Скоро буду дома. Том IV - Предел

Я знал даже, как это зовут в Гильдии. Не школой — «песочницей». Началось с насмешки: гляди-ка, беловолосая нянчится с щенками в песочнице. А потом насмешка как-то незаметно стала пропуском, и уже золотые тройки, набирая четвёртого, спрашивали между делом: а песочницу он у Кассии проходил? Не проходил — ну, тогда извини.

Я знал всё это.

И не был там ни разу.

* * *

Началось это, я знал, само собой — как начинается всё настоящее.

Она просто посмотрела на молодых искателей станции. Постояла у карты, послушала, как двое вчерашних пастухов планируют идти на трёхъярусную дыру, и сказала мне вечером: «Половина этих героев умрёт до весны. Не от тварей — от глупости». А наутро вышла на пустырь за станцией, встала перед десятком новичков, покрутила в пальцах нож и объяснила им, глядя с ласковой жалостью, что именно каждый из них сделает неправильно и в какой последовательности они умрут.

К обеду новичков было двадцать.

Это она мне рассказывала — коротко, между делом, будто речь о пустяке. Я слушал вполуха. Я строил тогда машины, вскрывал Орден, ходил к королю. У меня было большое, важное дело, а у неё — какие-то мальчишки на пустыре.

Полтора года спустя мальчишек было сорок два. Пустырь оброс забором. А я стоял в проулке за этим забором и понимал, что впервые в жизни вижу, чем на самом деле занималась моя женщина, пока я занимался своим большим важным делом.

* * *

Над воротами висела доска.

На доске было написано — коряво, ученической рукой:

ПЕСОЧНИЦА

Не «школа искателей», не «двор Кассии». Они взяли кличку, которой их дразнили, и прибили её над воротами, как имя. Это мне понравилось раньше, чем я успел подумать почему.

А ниже, помельче, другим почерком — я узнал руку Кассии:

Кто пришёл за славой — иди отсюда.

* * *

Я устроился у забора, в проулке, где меня не было видно с площадки, и стал смотреть.

На дворе было человек сорок. Мальчишки — от пятнадцати до двадцати, тощие, разномастные, в чём попало. Двое босиком. У одного не хватало двух пальцев на левой руке — свежий обрубок, ещё розовый.

И четыре девчонки.

Они стояли отдельной кучкой, и я сразу увидел, что их держат за своих — не жалеют, не поддразнивают, просто держат за своих. Это, я узнал позже, стоило Кассии двух выбитых зубов у одного дурака и сломанной челюсти у другого. Чужой закон она правила чужими же средствами.

Все держали деревянные палки вместо клинков.

Впереди стоял Финн и что-то показывал — медленно, разбирая по движениям, и мальчишки повторяли за ним. Финн вырос. Тот парень, которого я когда-то вытащил из леса мальчишкой, теперь стоял перед строем и учил — уверенно, спокойно, и его слушали.

А потом в ворота вошла Кассия, и двор изменился.

* * *

Они не вытянулись, как вытягиваются солдаты. Не заорали приветствие.

Они просто собрались.

Все сорок с лишним, разом, за одну секунду — как собирается собака, услышав шаги хозяина. Спины выпрямились. Разговоры смолкли. Палки легли в руки правильно.

Кассия прошла на середину, не глядя ни на кого.

— Финн. Что делали?

— Стойку разбирали, — сказал Финн. — Третий переход. Марек всё заваливается вправо.

— Марек.

Из строя вышел мальчишка лет семнадцати — длинный, нескладный, с испуганными глазами.

— Покажи.

Он показал.

Кассия смотрела. А потом взяла у Финна палку, подошла и ударила его — коротко, зло, без замаха, по правому боку, куда он заваливался.

Марек согнулся.

— Ещё раз, — сказала Кассия.

* * *

Он показал ещё раз. Она ударила ещё раз.

Он показал в третий раз — и в третий раз завалился вправо, и она снова ударила, и он упал на колени, держась за бок, и я увидел, как у него текут слёзы — злые, от боли и стыда.

— Встань.

Он встал.

— Ещё.

И вот тут — на четвёртый раз — он сделал правильно. Не завалился. Ушёл влево, разворачиваясь на пятке, и палка Кассии прошла мимо.

Она опустила оружие.

— Вот. Запомнил?

— Запомнил, — сказал он сквозь зубы.

— Почему запомнил?

Марек молчал.

— Потому что тебе четыре раза было больно, — сказала Кассия. — Это единственный способ, которым человек запоминает быстро. Меня учили так же. — Она сунула ему палку. — А теперь послушай меня, Марек. И все послушайте.

Она обернулась к строю.

* * *

— Гончая с первого яруса бросается низко, в ноги, и всегда чуть забирает влево, — сказала Кассия. — Всегда влево. Об этом написано в любой гильдейской книжке, и вы все это знаете.

Она подняла палку.

— И вы всё равно будете уходить не в ту сторону. Потому что в книжке — знание, а в теле — привычка. И когда на вас кинется первая же тварь, вас спасёт не то, что вы прочли, а то, что вбито вам в бок палкой сорок раз.

Она посмотрела на Марека.

— Я тебя била не потому, что злая. Я тебя била, чтобы через полгода, на первом же ярусе, ты ушёл правильно — не думая, не вспоминая, а просто потому, что твоё тело помнит боль.

Она бросила палку Финну.

— Мне не нужно, чтобы вы были храбрые, — сказала она строю. — Храбрых я хоронила пачками. Мне нужно, чтобы вы вернулись.

* * *

Я стоял в проулке, за забором, и слушал. И меня медленно накрывало.

Потому что это была не игра в учительницу. Не благотворительность знатной дамы, от скуки взявшейся поднимать беспризорников.

Это была настоящая, серьёзная, продуманная работа — и, слушая её, я понял, что она делает то, чего не делает никто в этом мире.

Гильдия не учит. Гильдия берёт человека, даёт ему медную бляху и пускает в дыру: выживет — значит, годен. Так учили меня. Так учили Дорна. Так учили всех. Из десяти новичков в первый год погибало шесть.

А Кассия — учила.

Она разобрала эту смертность по частям, как разбирают механизм. Села и подумала: почему они умирают. И выяснила, что умирают не оттого, что слабые, — умирают от одних и тех же трёх-четырёх ошибок, которые совершает каждый новичок и которые можно вбить палкой заранее.

Она вбивала их палкой.

Уже второй год из её школы никто не погиб на первых пяти ярусах. Ни один. Гильдия не понимала почему и подозревала мошенничество.

* * *

Она разбила их на пары.

— По двое! — крикнула Кассия. — Как всегда! Кто с кем встал в первый день, с тем и стоит до конца!

Двор разбился мгновенно, без суеты. Каждый знал своего.

— Спина к спине! — Она пошла между ними, поправляя, толкая. — Не плечом! Спиной! Ты должен чувствовать его лопатками, а не видеть глазами! Если ты его видишь — ты не смотришь вперёд, а вперёд смотреть некому!

Она остановилась над одной парой.

— Ты почему на него оглядываешься?

— Я… проверить…

— Ты ему не веришь.

— Верю!

— Не веришь. — Она смотрела сверху вниз. — Ты оглядываешься, потому что боишься, что он побежит. Так вот, слушай. — Она повысила голос, обращаясь ко всем. — Если ты не веришь спине — меняй пару. Сегодня. Сейчас. Потому что в Колодце ты обернёшься в самый плохой момент, и вас убьют обоих. — Она обвела двор глазами. — Вы можете не любить друг друга. Мне плевать. Но вы обязаны быть уверены, что он не побежит.

* * *

Я смотрел на это и вспоминал Дорна.

Старого пьяного Дорна с тремя пальцами, который орал на меня на стене Грейфолла в первую мою неделю:

«В Пределе выживает не сильный. Выживает осторожный. Тот, кто знает, когда не лезть. Кто разворачивается и уходит, даже когда мог бы победить. Я хоронил героев пачками. А трусы у меня все живы».

Она говорила его словами.

Она даже не знала об этом — я никогда не пересказывал ей тот разговор целиком. Просто у людей, которые долго ходят в Колодец и остаются живы, вырастает одна и та же правда, и они произносят её одними и теми же словами.

* * *

Девочка

Её звали Лита.

Я заметил её, потому что она была самая маленькая — лет шестнадцать, тощая, с обкусанными ногтями, — и потому, что дралась злее всех.

Она дралась не как ребёнок. Она дралась, как дерутся те, кого били по-настоящему: без правил, снизу, в глаза, в пах, в горло. Свою пару — здорового парня вдвое крупнее — она уложила дважды, и оба раза грязно.

Кассия остановила бой. Подошла. Постояла над ней.

— Ты его укусила.

— Он меня схватил.

— Правильно, — сказала Кассия.

Парень вытаращил глаза.

— Правильно, — повторила Кассия. — Тварь тебя не спросит, честно ты дерёшься или нет. Кусай. Бей в глаза. Бей ниже пояса. Хватай землю и швыряй в морду. — Она обвела двор. — Все слышали? В Колодце нет правил. Правила есть только у турниров, а турнир — это для дураков, которые дерутся с другими дураками. — Она посмотрела на Литу. — Но.

— Что «но»? — сказала девчонка.

— Ты дерёшься так, будто тебе всё равно, что с тобой будет, — сказала Кассия. — Ты не бережёшься. Ты вкладываешься до конца, потому что тебе плевать, поломают тебя или нет.

Лита молчала.

— Я тебя знаю, — сказала Кассия. — Я такая была.

* * *

Она села перед ней на корточки. Двор молчал.

— Тебя сюда привёл кто-нибудь?

— Нет.

— Сама пришла?

— Сама.

— Откуда?

Лита посмотрела исподлобья.

— Не ваше дело.

— Верно, — согласилась Кассия. — Не моё.

Она встала.

— Так вот, слушай. Ты драться умеешь лучше половины этого двора. Но ты сдохнешь на третьем ярусе, потому что человек, которому плевать на себя, всегда лезет туда, куда не надо. — Она смотрела сверху вниз. — А я тебя не для того тут кормлю.

— А для чего? — огрызнулась Лита.

Кассия помолчала.

— Чтобы у тебя однажды появилось, что терять, — сказала она.

И пошла дальше по двору.

* * *

Я стоял за забором и не мог уйти.

Она отработала с ними до вечера. Четыре часа. Била их, орала на них, объясняла, показывала, заставляла повторять, гоняла по кругу с мешками песка. Знала каждого по имени, знала, у кого что не выходит, знала, кто с кем в паре и почему.

Их было сорок два.

Она собрала их за полтора года: сирот, детей должников, воришек, беглых, тех, кому некуда идти. Таких нигде не ждут — ни в деле, ни в доме, нигде. Их гонят.

А Кассия брала. Кормила их из своих денег — из тех, что ей платили за спуски, — и никому об этом не говорила. Я узнал об этом от Финна, случайно, гораздо позже.

* * *

Вечером она отпустила их, и двор опустел.

Она осталась одна посреди площадки, наклонилась, подняла с земли забытую кем-то палку, повертела.

И тут увидела меня. Я стоял в воротах.

* * *

Она не удивилась.

— Давно смотришь?

— С утра.

— И как?

Я не знал, что сказать. Я стоял в воротах бывшего пустыря за станцией, в своём городе, в чужом мире, и смотрел на женщину, которую любил, и понимал, что впервые вижу её целиком.

— Кассия, — сказал я. — Я не знал.

— Чего ты не знал?

— Что у тебя тут… — Я поискал слово. — Что это всё настоящее.

Она усмехнулась.

— А ты думал, я тут в куклы играю?

— Я думал, ты этим занимаешься от скуки, — сказал я честно. — Пока меня нет.

— Ну да, — сказала Кассия. — Ты так и думал. — Она бросила палку в кучу к остальным. — Что ж. Теперь знаешь.

* * *

Мы шли домой пешком, через вечерний город.

И я думал. О том, что через месяц уйду в мёртвую землю — и что она пойдёт со мной. Что это решено, что мы это обсудили, что она собирает вещи.

И что она оставит вот это. Сорок два человека, которых собрала по канавам. Литу, у которой должно однажды появиться, что терять. Финна. Школу, которую построила одна, пока я строил свою славу.

И, может быть, не вернётся.

* * *

— Кассия, — сказал я. — Не ходи.

Она остановилась.

— Что?

— Не ходи со мной, — сказал я. — Останься. У тебя тут дело. Настоящее. Люди, которые без тебя пропадут. Я справлюсь один — я родня этой дряни, я пройду там, где никто не пройдёт, а ты…

Я не договорил.

Она смотрела на меня. И тогда я увидел, как в её лице что-то делается — медленно, как поднимается вода.

— Повтори, — сказала она очень тихо.

— Кассия…

— Ты сейчас, — сказала она, — стоя посреди улицы, решил за меня, что мне делать с моей жизнью. Ты посмотрел четыре часа на мою школу, растрогался и решил: пусть остаётся, ей будет полезнее.

— Я…

— Молчи. — Голос у неё был ровный и страшный. — Я тебе один раз объясню, Адам, и больше объяснять не буду.

Она шагнула ко мне.

— Это. Моё. Дело. — Она ткнула пальцем мне в грудь на каждом слове. — Моя школа. Мои ученики. Моя жизнь. И решать, что с ними будет, буду я. Не ты. Захочу — останусь. Захочу — пойду. Захочу — брошу всё и уеду на юг разводить коз. — Она смотрела мне в глаза. — Но решу это я, а не мужчина, который посмотрел на мой двор и умилился.

Она отвернулась и пошла.

Я догнал её.

— Прости, — сказал я.

— Прощу, — сказала Кассия, не оборачиваясь. — Один раз.

Она прошла ещё несколько шагов.

— И вот что. Я иду с тобой. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что там ты сдохнешь без меня, — сказала она. — А тут они без меня выживут. Финн справится: он добрее, чем я, и его слушают. Я на нём школу и оставлю. — Она пожала плечами. — Я посчитала, Адам. Я всегда считаю. Тут без меня обойдутся — а там ты без меня труп.

Она остановилась и повернулась ко мне.

— Понимаешь разницу? Я иду не потому, что ты позвал. Я иду, потому что я так решила.

Глава 5. Отдача ловушки

Чтобы объяснить, что случилось дальше, мне придётся вернуться немного назад — к той зиме, когда я ещё не спускался на дно, ещё не знал ни про семя, ни про Создателя, и жил в столице, готовясь к последнему спуску.

Тогда я поставил Ордену ловушку. И тогда же, ещё до Колодца, пришёл ответ, которого я ждал полгода. Я держал его в голове всю дорогу вниз и всю дорогу обратно, и здесь, в Грейфолле, разбирая после возвращения бумаги, снова наткнулся на это письмо — и понял, что с него, по сути, и началась вторая моя война. Та, что шла не под землёй.

Так что вот как это было.

Письмо от Финна пришло не почтой.

Это было важно само по себе, и я оценил это раньше, чем сломал печать. Обычные донесения с юга шли станционной почтой — быстро, дёшево, через руки, которые я теперь знал чьи. А это Финн отправил в объезд: с верным человеком, торговым обозом, медленным надёжным путём, которым мы пересылали только то, что не должно попасть на глаза чужим. Значит, в письме было то, ради чего стоило потерять неделю в дороге, лишь бы оно не легло под нужный взгляд.

Я вспомнил, что в этом письме, ещё до того как развернул его. Я сам его заказал — той зимой, перед последним спуском.

Тогда, готовясь к дну, я поставил Ордену ловушку. Простую, из тех, что проверяют не врага, а канал. Я отправил через королевскую почту — то есть через руки Магнуса — письмо, адресованное Одо в Грейфолл, деловое, спокойное. В нём я сообщал, что намерен в ближайшее новолуние лично осмотреть осевшую дыру четвёрки, ту, где Орден вёл свои раскопки, и просил подготовить сопровождение.

Это была ложь от первого слова до последнего. Никуда я в новолуние не собирался — я готовился к походу и был занят совсем другим. Письмо существовало ради одного: проверить, что случится у дыры в ту ночь. Если Магнус читает мою почту и передаёт прочитанное тем, кто копает, — раскоп в новолуние либо замрёт, либо встретит меня засадой. А если у дыры не изменится ничего — значит, я ошибся, или письмо не дошло куда думаю, или канал устроен иначе.

Настоящее распоряжение ушло Финну другим путём, в обход почты, в те же дни: «В новолуние смотри за дырой в оба. Меня там не будет. Кто зашевелится — запиши. Сам не лезь».

Полгода я не знал ответа. Был спуск, было дно, был Создатель, была вся перевёрнутая правда мира — мне было не до старой ловушки. А она всё это время стояла и ждала, как стоят и ждут хорошо поставленные ловушки, и вот наконец захлопнулась, и Финн прислал мне то, что в неё попало.

Я развернул письмо. Оно было написано знакомым угловатым дорновским почерком — почерком человека, который выучился грамоте поздно и потому выводит каждую букву с недоверием, как чужую. Но писал Финн теперь ровнее, чем год назад. Он вообще многому выучился за этот год, мой мальчишка с семью ножевыми ранами, и по этому письму это было видно.

Вот что там было.

* * *

«Барон. Или граф — Бренна говорит, теперь граф, но для меня ты барон, извиняй.

Ты велел смотреть за дырой в новолуние и записать, кто зашевелится. Записал. Долго не слал — ждал верного обоза, почте это не отдам, ты сам поймёшь почему, как дочитаешь.

В ту ночь у дыры было не как всегда. Обычно там работа тихая: копатели качают из земли свою черноту, возят её бочками на восток, охрана стоит, костры прячут. Я за ними который месяц смотрю, знаю их порядок наизусть — кто когда сменяется, сколько подвод, куда возят. Скучный порядок, рабочий.

А в новолуние порядок сломался.

За два дня до новолуния к раскопу приехали чужие. Не копатели и не здешняя охрана — эти я всех в лицо знаю. Приехали ночью, малым обозом, крытые повозки, лошади хорошие, не рабочие. Встали в стороне, лагерем, костров не жгли совсем. Копатели при них присмирели — я видел, как их старший, который обычно орёт на всех, перед этими ходил тихо, шапку мял. Значит, приехал кто-то, кого они боятся сильнее своего старшего.

А в саму ночь новолуния — вышел он.

Один человек. Из крытой повозки. Я лежал, как ты учил: не ближе полёта стрелы, с подветра, в бересклете, где меня не видать. Лица не разобрал — далеко, темно, новолуние, он в капюшоне. Но видел вот что.

Он не копал и не смотрел, как копают. Он пришёл к самому краю дыры — туда, где отвал, где чернее всего, — и стоял. Долго. Один, охрана поодаль. Стоял и смотрел в дыру, вниз, будто ждал кого. И я понял, барон: он ждал тебя. Он приехал за два дня, встал лагерем, вышел в новолуние к краю — потому что кто-то ему сказал, что ты придёшь смотреть дыру в новолуние. Он пришёл встречать тебя. А тебя не было.

Он постоял, сколько стоят, когда назначенный не явился. Потом обернулся к своим, что-то сказал — коротко, я не слышал. И они снялись в ту же ночь. Быстро. Обозом на восток, откуда приехали. Будто их тут и не было.

Барон. Я тебе так скажу. Копатели — это руки. А этот, в капюшоне, — не руки. По тому, как перед ним копательский старший шапку мял, по хорошим лошадям, по тому, что за тобой лично приехал за семьсот вёрст и в новолуние встал у дыры, — это кто-то сверху. Из тех, кого ты в столице ищешь. Он думал тебя тут встретить. Значит, кто-то ему шепнул, что ты придёшь. А знал про это только один: тот, кому ты письмо через почту слал. Ты ж мне тогда объяснил, для чего оно, ложное.

Вот я и не слал это почтой. Потому что если твоё письмо дошло до этого капюшона — то и моё дошло бы.

Приметы записал, какие смог: рост средний, повадка не воинская — не так стоит, как стоят бойцы, мягче, будто привык, что за него дерутся другие. На левой руке перчатка, на правой нет — правой он что-то держал у груди всю дорогу, не разжал. Может, знак какой, может, склянку. Не разобрал.

Больше не видел его ни разу. Ни до, ни после. Один раз пришёл — тебя встретить — и сгинул.

Я всё делаю, как ты велел. Только смотрю. Не лезу. Людей к дыре не пускаю, говорю — кромка неспокойна. Бренна знает, Ратмер знает, больше никто.

Что прикажешь дальше?

Твоя груша, что Кассия у дома посадила, — стоит, прижилась крепко. Подросла за лето, лист густой. Бренна велела приглядывать, я и приглядываю: окопал, подвязал. Плодов пока нет, рано ей. Но дерево доброе, будет.

Финн».

* * *

Я прочёл письмо дважды. Потом сел к столу, положил его перед собой и долго смотрел на угловатые буквы, складывая то, что в них лежало.

Ловушка сработала — и это было первое. До сих пор у меня была только догадка: оговорка перепуганного магистра да скользкая любезность на приёме. Догадка — не знание. А теперь знание было. Моё ложное письмо видела одна лишь почта — и через две недели к дыре, за семьсот вёрст, приехали встречать меня в ту самую ночь, которую я в письме назвал. Другого пути узнать про новолуние не было. Значит, Магнус читает мою почту и передаёт прочитанное дальше. Не нечистый на руку чиновник. Их человек. Доказательство не для суда — но для меня достаточное.

Это было первое. Второе было важнее.

К дыре приехал не связной. Не курьер, не наёмный нож. Приехал кто-то, перед кем копательский старший мял шапку, кто-то с хорошими лошадьми и невоинской повадкой человека, за которого дерутся другие. Кто-то, кто счёл нужным лично, за семьсот вёрст, в новолуние, встать у края дыры — чтобы встретить меня.

Магнус доносит. Доносящий не срывается в дальний конец страны встречать графа у ямы — он для того и сидит на месте, чтобы доносить. А тот, кто поехал сам, — стоит в этой пирамиде выше Магнуса. Насколько выше, я не знал. Но выше.

Финн, сам того не поняв, увидел мельком то, что я искал всё это время: кого-то из настоящей верхушки Ордена. Кого-то, кто отнёсся ко мне не как к делу для наёмников, а как к угрозе, ради которой едут смотреть в лицо своими глазами. Пусть даже в лицо не вышло — я не пришёл.

И вот это последнее заставило меня задуматься надолго.

Он приехал встречать меня. Он думал, я явлюсь осматривать дыру, — и приготовился. Как приготовился? Финн видел лагерь, видел, как они снялись, когда я не пришёл. Но что было бы, приди я на самом деле? Меня встретили бы там. Человек, ждущий тебя у края ямы в глухом углу фронтира, в безлунную ночь, с обозом крытых повозок и охраной, — это не встреча. Это засада. Мягкая, вежливая, может быть, с разговором сначала, — но засада. Они хотели взять меня там. Или убить. Или, что вероятнее, попробовать сделать со мной то, что делает с людьми чёрная вода, — там, у самой дыры, откуда она сочится гуще всего.

Я не пришёл — потому что письмо было ложью. И теперь, месяцы спустя, я держал в руках доказательство, что не приди я тогда по-настоящему, всё могло кончиться на той безлунной ночи у дыры, не дойдя ни до какого дна.

Ловушка, которую я ставил, чтобы проверить канал, спасла мне, возможно, жизнь. Я поставил её как силок на птицу, а поймал в неё капкан, приготовленный на меня.

* * *

Кассия нашла меня за этим письмом — спустилась, увидела моё лицо, села напротив, взяла лист, прочла. Читала она быстро и въедливо, как читала карты и планы, и на середине письма подняла на меня глаза.

— Он лично приехал, — сказала она. Не спросила. — За тобой. За семьсот вёрст.

— Да.

— Значит, ты для них не поручение, которое можно спихнуть наёмникам. Ты — то, ради чего кто-то из верхушки садится в повозку и едет через полкоролевства. — Она положила письмо на стол, ровно, углами к углам, как всё, что делала руками. — Это плохо, Адам. Это очень плохо и очень хорошо разом.

— Объясни хорошо.

— Хорошо то, что они тебя боятся. По-настоящему, лично, до того, что важные люди Ордена бросают дела и едут смотреть на тебя своими глазами. Так боятся только того, кто может всё им сломать. Значит, Создатель не солгал: ты правда можешь. Они это знают лучше нас. — Она помолчала. — А плохо всё остальное. Плохо, что за тобой охотится не рука, а голова или кто-то рядом с ней. Плохо, что они готовы ехать за тобой куда угодно. И хуже всего — вот это.

Она постучала пальцем по строчке про правую руку, которую капюшон держал у груди всю дорогу и не разжал.

— Он что-то нёс, Адам. Всю дорогу, у сердца, не выпуская. Финн подумал — знак или склянка. — Она помолчала, глядя на строчку, не спеша с выводом, как не спешила никогда. — Не знаю что. Но человек, который в дальней дороге не выпускает что-то из руки даже на ночь, носит либо оружие, либо святыню. Оружие носят на поясе. А вот святыню — у сердца.

— И ты думаешь про чёрную воду.

— Я думаю, что боюсь про неё думать, — сказала она честно. — Но да. Ты сам мне рассказывал, во что превратился Тамм от нескольких месяцев с ней. И про того, первого, что основал их Орден, хлебнув её на берегу. Если они и правда возят её при себе, у сердца, — тогда тот, кто приехал за тобой, уже, может статься, не совсем человек. — Она подняла на меня глаза, и в них было то, что появлялось всегда, когда речь заходила о чёрной воде и обо мне. — Тогда ты будешь драться не с людьми, которые служат тьме. Ты будешь драться с тьмой, которая надела людей. Но это пока моя догадка. Не больше, чем у тебя — про почту, пока не пришло письмо.

Я знал это — узнал ещё на дне, из уст Создателя. Но одно дело знать устройство врага, и другое — видеть, как это устройство едет за тобой лично, за семьсот вёрст, со склянкой тьмы у сердца. Если Кассия права насчёт склянки. А она редко ошибалась в таких вещах.