договариваться.

Елена подняла на него глаза. В них не было страха — только ледяное презрение, которое страшнее любого крика.

— Договариваться? — переспросила она, и в её голосе прозвучала та же интонация, с какой она когда-то поправляла Петровича, называющего «веселуху» бытовым названием. — С «дикими»? Там не с чем договариваться. Это всё равно что договариваться с деревом, которое вдруг начало ходить.

Она выпрямилась, и даже в этом движении чувствовалась не сломленная воля.

— В коридоре вы говорили Петровичу, что «дикие» затихают, когда работает дизель-генератор. — Елена говорила ровно, будто читала лекцию в институте, и от этой академической отстранённости слова звучали особенно жутко. — На языке науки это называется положительным термотаксисом. Они стремятся к вашей трубе не из благодарности, а из-за градиента температур.

Она сделала паузу, давая Храпову возможность осознать, что его «пакт» — всего лишь биология.

— Ваша выхлопная система — это инкубатор. Выбросы дизельного топлива содержат азотистые соединения и несгоревшие углеводороды, которые служат идеальным катализатором для экзогенного питания грибов. Вы не «договорились» с соседями. Вы просто создали условия для симбиотического паразитизма.

Голос её окреп, в нём зазвучала та самая сталь, которая когда-то позволила ей выживать одной на крыше.

— Вы для них — не люди, а термический ресурс. Как только генератор остынет, их биохимический триггер переключится с «потребления тепла» на «потребление органики». Для них нет разницы между соляркой и вашим телом.

Она замолчала, и в этом молчании было больше осуждения, чем в любых словах.

Храпов подошёл к столу, выдвинул ящик и достал курительную трубку — старую, с обкуренным чубуком, явно бережно хранимую с тех самых «до». На стене за его спиной висела огромная карта области, исчерченная пометками. Красные кружки горели на ней, как метастазы — «мёртвые зоны», «гнёзда», «территории зачистки». Кто-то методично, с военной аккуратностью, наносил на карту очаги заражения. Или очаги новой жизни — смотря с какой стороны смотреть.

Храпов медленно набивал трубку самосадом. Тяжёлый, землистый запах пополз по комнате, смешиваясь с запахом сырости и старого бетона.

— Вы зря тратите слова, Елена, — произнёс он, раскуривая трубку. Сизый дым потянулся к потолку, растворяясь в полумраке. — Все ваши латыни, все эти термины… это просто эпитафия на надгробии, которое вы отказываетесь замечать. Вы смотрите на них как врач на опухоль. А я смотрю на них как офицер на новую армию.

Елена подалась вперёд, пальцы её нервно переплелись.

— Армию? Михаил Борисович, там нет воли. Нет личности. Мы проводили сканирование: мозг «дикого» — это выжженная пустыня. Там не осталось даже элементарных зачатков сознания. Это биологический тупик. Деградация. Они вымрут.

Храпов негромко рассмеялся — сухим, каркающим смехом, в котором не было веселья.

— Тупик? — переспросил он, выпуская очередное облако дыма. — А посмотрите на нас. Мы — венец творения, так? Мы нуждаемся в солярке, в фильтрах, в еде, в лекарствах. Мы плачем, мы сомневаемся, мы предаём. И — наше время вышло, Елена.

Он указал мундштуком на часы, висевшие на стене — старые, механические, с громким тиканьем, которое вдруг стало слышно особенно отчётливо.

— Тик-так, тик-так… Мы стали слишком хрупкими для этой планеты. Мы — динозавры, которых эволюция списала в утиль.

Он ткнул трубкой в сторону двери, за которой, в темноте переходов, ждали своей участи те, кого он называл «армией».

— А они? «Дикие». Им не нужна идеология. Им не нужен «Рассвет» или «Новый Порядок». Они идеально адаптированы. Они не чувствуют боли, не знают страха смерти, у них нет эгоизма. У них нет одиночек. Возможно, это коллективный разум, Елена. Совершенная коммуна.

Он затянулся, с наслаждением выдохнул дым.

— Вы называете это «деградацией», а я называю это оптимизацией. Природа просто сбросила балласт: совесть, душу, культуру, искусство, любование собой — всё то, что мешало нам выживать в чистом виде. Оставила только функцию. И знаете что? Это работает.

— Это не оптимизация, это смерть! — Елена повысила голос, но в нём уже не было прежней академической уверенности. Пробивалась дрожь. — Согласно нашим данным, их интеллект ниже, чем у земноводных. У них нет памяти, нет завтрашнего дня!

— Зачем завтрашний день тому, кто вечен в своём виде? — Храпов прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Елене стало холодно. — Человечество всегда было промежуточным звеном. Мы — просто вспышка в темноте. Мы создали технологии, чтобы ими воспользовался кто-то более достойный… или более приспособленный.

Он сделал паузу, давая словам попасть в сознание девушки и посеять сомнения.

— «Дикие» — это законный наследник. Они пришли занять наши города не потому, что они злые. А потому, что они — логическое продолжение эволюции в условиях катастрофы. Гниль всегда сильнее старого дерева.

Елена смотрела на него, и в её глазах разрастался ужас. Не перед «дикими». Перед этим человеком. Перед спокойным, размеренным голосом, облекающим чудовищные мысли в форму философских рассуждений. Она поняла: перед ней не просто полоумный. Перед ней полоумный с идеологией, с системой, с железобетонной верой в свою правоту. И эта вера делала его опаснее любого «дикого».

— Вы оправдываете их, — прошептала она, и голос её сорвался, — потому что сами стали как они. Вы тоже отказались от разума ради «функции».

— Я просто принял капитуляцию, — спокойно ответил Храпов, выбивая трубку о край жестяной пепельницы. Звук получился сухим, резким, как выстрел. — Ваша наука пытается оживить труп цивилизации. А я пытаюсь встроить остатки своей группы в новый ландшафт.

Он поднёс трубку к губам, раскуривая её снова, и густой, землистый дым пополз к потолку, смешиваясь с тишиной.

— Мы — последние паразиты на теле нового хозяина мира. И если для того, чтобы мои сыновья жили, я должен кормить новую расу себе подобными или обогревать их… я буду это делать. Потому что их бог — грибница — эффективнее вашего бога, который доигрался и породил наш конец.

Он встал. Тень его, огромная и бесформенная, накрыла карту на стене, погасив на миг красные кружки «мёртвых зон».

— «Дикие» не атрофированы, Елена. Они очищены. От наших грехов и сомнений. И скоро на этой планете не останется ничего, кроме этого великого, безмолвного согласия. А мы… мы просто последние свидетели того, как закатывается солнце человечества. И я не собираюсь умирать, сожалея о смерти человечества, заламывая руки и плача об утратах. Я буду стоять рядом с победителем и подавать ему то, что он хочет.

— Какой ценой? — Елена отвернулась, её трясло от негодования, но голос звучал всё так же ровно, цепляясь за последние остатки академической отстранённости. — Ценой жизней тех, кто с вами не согласен?

— Да, — отрезал Храпов. В этом «да» не было ни капли сомнения. — И такой ценой тоже. Ценой излишков.

Он сделал шаг к ней, и его голос стал тише, доверительнее, будто он открывал ей великую тайну.

— В природе слабые особи погибают, чтобы стая жила. Мы отдаём «диким» тех, кого не можем прокормить. Взамен они не штурмуют наши люки. Они спят на выхлопной трубе нашего дизеля, греются. Мы создали симбиоз. Я сохранил жизни своим сыновьям, своей жене и тем женщинам, что живут здесь. Да, они плачут. Да, им больно. Но они живы. А те, кто остался наверху, в ваших «подвалах» — они уже мертвы, просто ещё не знают об этом.

— Женщины? — Елена уставилась на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего не было раньше. Не страх. Понимание. — Какие… женщины? Здесь?

Её словно озарило. Она по-новому взглянула на полковника, на его сыновей, на этот вылизанный до стерильности бункер с отдельными комнатами, с чистыми полами, с работающим светом.

— Да, — кивнул Храпов. — Женщины. Вместо того чтобы просто рассуждать о сохранении вида, мы с сыновьями практически занялись… этим процессом.

Он начал вновь забивать трубку неким подобием то ли табака, то ли махорки. Движения его были неторопливыми, хозяйскими.

— Мы тут, на нижних этажах, устроили родильное отделение. Пытаемся сохранить наш вид, вплетая его гены в гены будущего повелителя планеты. Физически.

— Вплетать? Физически? — Елена подалась назад, ощущая, как воздух в комнате стал липким и тяжёлым. Ей становилось душно — не от жары, а от догадок, копошащихся в голове. — Это как?

Храпов чиркнул спичкой. Огонёк на секунду осветил его лицо, сделав его похожим на восковую маску. Он раскурил трубку и медленно выпустил струю дыма. Взгляд его — пустой, водянистый, лишённый всякого тепла — зафиксировался на ней.

— Мы создали здесь инкубатор, Елена. Мы приводим женщин сверху — тех, кто ещё способен забеременеть, вынашивать. Другие нам не нужны. Мы с сыновьями выполняем свой долг перед нашим видом: оплодотворяем их, даём им кров и защиту в обмен на плоть.

Он говорил об этом так, будто описывал технологический процесс — без смущения, без стыда, без тени сомнения.

— Мы пытаемся вывести породу, которая сможет дышать этим воздухом без фильтров. Но мир там, снаружи, — он указал пальцем вверх, в бетонный потолок, за которым лежала выжженная земля, — он отравлен глубже, чем вы думаете. Гены женщин «испорчены» пеплом и радиацией. Почти каждый плод — это мутация. Уродства, лишние конечности, отсутствие зрения или, что ещё хуже, отсутствие души.

— Души? — голос Елены дрогнул, но она заставила себя говорить. — Как… как вы определяете её отсутствие? Современная наука не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть её наличие.

Храпов посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Я в состоянии определить. Для этого мне достаточно взглянуть на ребёнка. И если в нём нет души — я это вижу.

— И что… — Елена сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. — Что вы делаете с ними?

Она уже знала ответ. Знала по тому, как он смотрел на неё, по тому, как спокойно говорил о «плоти», по тому, как легко жертвовал чужими жизнями. Но ей нужно было услышать это. Чтобы понять, насколько глубоко можно упасть, называя себя человеком.

Тишина в комнате стала абсолютной. Только часы на стене продолжали свой неумолимый отсчёт. Тик-так. Тик-так.

— Избавляемся от излишков, — буднично ответил полковник, словно речь шла о списанном имуществе. — Селекция — это всегда горы мусора. Мы не можем позволить себе кормить ошибки природы. — Он затянулся и выпустил очередную порцию дыма. — Мы выносим их за порог. Это наш вклад в экосистему «соседей». Дикие забирают их, поглощают эту органику. Я верю, что через этот процесс — через поедание наших детей — они впитывают частицы нашей ДНК. Мы не победим их в войне, Елена. Но есть другой путь. Мы должны… раствориться в них. Стать их частью, даже если это будет лишь часть их пищевой цепочки. Это и есть высшая форма биологического смирения. И… нашего бессмертия.

Елена смотрела на него, и ей казалось, что стены бункера начинают пульсировать, как стенки желудка огромного зверя.

— Вы… вы устроили здесь ферму по производству корма, — она хотела прижать ладонь ко рту, чувствуя, как к горлу подступает желчь, и вспомнила, что руки связаны. — Вы не спасаете вид, Храпов. Вы деградируете. То, что вы называете «селекцией» — это преступление против самой сути человечности. Мы в «Рассвете» искали способы лечения, способы очистки диких от…

— Ваши способы — это алхимия! — рявкнул Храпов, ударив кулаком по столу. — Вы играете в богов в своих стерильных боксах, а я здесь, в грязи, занимаюсь реальными вопросами! Вы не понимаете главного: чистота вида больше не имеет значения. Имеет значение только выживаемость. Если через сотни лет здесь будут бегать существа с когтями и грибницей вместо волос, но в их венах будет течь капля моей крови — значит, я победил. Значит, я передал эстафету жизни.

— Нет! — резко возразила Елена. — Не будет так, как вы думаете. Гены не передаются через поедание еды. Если бы так было — ни один вид на планете не зародился бы. Гены передаются исключительно и только путём репликации ДНК и передачи половых клеток. Желудок — это не лаборатория по генной модификации, это просто печь для сжигания топлива.

Он уставился на неё и долго смотрел в её глаза. Затем усмехнулся.

— Вы многого не знаете. Мы тут не только скармливаем наши гены. — Он наклонился через стол. — Вы знаете, что дикие выращивают свой мох на теле людей? И такие люди могут жить месяцами там, где я или вы без защитного костюма и дня не продержались. Они учатся преобразовывать нас в себя. Мне всё равно, чей ген вплетётся в кого. Наш — в их или их — в наш. Главное — результат.

Елена почувствовала, как по позвоночнику пробежал ток. Она вспомнила алтарь в переходе. И распятого. Омерзение. Это был ужас иного порядка — не страх смерти, а глубокое отвращение.

— Вы... вы лжёте, — прошептала она, и её голос надломился, потеряв свою уверенность. — Это невозможно. Иммунный ответ организма уничтожил бы любой чужеродный материал...

— Иммунитет? — Храпов подошёл к ней почти вплотную, и она почувствовала его жаркое, пахнущее кислым табаком дыхание. — В этом мире нет иммунитета, деточка. Есть только способность терпеть боль. Вы в своих боксах привыкли, что жизнь — это порядок. А жизнь — это хаос. Она течёт туда, где есть хоть малейшая щель для неё.

Он выпрямился, поправляя одежду.

— Вы называете это преступлением. А я называю это протоколом слияния. Вы искали вакцину, чтобы вернуть старый мир. А я создаю мост в будущее, породу, для которой старый мир — это сказка о мертвецах. И вы, Елена, поможете нам закрепить этот успех. Ваши знания, ваши анализы... вы скажете нам, как сделать это слияние стабильным. Как убрать уродства и оставить только силу.

Елена смотрела на него и чувствовала, что ещё немного — и она начнёт сходить с ума. Она закрыла глаза и вспомнила холодный блеск лома в руках Матвея. Вспомнила уверенный голос Петровича. Где они? Что с ними? Ей так захотелось увидеть их вновь. От этого чувства заныло под сердцем. И одновременно это придало ей сил.

Она открыла глаза и посмотрела на Храпова, и в её уме вдруг всплыла чёткая, ясная фраза из её собственной дипломной работы: «При достижении критической массы патогена система перестаёт бороться и начинает считать патоген частью себя». Храпов был этим патогеном. Он перестал бороться с гнилью мира — он захотел стать её мозгом.

— Вы не строите мост, полковник, — тихо сказала она, и в её голосе теперь была не ярость, а глубокая, бесконечная печаль. — Вы просто добровольно ложитесь в могилу и просите, чтобы черви ели вас быстрее.

Храпов лишь презрительно фыркнул и повернулся к двери.

— Посмотрим. У нас впереди долгая ночь. Надеюсь, она будет приятной. И для вас тоже.

Он снова смягчился, его голос стал почти вкрадчивым.

— К счастью, последний год у нас нет недостатка в детородных женщинах. Даже… излишек. — Он улыбнулся. — И когда беременных женщин становится много, мы выпускаем их. — Он повёл рукой. — За люк. И знаете, что дикие делают с беременными женщинами? — Он замолк, уставившись на девушку. — Они не кидаются на них, не съедают заживо. Нет! — Он наклонился к ней. — Они смотрят на них, и женщины, до этого дрожащие, визжащие от страха, — стихают, замолкают, успокаиваются, и затем дикие их уводят. Окружив их и расчищая им путь. — Он ткнул трубкой в сторону двери. — Я это видел собственными глазами. Они заботятся о них, и, наверняка, не из жалости, а чтобы… — Он затих, задумавшись. — Чтобы обратить плод в себе подобное и, может быть, даже иметь возможность плодиться далее самостоятельно.