Шторм. Нет пути назад

Он не бежал из города в первые часы. Он застрял в съёмной квартире на девятом этаже, вместе со своей девушкой, Мариной, оглушённый, наблюдая в окно, как небо порождает чудовищные, красивые цвета. Они просидели четверо суток, любили друг друга, слушали, как звуки города затихают, превращаясь в хрип. На пятый день кончилась еда. На шестой — стало нечем дышать из-за пыли, просачивающейся сквозь щели. Они обмотали лица мокрыми полотенцами и решились выйти. Нужна была вода. Они думали, что любовь и молодость — это щит от всех бед мира. Они ошибались. Её сбила машина. Она умерла на его руках. И он не знал, что делать дальше. Так и сидел с ней на дороге, озаряемый цветными вспышками с небес. Пока сосед, которому год назад он помог занести новый холодильник в квартиру, не растолкал его. Не вернул в реальность. Он вынес из подвала лопаты, и они долго искали место, где можно было похоронить девушку.

— Матвей, будь добр, солянку передай, — хрипло попросил Петрович, отрываясь от своей тарелки, но его голос звучал где-то издалека, как из туннеля. Парень машинально выполнил просьбу, а в глазах стоял деревянный столбик на могиле девушки, обвязанный её шарфом.

А потом память обрушила на него подвал полуразрушенного детского сада, куда его занесло волной бегущих в первые месяцы анархии. Там было темно, холодно и полно чужих, стонущих от боли людей. Они умирали тихо, по ночам, и к утру их нужно было вытаскивать в соседний котлован, уже наполненный доверху. Он делал это на автомате, потому что иначе сошёл бы с ума. Его спасли две вещи: найденный в мешке погибшего противогаз и несколько банок сгущёнки, которые он нашёл у умирающей старухи и спрятал от всех. Он не гордился этим. Он просто выживал.

— Анна, налей молодому чаю, чего он сидит насупленный, — сказал Храпов, тыкая ложкой в сторону Матвея.

— Спасибо, — на автомате пробормотал Матвей, принимая из рук женщины чашку. Его пальцы едва чувствовали тепло. А память продолжала подкидывать свои картины.

Через два года мытарств после конца света в его жизни появился Петрович. Не один — с двумя своими мужиками. Они нашли его в подвале магазина. Вошли не как мародёры, а как хозяева, с фонарями и обрезами, и с выносным дозиметром. Осветили его, скорчившегося в углу. Один обследовал его дозиметром. В конце кивнул головой.

— Этот чист.

— Слесарь? Электрик? Медик? — голос Петровича был хриплым, но без злобы.

Матвей стоял, подняв руки вверх. Отрицательно замотал головой.

— Жаль. Ну, тогда слушай. У меня есть убежище. Фильтры есть. Воды немного. Беру только тех, кто может быть полезен. Кто готов работать и подчиняться. Остальные… — он махнул рукой в сторону двери, за которой выл ветер. — Пусть своё убежище строят. А наши правила просты. Самое главное — Семья превыше всего. Всё, что нашёл — уходит в Семью. Твоё — только твоя память. Если устраивает — скажи, чем можешь быть полезен Семье.

Матвей не видел лица, фонари слепили. Но уже принял решение. Потому что понял: эти правила ему нравятся.

— Я молод и могу держать оружие, ходить на вылазки за припасами, — сказал он, и его голос прозвучал чужим, сорванным. — И не спрашиваю лишнего.

Петрович долго смотрел на него, на его молодое, испачканное сажей и кровью лицо. Потом кивнул. Кинул ему мешок.

— Нам нужен чистый, не фонящий песок. — Он кивнул на рядом стоящего мужика. — Семён покажет, где его брать и куда относить.

Это был не тест. Это было принятие в команду. В тот момент, таская мешки в вечерней тьме, Матвей впервые за неделю после бегства от «Штыков» почувствовал не животный ужас, а усталость, за которой можно будет уснуть в тепле. Это и было началом. Началом жизни в семье Петровича.

Вкус чая во рту — резкий, сладковато-медовый — выдернул его из прошлого, швырнул обратно за стол. Матвей моргнул, прогоняя видения. Он сделал глоток чая, который успел немного остыть. Горьковатая полынная нотка теперь ощущалась сильнее, почти химически. Запах бункера снова стал собой — соляркой, запахом еды, людским потом. Но призрак того первого смрада ещё колол ноздри. Именно так, через нос, смерть и вошла в их жизнь. Сначала как странный аромат. Потом — как вкус крови на губах от лопнувших капилляров. Потом — как вечный фон их существования.

— А чай у нас особенный, — Храпов пододвинул Петровичу дымящуюся кружку с густым, рубиновым настоем. — На травах. Сам собирал, пока в «зелёные» зоны ещё можно было ходить. Отлично нервы успокаивает. Тебе, Виктор, после такого перехода — самое то.

Петрович, уже изрядно размякший, сделал большой глоток. Вкус был странным — с привкусом меди, но с резкой, горьковатой полынной ноткой в послевкусии.

— Крепкий… — пробормотал он, и голос его звучал уже нечётко, словно из-под воды. — Хороший чай…

Матвей смотрел на него и думал: а захочет ли он теперь уходить отсюда? Захочет ли променять этот островок призрачного покоя на смертельный марш к иллюзорному «Кедру»? Тут есть всё, о чём он мечтал. Даже больше. И места всем хватит. Можно будет собираться семьями…

Он начал представлять себе, как было бы хорошо тут. Семья соберётся за одним столом, Вера Павловна будет печь пироги, а Ирка бегать по этим чистым коридорам...

Елена тоже о чём-то задумалась.

— Красавица! А ты что? Брезгуешь с нами чай попить? — обиженным голосом поинтересовалась Анна.

Елена улыбнулась, сделала маленький, вежливый глоток. Жидкость обожгла губы приятным теплом, забытым вкусом. Сначала — вкус трав, действительно, шиповник, может быть, чабрец. Затем, через секунду, на языке расцвела тонкая, почти изысканная горечь.

Она кивнула головой.

«Не пойму, что за вкус. Нет прямой ассоциации», — Елена привычно пыталась разложить по полочкам всё, что ест или пьёт. Она отпила ещё немного. Слегка закружилась голова.

«Какой-то металлический привкус…» — её мысль оборвалась. Научная рефлексия утонула в нарастающем ватном гуле. Она подняла голову, пытаясь сфокусировать зрение на сидящем напротив Петровиче.

— Странно всё это… — пробормотал тот, и слова его потеряли связность. — Хорошо у вас… Очень… хорошо… Это... рагу... Анна, дай ещё… можно? — он протянул тарелку. Она вскочила, взяла тарелку и захлопотала у плиты. Наложила щедрую порцию, передала обратно.

Прошло около трёх минут. Матвей вдруг почувствовал, что голова его стала невыносимо тяжёлой, как будто налитой свинцом. Он видел, как Петрович пытается нащупать что-то рукой под стулом, но пальцы лишь бессильно скользнули по колену. Старик наклонился вперёд и тяжело, как мешок, уткнулся лбом в столешницу. Его кружка с громким звоном упала на бетонный пол, и красноватая жидкость растеклась лужей, пахнущей теперь не шиповником, а чем-то химическим, приторным.

— Михаил Борисыч… — попытался встать Матвей, но ноги не слушались, превратившись в ватные столбы. Стены комнаты поплыли, заплясали, а лица Храпова и его сыновей начали медленно расплываться, растягиваясь в жутковатые, дьявольские маски.

— Всё в порядке, сынок, — голос полковника прозвучал откуда-то сверху, сухой и абсолютно ровный, лишённый и тени прежней теплоты. — Ты просто выдохся. Вы все выдохлись. Спите. В новом мире для каждого найдётся своё… применение.

— Ты… Борисыч… — Петрович с нечеловеческим усилием попытался оторвать голову от стола. Его затуманенный взгляд поймал спокойное, даже слегка сожалеющее лицо бывшего полковника и учителя. — Чай-то… с «веселухой»… что ли?

— С ней самой, Виктор, — мягко, почти ласково подтвердил Храпов, вставая и делая сыновьям короткий, чёткий жест. — Только очищенной, осаждённой. Дурь эта в малых дозах — прекрасный транквилизатор, обезболивающее. Спите спокойно. Ваши скафандры нам очень нужны. А вы… ещё нужнее. Не нам. Но нужны.

И в этой ласковости Петрович увидел всё. Не злобу. Не ненависть. А холодный, хозяйский расчёт. Так сам он смотрел на треснувшую балку, решая, стоит ли её менять или прослужит ещё год. Так смотрел на нового человека в подвале, оценивая, прокормит ли его Семья или оставить его за дверью. Храпов смотрел на них точно так же. Как на балки. Как на ресурс. И это было страшнее любой злобы. Потому что это значило, что в голове у полковника та же арифметика выживания, что и у него. Только цифры другие. И моральный предел — в другом месте.

Где-то в тонущем сознании Петровича щёлкнуло. Новое правило, — подумал он со странным, отстранённым спокойствием. — Не доверяй чужим бабам с пирожками.

Он пытался вспомнить Веру Павловну. Её руки, растирающие в ступе сухари. Но вместо этого всплыл Жора. Он смеялся над шахматами. «Моя ладья — фура. Едет где хочет». Жора бы не сел за этот стол. Жора бы с порога унюхал этот сладковатый чай и хрипло бросил: «Братва, тут дорога не та, левая. Ну её». Но Жоры не было. Сознание Петровича, цепляясь за эту последнюю мысль, оборвалось и рухнуло в тёплый, липкий провал.

Тьма накатывала волнами. Последнее, что успел он увидеть, прежде чем сознание окончательно провалилось в тягучую, бездонную яму, — это лицо Анны. Она, не выражая ни малейших эмоций, уже убирала со стола нетронутые тарелки, аккуратно складывала ложки. Её движения были методичными, привычными. Как будто она просто заканчивала обычный ужин, а не наблюдала, как в её чистой, уютной кухне усыпили трёх людей, наивно поверивших в их доброту.

Анна вздохнула. Не от сожаления, а от лёгкой усталости. День был насыщенным. Сначала побег одной из пленниц, потом уборка её крови в коридоре, следом тревога, потом неразбериха у люка, потом — неожиданная радость Миши, его воспоминания, которые на миг сделали его снова военным, которого она когда-то полюбила, а не суровым комендантом бункера.

Потом — еда, разговоры, суета. Новая информация, новые люди. Миша был счастлив. И она тоже.

Она аккуратно поставила тарелки в раковину. Позже помыть. Сначала надо помочь сыновьям. Старший, Алексей, уже ловко расстёгивал клипсы на комбинезоне девушки. Младший, Дима, смотрел на мужчин, не зная, с кого начать.

— Берите того, что постарше, — тихо сказал Храпов, убирая от Петровича стопку с коньяком.

Анна помогла Диме оттащить Петровича в коридор. И второго тоже положили там.

Анна вернулась на кухню, подошла к столу, взяла тряпку. Вытерла разлитый чай. Красноватое пятно на бетоне уже впиталось, оставив лишь тёмный ореол. Таких пятен на полу было много. Они уже не оттирались. Но это не страшно. Главное — чтобы не было свежих, липких.

Она взглянула на девушку. Такая красивая, тонкая. Образованная. Кожа ухоженная.

«Бедняжка, — беззвучно подумала Анна, вытирая стол. — Думала, что умом мир перевернёт. А попала в клетку, как и все».

Затем посмотрела на сыновей. Они не отрывали от сонной девушки глаз. Анна улыбнулась.

«Вот и невестку Бог послал.»

Затем её взгляд упал на мужа. Он тоже смотрел на Елену. Схватил её подбородок. Посмотрел зубы. Потрогал бёдра, грудь. Одобрительно покачал головой.

Анна отвела взгляд. На глаза попалось пятно на столе. Она начала тереть.

«Ничего. Побалуется Миша с ней и забудет. Переживу как-нибудь. Не в первый раз», — пронеслось у ней в голове. Она намочила губку и продолжила яростно оттирать столешницу.

Глава 17

Охранник Сергей сидел у каменной стены на вершине холма. Улыбался и смотрел на закат. Солнце, огромное и алое, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в такие цвета, каких Матвей не видел уже пять лет. Золото, пурпур, нежная лазурь — вся палитра живого мира, о которой он успел забыть.

Матвей поднимался по протоптанной тропе. Ноги ступали легко, не проваливаясь в пепел. В воздухе пахло травой и хвоей, а не гарью и тленом. Он подошёл к Сергею, остановился на мгновение, рассматривая знакомое лицо. Оно было живым, тёплым, с настоящим румянцем на щеках.

— Можно, я присяду рядом? — спросил Матвей.

— Садись, тут всем места хватит! — Сергей улыбнулся широко, открыто, как улыбаются люди, у которых нет причин бояться.

Матвей сел, уставился на заходящее солнце. Облака, подкрашенные лучами, медленно плыли над ними. Под горой, в долине, расположилась деревня — настоящая, с деревянными домами, дымком из труб и криками петухов. А за ней, насколько хватало глаз, лежал лес. Сплошные кедровые леса, уходящие за горизонт.

— Красиво! — начал разговор Сергей, не отрывая заворожённого взгляда от заката.

— Ага, — отозвался Матвей, наслаждаясь видом. Каждой клеткой тела он впитывал эту красоту, эту тишину, этот покой. Здесь не было дозиметров, не было радиации, не было вечного страха.

— Так вы прочли мой дневник? — Сергей повернулся к нему. В его глазах светилось любопытство, смешанное с надеждой.

— Да. Петрович прочёл, — ответил Матвей.

— То, что я там писал... Оно... Оно пригодилось? — голос Сергея стал тише, почти робким. Стало понятно, что для него это важно. Важнее, чем он хочет показать.

Матвей вспомнил ночь, когда дикие пытались вломиться в убежище. Уксус, марлевые повязки, дёргающиеся тела диких, которые наконец затихали после обработки. Вспомнил, как Петрович вливал жидкость в пробитый череп. Как Елена заинтересовалась и поставила на отправку эту информацию своим.

— Да! — выдохнул Матвей. — Очень помогло. Теперь мы знаем, как можно просто обезопасить себя от спор «веселухи» и «могильного бархата». И от диких.

— Отлично! — Сергей облегчённо вздохнул, и его плечи, только что напряжённые, расслабились. Он снова повернулся к закату, впитывая его тепло. — Там, в комнате склада, когда я умирал, записи в блокноте дали мне надежду, что моя жизнь не была пустой тратой ресурсов, и просиживанием штанов.

Матвей молча кивнул.

Прошла минута. Две.

Сергей нахмурил брови, будто что-то вспомнил.

— А свечку… свечку за меня вы поставили?

Перед глазами Матвея всплыла картинка: Петрович, сидящий радом с ямой, где лежит скелет Сергея, швыряет дневник обратно в яму. «Сергей, извини. Но твоя свечка нафиг никому не сдалась». Матвей молчал, глядя на закат, который вдруг перестал казаться таким тёплым.

— Свечку поставили? — переспросил Сергей, повернувшись к нему всем телом. В голосе появились новые нотки. Злость? Обида? Разочарование?

На тропе, снизу, кто-то появился.

— Матвей! — раздался оттуда женский голос. — Спускайся, нам пора идти!

Голос был знакомым, но Матвей никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. Образ, имя вертелось на языке, но не давалось в руки.

— Матвей! Кедр! Нам надо найти его!

Кедр. Лес за деревней. «Кедр». Объект, к которому они шли. Будущее, в которое надо было забраться.

Порыв холодного ветра ударил в грудь, прижал к каменной стене. Небо на глазах начало затягиваться тучами — серыми, тяжёлыми, несущими. Матвей попытался встать, но ноги не слушались. Словно приросли к камню. Он рванулся ещё раз — без толку.

Оглянулся на Сергея.

Рядом с ним сидел скелет. Истлевшая одежда обвисла на костях, череп склонился набок, пустые глазницы смотрели куда-то вдаль. Бейджик «СЕРГЕЙ. ОХРАНА» дрожал на груди под порывами ветра.

Пепел упал на пластик. Ещё один. Ещё. Небо стало серым, тяжёлым. Матвей поднял голову, глядя на север.

На него нёсся Шторм. Стена ветра и пыли, срезающая верхушки кедров, сносящая дома в долине, стирающая деревню с лица земли. Она приближалась с ужасающей скоростью.

На вершине холма, прямо на пути Шторма, стояла девушка в белом скафандре. Она махала ему рукой — отчаянно, призывно. Первое дыхание бури ударило в неё, сбило с ног, подхватило и понесло ввысь, кружа в сером вихре.

До него донёсся её крик.

Через секунду Шторм вцепился в него.

«Проснись, малой, — чей-то хриплый голос вонзился иглой в спящее сознание. — Реальность страшнее».

Ветер подхватил его, поволок по земле, стирая кожу, мясо, кости…

Матвей очнулся не сразу. Сознание пробивалось сквозь толстый слой липкой, ядовитой ваты. Первой пришла боль — тупая, разламывающая, пульсирующая в висках и затылке в такт медленному, тяжёлому биению сердца. Каждый удар отзывался оглушительным гулом внутри черепа, будто кто-то методично долбил по наковальне у него в голове. Во рту стоял мерзкий, едкий коктейль из палёной резины, химической горечи и сладковатого привкуса меди. Он попытался поднять руку, чтобы хотя бы протереть лицо, но пальцы скользнули по шершавой, ледяной поверхности.

Холод.

Он был везде. Пронизывающий, сырой, бетонный холод впивался в кости сквозь тонкую ткань термобелья, высасывая последние крошки тепла. Матвей рванулся вверх, пытаясь сесть, — и мир опрокинулся. Пол ушёл из-под спины, стены завертелись в тошнотворном вальсе, желудок сжался в тугой, болезненный комок.

— Не дёргайся, парень, — раздался справа хрип, больше похожий на скрежет ржавых петель, чем на человеческий голос. — Вывернет наизнанку. Дай себе время отойти. Просто лежи, не двигайся.

Голос был знаком. Но чей? Матвей послушно замер, чувствуя под собой холодный бетон. В голове гудело, мысли путались, натыкались друг на друга.

«Это был голос Петровича», — шевельнулось в сознании чужим, охрипшим голосом.

«Ты кто?» — обратился он в пустоту в своей голове. Прямо в хрипоту голоса.

«У-у-у, малой. Да ты проснулся, а веселуха ещё не отпустила».

«Какая веселуха? — мысль заметалась в панике. — Что ты делаешь в моей голове?»

«Сейчас я тебе напомню, кто я такой и что такое веселуха», — голос в голове выругался и зашептал что-то неразборчивое, но от этого шёпота по позвоночнику пробежал ледяной ток.

Матвей замер. Он почувствовал тяжесть на груди. Кто-то смотрел на него сквозь мутное стекло шлема. В руках — пистолет. Дуло упиралось прямо в сердце тому, кто навалился на него.

Выстрел. Ещё. Ещё. Ещё.

Он стрелял, пока не кончились патроны. Изо рта мужчины хлынула кровь — густая, тёмная, она заливала стекло маски, застилая мир багровой пеленой. Мужчина смотрел прямо на него. Прямо в душу. И глубже.

— ЖОРА! — крик вырвался из горла вместе с рвотой. Судорога за судорогой прокатывались по телу, выворачивая наизнанку. И память хлынула в ту пустоту, откуда звучал голос. Матвей зарычал от осознания того, что он натворил.

Перед глазами, как в киноленте, замелькали лица.

Девочка у гаражей. Она смотрит на банку с чипсами, а через минуту падает лицом в пепел с ножом в спине. Это он виноват в её смерти.

Умирающая бабушка в яме под теплотрассой. Она не просила еды, просто лежала, глядя в небо. А он насильно забрал у неё несколько банок сгущёнки — последнее, что у неё было. Он помнил, как в тайне от всех, когда собирал умерших за ночь и относил их в могильник, ел ту сгущёнку, а мёртвые глаза из ямы смотрели на него.

Труп, с которого он стягивал противогаз. Пальцы дрожали, но он обыскал карманы, забрал всё, что могло пригодиться. А потом, когда он снимал наручные часы, он почувствовал пульс у тела. Он убежал, не оказав помощи. Боясь, что когда мужчина очнётся, он заберёт противогаз.

Его девушка. Она не хотела оставаться дома одна, когда он собрался за продуктами, и он позволил ей идти с собой. А её сбила машина. Он хоронил её сам, вырыв яму в мёрзлой земле. Он мог настоять, чтобы она осталась дома. Но втайне он боялся идти один и был рад, что она пойдёт с ним.

Дед, к которому он пришёл после её похорон, измазанный её кровью. Дед дал ключи от гаража, где лежали продукты с дачи. В гаражах на него напала группа подростков. Он убежал. Потерял ключи. Вернулся, рассказал. Дед молча ушёл в свою комнату и больше никогда не вышел из неё.

«Очнись, малой! — голос Жоры ворвался в этот кошмар, как удар тока. — Не ты причина всего этого. Но ты можешь помочь тем, кто хочет остаться человеком и хочет жить дальше. Петрович рядом. Приди в себя!»

Матвей зажмурился, сжался в комок, пытаясь унять дрожь. Холодный бетон под спиной, запах сырости, чей-то далёкий кашель — всё это было реальным. Живым.

Зажмурившись, заставил дыхание выровняться, а затем медленно, преодолевая протест каждой мышцы, повернул голову. В углу тесного помещения, прислонившись к стене, сидел Петрович. Без своего неизменного обреза, в одном термобелье, он казался не просто старым. Он казался опустошённым. Кожа серым мешком обвисла на резко очерченных скулах, глаза, всегда острые и оценивающие, превратились в узкие щели, из которых на Матвея смотрела не ярость даже, а нечто более страшное — непроглядная, чёрная, самопожирающая злоба.

— Где мы? — выдавил Матвей, и собственный голос прозвучал сипло и чуждо, словно скребли по ржавчине.

— В аду, Матвей, — Петрович сплюнул на пол. Слюна была густой, тёмной. — В самом его, мать их, дисциплинированном и образцово-показательном филиале ада. Храпов… сука полковничья, усатая. Настоящий урок НВП нам преподал. Или как там называлась эта дисциплина. «Начальная Военная Подготовка к тому, как тебя обведут вокруг пальца». Доверяй только дозиметру, говорил я? И?… я на скатерть белую повёлся. На бабу, что пахнет пирожками. Старый, слепой, похотливый дурак.

Он стукнул по бетонному полу и тут же отдёрнул ладонь.

Матвей заставил себя осмотреться, отсекая накрывающую тошноту. Камера. Примерно два на два. Стены — голый, шершавый бетон, испещрённый потёками непонятного происхождения — то ли ржавчина, то ли плесень, то ли что-то ещё. Единственный источник света — тусклая, зарешеченная лампочка где-то в коридоре. Она мигала неровно, в такт прерывистому, хриплому гулу, доносящемуся сквозь стены. Генератор. Решётка была капитальной: толстенные прутья арматуры, вмурованные в бетон пола и потолка. Никаких слабых мест.

— Елена? — имя вырвалось само, прежде чем он смог что-то осознать. Образ из сна всплыл перед ним. Матвей вскочил, ухватился руками за ледяные прутья, костяшки побелели от натуги. — Где она?! Петрович!

Старик не ответил. Он просто сжал челюсти так, что на скулах вздулись жгуты мышц. Он покачал головой из стороны в сторону.

— Не знаю, — выдохнул он и опустил взгляд в пол.

Шорох пронёсся по комнате.

— Её… отдельно утащили, — из темноты напротив, из-за такой же решётки, донёсся тихий, оборванный шёпот. Голос был до странности плоским, лишённым всякой интонации.

Матвей с трудом обернулся, пытаясь сфокусировать глаза. Голова всё ещё гудела, но мир перестал бешено вращаться. Он огляделся: серые бетонные стены, решётка вместо двери, сырой, спёртый воздух. Камера. В соседнем отсеке, за такой же решёткой, на куче грязного тряпья сидела девушка.

Нет, не девушка — тень девушки. Спутанные, давно не знавшие расчёски волосы падали на лицо, заляпанное чем-то тёмным, въевшимся в кожу. И глаза... Огромные, непомерно большие на исхудавшем, заострившемся лице, они светились в полумраке тусклым, безжизненным блеском — так светятся глаза животного, давно сломленного тесной клеткой и жестокостью хозяина.

Матвей прильнул к прутьям, вглядываясь.

— Кто ты? — прошептал он.

Девушка медленно повернула голову. Губы шевельнулись, издав тихий, скрипучий звук:

— Лиза.

На мгновение на её лице промелькнула гримаса, которую при других обстоятельствах можно было бы принять за улыбку, если бы не полное отсутствие в ней радости. Только тень привычки, давно утратившей смысл.

— Я тут... наказана, — голос её звучал ровно, без эмоций, словно она читала давно заученный текст. — С подругой.

Она затихла, уставившись в одну точку.

Матвей вгляделся в её камеру, обшарил взглядом каждый угол.

— А где подруга? Что-то я не вижу её.

Лиза медленно склонила голову набок — жест получился неестественным, почти механическим.

— Дима убил её в коридоре, — сказала она всё тем же ровным, безжизненным голосом.

Петрович, до этого молча сидевший в углу, резко поднял голову. В его памяти вспыхнуло: бурые разводы на полу, его собственный вопрос, брошенный Храпову: «Кровь, что ли?» И уклончивый ответ, раздражение полковника, и виновато опущенная голова младшего сына.

— За что? — прошептал Петрович, хотя уже начал догадываться.

— Сбежать хотела. Не желала, чтобы её скормили диким, — просто ответила Лиза.

В голове Петровича, как раскат грома, прозвучал голос Храпова, его объяснение «пакта»: «Мы им — тепло. Они нам — невмешательство. Простая арифметика выживания».

Тепло. Тепло за стенами. А они тут, в клетке, — не просто случайные пленники. Они — плата. Живой товар, которым расплачиваются за покой.

— Сука! — взвыл Петрович, и его крик, полный такой концентрированной, выворачивающей нутро ярости, заметался по бетонным стенам. — Храпов тут диких не только обогревает! Он их подкармливает! Людьми!

Он вцепился в прутья решётки, и пальцы побелели от напряжения. В глазах старика, привыкшего ко многому, плескалось то, чего Матвей никогда раньше не видел: не просто гнев, а ледяное, всепоглощающее осознание того, что зло бывает не только в обличье диких тварей. Оно может улыбаться, наливать чай и вспоминать общее прошлое. И оно всегда готово заплатить чужой жизнью за своё спокойствие.

Лиза закивала головой — мелко, часто, как заводная кукла.