Шторм. Нет пути назад

Елена тряслась от ужаса, который бушевал в ней от рассказа полковника. Его слова, размышления, его действия — ей было противно его слушать. Её мутило от него.

Храпов хрипло рассмеялся, увидев её реакцию, но в смехе не было веселья.

— Вы, со своим «Рассветом», считаете диких животными. Но животные не строят святилища.

Елена вздрогнула, вспомнив распятого на трубах.

Храпов на секунду замер, его взгляд стал отстранённым, будто он вглядывался в воспоминание.

— В одном из переходов... есть их гнездо. Из труб и костей. И там есть... старик. Весь в этих наростах, будто сам пророс из бетона. Он не двигается. Он просто есть. И они к нему тянутся, как ростки. Вы не встречали его в переходе?

Елена, внутренно содрогнувшись, с усилием покачала головой.

— Мы видели только жертву. Только распятого.

— Жертва — это расходный материал, — отмахнулся Храпов, — а этот... он центр. Я видел, как они к нему приводят новую плоть... и он оживает. Шевелится. Тянется, чтобы прикоснуться. — Он пристально посмотрел на Елену. — Ваша наука, которая видит в них лишь деградантов, слепа. Там идёт своя работа. Свои исследования. И у неё есть смотритель. Я зову его: Шаман.

Елена дрожала. Он заметил её состояние.

— Не бойтесь. Вы — другое дело, Елена. Вы — чистый образец. Ваша ДНК не тронута этим гнилым миром. Вы не «испорчены». Ваши дети будут… другими. Наши дети. Они будут лидерами этой новой стаи. Они продолжат моё дело. Мы с сыновьями уже обсудили графики вашего оплодотворения… Мы возродим здесь элиту, которая будет править этим пепелищем. А излишки… — Он пожал плечами, — излишки пойдут на поддержание пакта. Это математика, деточка. Суровая математика выживания.

Елена смотрела на его руки — сухие, жилистые руки бывшего школьного преподавателя, которые методично выносили младенцев во тьму, выталкивали беременных женщин за люк, к безмозглым тварям. Она поняла, что перед ней не сумасшедший в привычном смысле слова. Это был человек, чей разум полностью адаптировался к аду, приняв его правила как единственную истину.

— Человечество падёт не от диких или пепла, — тихо, с дрожью в голосе произнесла она. — Оно падёт потому, что такие, как вы, решили, что между человеком и навозом нет разницы, если этот навоз помогает греть дизель. Вы уже не человек, Михаил Борисович. Вы — первая стадия того, что стоит за люком. Просто у вас пока ещё есть голос, чтобы оправдывать своё уродство.

Храпов лишь усмехнулся.

— Голос — это временная привилегия. Главное — результат. И сегодня результат таков: я хозяин этого ковчега, а вы — мой ценный биологический ресурс для продвижения моих генов в будущее. Привыкайте к этой роли. В новом мире других вакансий не предусмотрено.

— Вы сумасшедшие... — прошептала она. — Вдобавок ещё и насильники. Семья моральных уродов.

— Я — реалист. — Храпов подошёл к ней. — Твои друзья, тот старик и парень... они бесполезны, и мы избавимся от них. Их гены порочны. А ты. Ты станешь матерью нового поколения, которое не будет знать, что такое «солнце», зато будет знать, как выживать без него.

Он подошёл к ней ещё ближе, взял со стола расчёску и, к ужасу Елены, начал медленно, почти нежно расчёсывать её волосы.

— Ты молода, сильна, красива. Ты можешь дать сильное, чистое потомство, которое продолжит моё дело, пытаясь слиться с новыми хозяевами планеты.

Она отдёрнула голову, уклонилась. Полковник схватил её за волосы, наклонился к её уху, и запах коньяка и дешёвого табака стал ещё невыносимее.

— Твои друзья умрут, Елена. У диких тоже будет праздник этой ночью, понимаешь? Обмен веществ. Мы им — мясо, они нам — покой на время. А ты останешься. Живой. Здоровой. — Он тихо засмеялся. — Ты понравилась моим балбесам. Они чуть не подрались из-за тебя. Пришлось монетку подкидывать, решать, кому ты… достанешься первой. Мой старший, Алексей… он будет тебе хорошим мужем. Первым. Строгим. По-военному.

— Вы — чудовище, — тихо сказала она. Голос не дрожал, но в нём была такая бездонная брезгливость, что Храпов на мгновение замер.

— Я — хирург, — поправил он. — Отрезаю гангрену старого мира, чтобы сохранить живое тело. Ты думаешь, мне нравится отдавать людей диким? Думаешь, Анна не плачет по ночам? Плачет. Но мы живы. У нас есть свет. У нас есть порядок. У нас есть великая цель. А в подвалах Петровича — только ожидание конца.

Он заметил на её шее цепочку. Резким движением сорвал её. На цепочке висела бирка. ФИО, дата рождения, группа крови.

— Здесь тебе это не понадобится. — И бросил на стол.

В дверь постучали. Полковник не обратил на это внимание, продолжая расчёсывать Елену. Постучали ещё раз.

— Да я же сказал не заходить сюда, пока не закончу, — раздражённо бросил в сторону двери Храпов.

— Дорогой. Срочное дело. С дизелем нашим, — раздался голос Аннушки.

— Заходи, — буркнул он.

Вошла Анна. В руках она несла чистый, отглаженный сарафан в мелкий цветочек — такой же, как на ней самой. Её глаза были опущены, плечи ссутулены.

— Михаил Борисыч, — тихо проговорила она. — Дизель опять захлёбывается. Парни просят глянуть. Говорят, фильтры на выхлопе совсем забились…

Храпов выругался, бросил расчёску на стол.

— Ничего без меня не могут. Олухи бесполезные. Всё за них приходится делать. — Он повернулся к Елене. — Готовься, деточка. Анна тебя помоет. Не артачься. Смой с себя этот «Рассвет». Здесь наступает совсем другое утро. — Он подошёл к ней и перевёл взгляд на расстёгнутый комбинезон. Обернулся к Анне. — Искупай её в парилке и одень. По завершении… — Он задумался на секунду. — По завершении приведи её сюда. Накрой на стол. Вино охлади. Проведём, так сказать, знакомство с коллективом.

Когда за полковником захлопнулась тяжёлая дверь, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только гулом дизеля. Анна подошла к Елене, достала нож и коротким, точным движением разрезала хомуты на её запястьях.

— Не борись, дурочка, — шепнула женщина. — Будешь бороться — убьют. А так… привыкнешь. Остальные же привыкли. Главное — не перечь им, подыгрывай, когда надо. Ничего сложного. Мужиков обмануть несложно.

Анна положила сарафан на колени Елене.

— Ну-ка, приложи к себе. Алексей не любит, когда коленки открыты. Весь в отца пошёл.

В коридоре послышался надрывный, захлёбывающийся кашель дизеля. Свет мигнул и на несколько секунд погас, погрузив «Красный уголок» в кроваво-красный сумрак аварийных ламп.

— Слышите? — прошептала Елена в темноте. — Это ваш «пакт» ломается. И когда он лопнет, Храпов не защитит вас. Он просто выставит вас за люк, как тех женщин и младенцев. Чтобы выиграть себе ещё пять минут жизни.

Анна побледнела, её губы задрожали.

— Молчи… Сучка! Замолчи!

Где-то по вентиляционным трубам разнёсся глухой удар, а затем — протяжный, тоскливый вой, который не мог принадлежать человеку.

Чихнув пару раз, дизель заработал вновь. Комната вновь была залита светом. Анна схватила сарафан и толкнула Елену к двери, угрожая ножом.

— Пошли, дрянь. После бани примеришь платье. Пошла!

Она вытолкала девушку в коридор, провела несколько десятков метров, подвела к двери с надписью «ПАРИЛКА», втолкнула её, зашла следом и с размаху закрыла тяжёлую металлическую дверь.

Глава 19

Звук захлопнувшейся где-то в глубине бункера двери разнёсся по коридору, достиг тёмного коридора, раздался в камерах глухим, металлическим эхом, заметался по бетонным стенам и стих. Матвей сжал прутья решётки так, что ржавчина въелась в кожу ладоней, оставляя бурые разводы. Холод бетона под ногами теперь казался ерундой по сравнению с тем ужасом, который поднимался от живота к горлу, сжимая горло невидимой удавкой.

— Лиза, — позвал он тише, стараясь перекрыть надсадный гул дизеля, доносящийся из глубин бункера. — Что здесь происходит? Как долго ты здесь? Почему они так с тобой обошлись?

Девушка в соседней клетке медленно подняла голову. В неверном свете мигающей лампы её лицо казалось восковой маской — серой, безжизненной, с тёмными разводами от высохших слёз.

— Я здесь девять «циклов», — начала она, и голос её был лишён интонаций, словно она читала технический отчёт, составленный кем-то другим. — Цикл — это когда дизель забивается так сильно, что Храпов заставляет сыновей выходить наружу, вычищать трубы. И нас заставляли помогать им. Показывали, как с дизелем обращаться, куда смотреть, что крутить по их команде.

Она замолкла, что-то шепча самой себе.

— Два года я здесь? Три? Я не знаю. — Она помолчала. — Меня привезли из посёлка Кропоткино, что у депо. Пока мой брат был жив, меня не трогали. Но однажды он не вернулся из рейда за припасами…

Она замолкла на секунду. Затем продолжила.

— Сыновья полковника объявились через месяц. Они тогда ещё улыбались… говорили, что спасают. Подмигивали. Меня обменяли на лекарства, крупы и несколько противогазов.

Она прерывисто вздохнула, замолчала, прислушиваясь к звукам за дверью — где-то далеко громыхнуло, заскрежетало, — а затем заговорила быстрее, словно боялась, что её прервут:

— Когда меня привели сюда, тут уже было несколько женщин. Признаться, первое время мне тут всё нравилось. Ну и что, что спала со всеми ними. В депо то же самое было, только там грязь, тухлая вода и… работа до смерти. — Она вздохнула. — А тут свет. Вода чистая. Еда хорошая. Мужчины ухоженные. И женщины. Подскажут, посоветуют. Поболтать есть с кем.

Она что-то вспомнила, улыбнулась.

— Храпов называл нас «фондом возрождения». У него всё по-военному: рационы, графики… дежурства по кухне и… осеменение. Так он это называет. — Её голос дрогнул. — Он сумасшедший. Он убедил себя, что снаружи здоровых мужчин больше нет. Что он — последний хранитель чистого семени.

Она опустила голову, посмотрела на свой живот и обхватила его руками — жест одновременно защитный и безнадёжный.

— Я уже рожала тут. Девочку.

Она затихла, сидела, обняв живот, и тишина эта была страшнее любых слов.

Петрович, сидевший в углу своей клетки, глухо кашлянул.

— И… — голос его сорвался, он прокашлялся и продолжил хрипло: — Где… ребёнок?

Лиза вздрогнула, словно от удара. Её пальцы судорожно вцепились в тряпьё на коленях.

— Она не прошла проверки Храпова. Сказал, что она «балласт», — выдохнула она, и голос её задрожал, готовый сорваться в плач. — Так полковник называет младенцев, у которых что-то неправильно с генами. — Она встала, подошла к решётке, схватила её. — Как он может определить, что с генами что-то не то? Как? На глазок? — Она коснулась лбом ржавого металла. — Он сказал, ресурсов мало. Еды из госрезерва хватает только на «активных членов группы». А «балласт»… Когда одна из нас рожает… — Она сглотнула, и в её глазах на миг вспыхнул живой, человеческий ужас — тот, который не смогли убить даже годы в этом месте. — Если ребёнок его не устраивает… его выносят за люк.

— В смысле? — не понял Петрович.

— Прямо к «диким»? — переспросил Матвей, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота.

— К «соседям», — поправила Лиза, и в этом слове, произнесённом с горькой иронией, было больше правды, чем во всех отчётах Храпова. — Храпов считает, что это честная сделка. «Дикие» не штурмуют двери, потому что знают: когда дизель начинает реветь по-особенному, за люком будет «подарок». Это их успокаивает. Они как псы, которых прикормили сырым мясом. Мы греем и кормим их — они охраняют наш периметр от чужаков. От себе подобных и от людей. Храпов называет это симбиозом.

Матвея замутило. Весь этот порядок — белые скатерти Анны, вежливые разговоры Храпова, — всё это было построено на фундаменте из детских жизней. На костях, которые выносили за люк, чтобы успокоить голодных тварей.

— Когда какая-нибудь женщина им надоедает, перестаёт рожать, они её тоже… — Лиза всхлипнула, прижимая ладони к лицу. — Меня выставят за люк. Я это чувствую.

Она снова схватилась за живот, будто пытаясь защитить то, что ещё могло быть внутри.

— Не бойся, Лиза, — голос Петровича прозвучал твёрдо, несмотря на хрипоту. — Мы не допустим такого. Я самолично шею всем им сверну. Без суда и следствия. Нелюди они.

Лиза подняла голову, всматриваясь в темноту, откуда доносился его голос.

— Боюсь, что вас вместе со мной выставят. — Она помолчала, потом добавила тише: — Но и на том, что сказали, — спасибо.

Она глубоко, с облегчением вздохнула, будто сам факт того, что кто-то знает её историю, уже делал её чуть менее невыносимой.

— А ваша подруга… — Лиза посмотрела в сторону Матвея, и в её глазах мелькнула жалость. — Ей повезло больше. Пока. Когда вас сюда закидывали спящими, сыновья хвастались, что она «чистая». Храпов давно искал такую — чтобы не из подвальных, чтобы с образованием. Он всё мечтал, чтобы кто-нибудь из культурных, образованных обучал его внуков.

Петрович резко выпрямился, насколько позволяла тесная клетка. Кулаки его сжались, побелели костяшки.

— Слышь, Лиза… а оружие, костюмы защитные? Случаем не знаешь, где они их держат?

— В оружейной, — Лиза кивнула в сторону двери, ведущей в коридор. — Сразу за «Красным уголком». Но вам туда не попасть. Дверь на замке. И ещё… — она замялась. — Не пытайтесь бежать через люк. «Дикие» не трогают Храповых, потому что те пахнут соляркой и «веселухой». Покуривают они её, слабую, но покуривают. Может, из-за этого у них мозги и повернулись. А от вас пахнет чужим миром.

— То есть… — Петрович прищурился, и даже в темноте Матвей почувствовал этот его взгляд — цепкий, мгновенно просчитывающий варианты. — Если мы курнём этой дури или обмажемся — «дикие» нас не тронут?

Он смотрел на девушку, но кожей чувствовал удивлённый взгляд Матвея, прожигающий затылок.

В этот момент за стеной что-то тяжело ухнуло. Гул генератора, до этого ровный и монотонный, сбился, переходя в надсадный, захлёбывающийся визг. Лампочка в коридоре вспыхнула ярко-белым, заморгала и с треском лопнула, осыпав пол стеклянной крошкой. Тюремный блок погрузился в полную, непроглядную темноту.

— Началось, — прошептала Лиза из этой темноты. — Фильтры встали. Теперь у полковника будет очень мало времени, чтобы решить: чинить машину или отдавать «диким» кого-то из нас, чтобы они не начали выламывать люк от холода. А люк не вечен. Сыновья как-то проговорились, что он уже болтается.

Матвей вспомнил трещины в бетоне вокруг креплений. Вспомнил, как из них вылетала пыль, когда твари бились в люк. Сердце забилось чаще. Он нащупал в темноте прутья решётки, сжал их.

— Петрович, ты слышал? Дизель сдох. Это наш шанс.

— Или наш приговор, — отозвался тот из своего угла. — Если свет не дадут, Храпов первым делом придёт за нами. «Диких» ублажить. Свежим… мясом.

В тишине камер, перекрывая предсмертные стоны мотора, послышался первый удар в наружный люк.

Глухой. Мощный. БУМ.

Дизель дёрнулся раз, другой, третий — и с натужным, прерывистым кашлем вышел на рабочие обороты. Лампочка в дальнем коридоре зажглась снова — тускло, неохотно, но зажглась.

Петрович облегчённо выдохнул и смахнул со лба выступивший холодный пот.

— Лотерея, однако…

Оглянулся.

— Живём пока, — прохрипел он. — Но надолго ли?

Глава 20

Парилка в бункере Храпова меньше всего напоминала место для отдыха. Это был переоборудованный дезинфекционный блок — узкий бетонный пенал, облицованный серой, потрескавшейся плиткой. С потолка свисали ржавые трубы, по которым с надрывным свистом шёл перегретый пар. Здесь не пахло берёзовыми вениками; здесь пахло хлоркой, старой окалиной, которая, казалось, пропитала сами стены.

Анна втолкнула Елену внутрь. Воздух был настолько плотным и влажным, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах привкус технической воды.

— Раздевайся, — бросила Анна. Её голос в тесном пространстве звучал глухо, как из бочки. Она подошла к шкафчику и скинула свой сарафан, оставшись в серой комбинации, которая липла к её худому, жилистому телу.

Елена медленно стянула комбинезон. Обнажённая, она чувствовала себя совершенно беззащитной перед этим местом. На её плече синел кровоподтёк — след то ли от пальцев Матвея, который он оставил, спасая её в переходе от диких, то ли от захвата Храпова, когда он шептал ей на ухо свои мерзости. Она обняла себя, не зная, что ожидать далее, и задрожала.

— Садись, — Анна указала на низкую скамью, сколоченную из потемневших от влаги досок. Она взяла тяжёлый оцинкованный таз и с грохотом наполнила его из крана. Вода шла ржавая, тёплая. — Буду тебя в порядок приводить. Полковник любит, чтобы всё было по уставу. Чистое тело — чистый дух. Чистота — залог здоровья. И это правильно.

Она взяла ковш и окатила Елену сверху несколько раз. И начала тереть ей спину жёсткой мочалкой из капроновой путаницы. Движения были механическими, грубыми, лишёнными даже намёка на заботу. Это была помывка, санитарная обработка груза.

— Вы ведь всё понимаете, Анна, — Елена заставила себя говорить, хотя пар обжигал лёгкие. — Вы видите, что он делает. Это чудовищно...

Анна замерла. Мочалка скребанула по коже Елены чуть сильнее, до красных полос. Девушка вздрогнула.

— Молчи, — прошипела женщина. — Ты ничего не знаешь. Мы спасаемся. Мы в тепле и не голодаем. Михаил Борисович — он единственный, кто знает, как выжить. Если бы не он, мы бы сгнили в первый же год. А дети... — её голос дрогнул, но тут же стал жёстким, как бетон. — Неудачные попытки. Брак. В природе так бывает. Ты же учёная, должна понимать.

— В природе — да. Но мы не природа, Анна. Мы — люди, — Елена обернулась, игнорируя холодный взгляд женщины. — Вы моете меня для своего сына, как кобылу перед случкой. Неужели в вас не осталось ничего, кроме страха перед этим человеком?

Анна вдруг схватила Елену за волосы и дёрнула назад, заставляя смотреть в потолок, где в углах клубилась чёрная плесень.

— Ты думаешь, ты лучше нас? — Анна дышала часто, в её глазах вспыхнул фанатичный, нездоровый огонь. — Ты пришла из своего «Рассвета» со своими чистыми ручками и умными словами. Вся такая в белом. И лекции мне вздумала читать. А мы тут кровью умывались, чтобы этот дизель работал! Михаил Борисович дал нам закон и право жить. И если этот закон требует жертв — мы будем их приносить! И знаешь что? Мне уже не больно. Я служу. Теперь ту боль, через которую прошли другие, испытаешь ты. Сучка! И когда тебя будут вышвыривать за люк — я вспомню наш разговор здесь. Помяни моё слово!

Она оттолкнула голову Елены и потянулась за куском серого, вонючего мыла.

— Вставай, — скомандовала Анна. — Надо смыть с тебя этот запах свободы. Несёт за версту. От него одни беды. Ты должна лечь под моих мужчин чистой.

Елена встала. Голова кружилась от жары и нехватки кислорода. Она видела, как Анна, охваченная нервным возбуждением, начала лихорадочно возить по ней мылом. Пена, густая и скользкая, растекалась по коже, сползала по ногам на мокрую плитку.

— Он выиграл тебя, — бормотала Анна, и её движения становились всё более хаотичными. — Алексей будет доволен. Ты здорова. Ты чиста. Я таких здесь не видела ни разу. Ты родишь ему крепкого сына. Несколько сыновей. Без остановки. Не такого, как те… подвальные мыши. Я сама их вынянчу. Сама… А тебя вышвырнут к диким.

— Вы не вынянчите их, Анна, — тихо сказала Елена, наблюдая за нарастающей истерикой женщины. — Вы отдадите их диким. Как и всех остальных. Потому что Храпов никогда не остановится. Ему не нужны дети. Ему нужны рабы, которые кормят его страх. И когда-то за люк выставят вас.

— Заткнись! — Анна вскрикнула и резко шагнула к Елене, замахиваясь тяжёлым ковшом.

Её босая ступня попала на свежий слой скользкой мыльной пены. Нога ушла вперёд, тело Анны нелепо изогнулось в воздухе. Она попыталась ухватиться за ржавую трубу, но пальцы соскользнули с мокрого металла.

Раздался глухой звук — удар затылка о край бетонного выступа, на котором стояли баки с водой.

Елена астыла. Анна рухнула на пол, её тело пару раз дёрнулось и обмякло. Из-под головы медленно потекла тонкая, ярко-алая струйка, мгновенно смешиваясь с серой мыльной пеной и ржавой водой.

В парилке стало тихо. Только шипел пар, вырываясь из щели в трубе, да где-то за стеной продолжал свой монотонный бег умирающий дизель.

Елена стояла голая посреди этого бетонного гроба, глядя на распростёртую женщину, которая только что обещала ей рабство и смерть от рук диких.

Она замерла, ожидая, что Анна сейчас встанет и изольёт на неё свою злость. Время шло, а женщина продолжала лежать, не двигаясь.

Елена шевельнулась, оглянулась и подошла к телу. Дотронулась до плеча и слегка толкнула его. Анна молчала.

Девушка взяла из её руки ковш. Дрожащей рукой набрала в него воды и смыла с себя остатки мыльной пены. Оставила ковш на выступе и оглянулась. Взгляд Елены упал на шкаф, где они повесили свою одежду. Она подошла к нему и дрожащими руками открыла отделение, куда Анна сложила свои вещи. На верхней полке лежал нож — обычный кухонный нож, которым та резала её верёвки в «Красном уголке».

Она медленно потянулась к нему и взяла. Холодная сталь в её руке ощущалась как единственный реальный предмет во всём этом кошмаре.

«Шанс», — пронеслось в голове.

Она посмотрела на дверь. Там, за ней, был коридор, Храпов, его сыновья и Матвей с Петровичем. И где-то там были их скафандры. И люк, за которым застыли дикие.

Елена глубоко вздохнула, чувствуя, как пар обжигает внутренности. Она смотрела на сарафан, а потом на свой комбинезон. Если её заметят в комбинезоне, то тут же поймут, что она пытается сбежать. Если её увидят в сарафане, есть шанс, что они придут к выводу, что она «сломалась» и стала их новой игрушкой.

Она начала быстро одеваться. Трясущимися руками натянула сарафан на влажную кожу. Каждая складка, каждая стяжка, казалось, сопротивлялась ей. Звук застёгивающегося замка прозвучал как щелчок взведённого курка. Теперь нужно было бежать. Не думать. Двигаться.

И она побежала. Босые ноги шлёпали по холодному бетону, унося её от зловещего шипения пара и неподвижного тела, лежащего на полу в мыльной воде. Коридор впереди был тёмным туннелем, в конце которого мерцал лишь один образ — лицо Матвея и Петровича за решёткой.

Елена бежала по коридору, едва касаясь пола. На ней был сарафан — нелепый, в цветочек, колючий и тесный. В правой руке она сжимала кухонный нож, пальцы побелели от напряжения. Страх не просто сковывал её — он превратился в ледяной шум в ушах, сквозь который прорывались звуки из дальнего конца коридора.

Гул дизеля здесь был оглушительным. Стены вибрировали, передавая дрожь прямо в кости. И над этим механическим ревом прорвалсыя сорванный, хриплый крик Храпова.

— Куда ты лезешь, олух?! — гремел полковник. — Магистраль не перекрывать! Смазку лей в обход, пока поршень не заклинило! Оторву руки, если давление упадёт!

Елена замерла у поворота. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Мысли метались: «Где Матвей? Где скафандры? Если я сейчас пойду не туда, они меня поймают...» Она посмотрела на нож — тонкое лезвие казалось игрушечным против силы Храпова и его сыновей.

Она осторожно выглянула. Впереди была массивная металлическая дверь в дизельную. Она была приоткрыта. В проёме Елена увидела спину полковника и вспышки сварки. Храпов давал подзатыльник Алексею, толкая его к ревущему стальному зверю.

И тут её взгляд упал на связку ключей. Тяжёлое кольцо с десятком стальных бороздок торчало прямо в замочной скважине с внешней стороны.

Мысль пришла мгновенно. Это было безумие. Самоубийство. Но другого пути не было.

Елена рванулась вперёд. Босые ноги не издавали ни звука на бетонном полу, но за три метра до двери её тень упала в полосу света.

— Эй! — рявкнул Храпов, оборачиваясь. Его глаза расширились. — Ты что здесь... Назад! Стой, дура!

Он бросился к выходу, перепрыгивая через канистры. Споткнулся, упал. Елена выронила нож, вцепилась в край двери обеими руками и толкнула её от себя. Металл был невыносимо тяжёлым.

— Папа, она дверь закроет! — закричал Алексей где-то внутри.

Дверь дернулась, но остановилась с глухим стуком. Кирпич. Обычный обломок красного кирпича, им подпирали дверь для вентиляции. Храпов был уже в паре шагов, его искажённое яростью лицо тянулось к ней через щель.

— Не смей! — взревел он, протягивая руку, чтобы схватить её за волосы.

Елена, издав гортанный крик, вложила все силы в один удар ноги. Она выбила кирпич. Пальцы ног взвыли от боли. Дверь, лишившись опоры, по инерции захлопнулась прямо перед носом полковника. Грохот железа о железо отозвался в зубах, в костях Елены.

Она мгновенно схватилась за ключи. Ладони были влажными от пота, пальцы дрожали так, что ключ никак не хотел проворачиваться.

— Открой! Убью! — Храпов ударил в дверь с той стороны так, что она задрожала.

Щёлк. Один оборот. Щёлк. Второй.

Всё. Металлическая преграда весом в полтонны теперь отделила тирана от его королевства.