Скоро буду дома. Том IV - Предел

— Да.

Он отвернулся. Снова заложил руки за спину, сделал несколько шагов по дорожке, остановился у голой клумбы, глядя на чёрную весеннюю землю, из которой ещё ничего не проросло.

Я знал, что происходит у него в голове, потому что сам прошёл через это на дне. Король получал спасителя — и терял его в одном лице. Человека, который поднял ему фронтир, взял тридцатый ярус, дошёл до дна впервые в истории, построил машины, вскрыл Орден, — этого человека он мог сохранить, только если мир продолжит умирать. А спасти мир мог, только отпустив его навсегда. Никакой середины. Никакого «и то, и другое».

Это был плохой выбор. Такой плохой, что и выбором-то не был: мир важнее одного человека, даже такого. И король, я знал, это понимал. Но понимать и принять — разные вещи, и я дал ему время на второе, стоя молча за его спиной.

— Знаете, граф, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — за годы этой возни с Орденом, с фронтиром, с тьмой я привык, что каждая победа чего-то стоит. Я хоронил людей. Терял города. Платил золотом, кровью, годами. Я думал, что научился считать цену любой победы заранее. — Он обернулся, и лицо у него было усталое и прямое. — А эту я не просчитал. Самая большая победа в истории моего королевства — спасение всего мира — стоит мне лучшего из моих людей. Не его жизни. Хуже. Его ухода живым, туда, где я его никогда не увижу и не смогу даже узнать, дошёл ли он.

— Ваше величество…

— Не перебивайте. Я не жалуюсь. Короли не жалуются, это дурной тон и пустая трата времени. — Он выпрямился, и в нём снова проступил государь. — Я принимаю это, граф. Принимаю сразу и без торга, потому что торговаться тут не с кем и не о чем. Вы пойдёте в Предел. Вы поглотите это семя. Вы спасёте мир и уйдёте домой. А я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы дошли. Это решено. Вопрос теперь один: как.

Вот за это я его и уважал. Он потратил ровно столько времени на боль, сколько было можно себе позволить, — и перешёл к делу.

* * *

Дальше мы говорили как двое, планирующих войну, — потому что это и была война.

— Пойдёте вы, — сказал король. — Один?

— С Кассией. Больше никто не пройдёт — чёрная вода не пустит. Даже она пройдёт только потому, что… — я запнулся, подбирая слова, — потому что связана со мной глубже, чем связаны обычно двое. Это долго объяснять, ваше величество. Достаточно сказать, что она — моя единственная защита от того, чтобы утонуть самому. Пока она рядом и держит меня, я остаюсь собой. Без неё я не дойду до сердца человеком.

Король кивнул. Про меня и Кассию он знал больше, чем я ему когда-либо говорил, — он вообще знал про всё в своём королевстве больше, чем полагали его подданные, а про собственную дочь и подавно.

— А здесь? — спросил он. — Пока вы в Пределе — что будет здесь?

— Здесь вторая война, — сказал я. — И она, ваше величество, может оказаться тяжелее моей. Потому что Орден теперь знает то же, что знаю я. Знает, что дорога к семени существует и что я по ней иду. Для них это конец света в буквальном смысле: если я дойду до семени первым и вберу его — рухнет всё, на чём они стоят веками. Их вера. Их зов. Сама причина их существования. Они не смогут остановить меня в мёртвой земле — туда им хода нет. Значит, они будут останавливать меня здесь. Любой ценой. Всем, что у них есть.

— А у них, — медленно проговорил король, — есть больше, чем мы думали. Мы взяли переплётчика — тот вёл узел, но сам был из мелких. Гарвен, ваш магистр, оказался и вовсе слепым: двадцать лет продавал свою услужливость, не спрашивая кому. Ни он, ни переплётчик не вывели нас выше. Вы сами говорили: это пирамида, и руки не знают друг друга.

— Есть ещё как минимум одна рука, ваше величество. Высоко. — Я выдержал паузу, прежде чем сказать то, что не доверил бы никакой бумаге. — В королевской почте.

Король не переспросил и не удивился вслух. Он был слишком хорош для этого. Но я увидел, как что-то сошлось у него за глазами — старое подозрение, вставшее наконец на место.

— Магнус, — сказал он тихо.

— Я не могу доказать. Пока. Но всё указывает на него: франкировка, которой Орден годами гонял письма поверх досмотра, ставится в одном ведомстве на всё королевство. И он на приёме дал мне понять — тонко, под видом любезности, — что читает мою переписку. Он предупреждал меня, ваше величество. Спокойно, глядя в глаза. Так предупреждают того, кого уже считают угрозой.

— И вы не сказали мне сразу.

— Не мог. Письмом — он бы прочёл. В зале — услышали бы. Я мог сказать вам это только так. — Я обвёл глазами пустой сад, далёкое кольцо гвардии. — Здесь. Где нет ни бумаги, ни стен.

Король долго молчал, глядя на меня, и в глазах его была не злость — понимание, тяжёлое, как жёрнов.

— Значит, вот как теперь, — сказал он. — Я не могу написать приказ, не подумав, чьи глаза его прочтут. Не могу отправить гонца, не прикинув, чью почту он везёт. В моём собственном королевстве, граф, у меня отняли самое простое — возможность сказать своё слово и быть уверенным, что его услышит только тот, кому оно сказано.

— Да, ваше величество. Именно так теперь.

— Хорошо. — Он выпрямился, и я увидел, как в нём поднимается тот холодный, деловой гнев, который был страшнее любого крика. — Тогда будем играть по этим правилам. Магнуса не трогаем — вы правы, он выведет выше, если дать ему думать, что он не раскрыт. Пусть читает. Пусть докладывает своим. А мы с этого дня всё важное будем решать так. — Он обвёл рукой сад. — На ногах. Под небом. Там, где нет ни пера, ни щели в стене. Как воры. В собственном дворце.

Он усмехнулся — коротко и невесело.

— Знаете, граф, что самое горькое? Вы принесли мне спасение мира и войну в моём собственном доме одним и тем же докладом. За одну прогулку. Умеете вы обрадовать государя.

— Простите, ваше величество.

— Не за что. Лучше горькая правда на ногах в саду, чем сладкая ложь на бумаге, которую читает предатель. — Он положил мне руку на плечо — жест, которого он не позволял себе почти никогда. — Идите, готовьтесь к походу, граф. Набирайтесь сил. А войну здесь я беру на себя — мою войну, за мой мир, пока вы будете драться за свой путь домой. Только оставьте мне человека, которому я смогу доверить фронт. Не всё же мне тянуть на старых плечах.

— Оставлю, ваше величество, — сказал я, и в горле у меня встало то, о чём я старался пока не думать. — Я как раз собирался поговорить с ним на днях.

Мы пошли обратно к дворцу — двое, разделивших теперь общую тайну и общую войну. Кольцо гвардии молча сомкнулось за нашими спинами, ничего не услышав. Сад молчал. И только когда мы почти дошли до дверей, король сказал — негромко, глядя перед собой, будто про себя:

— Дойдите, граф. Слышите? Что бы там ни было в этой мёртвой земле — дойдите и сделайте это. Я отпущу вас домой без единого упрёка. Но если вы сгинете где-то на полдороге, не дойдя, — вот этого я вам не прощу. Ни вам, ни себе.

Я не ответил. На это нечего было отвечать.

* * *

От короля я вышел выпотрошенным, и ноги сами понесли меня не домой, а через полстолицы — на широкую площадь, которой я не видел с той осени, когда впервые сюда забрёл.

К храму.

Тому самому. Громадному, в острых каменных иглах, вонзённых в серое небо. Три года назад, раздавленный тоской по дому, я вошёл сюда наугад, сел перед статуей — и рядом опустился на скамью тихий немолодой человек в простой серой мантии, с усталым умным лицом, без единого знака сана. Мы говорили. Я ушёл, обернулся — а скамья была пуста. Много позже, на дне Колодца, я узнал, кто это был. Создатель. Тот, кто отвечает за весь этот мир, приходил ко мне сюда — и сел рядом как никто, как простой служитель.

И вот теперь, накануне дороги, из которой не возвращаются, я пришёл сюда снова. Глупо, наверное. Но я пришёл с тайной, стыдной надеждой: а вдруг он опять сядет рядом. Скажет что-нибудь. Отпустит. Мне это было нужно перед Пределом — чтобы кто-то, кто больше меня, сказал: иди, всё правильно.

Я сел перед статуей и стал ждать.

Никто не сел рядом. Долго. Храм жил своей тихой жизнью: горели свечи, шаркали редкие богомольцы, где-то в глубине пели вполголоса. Создатель не приходил. Я и не думал всерьёз, что придёт, — и всё равно, когда стало ясно, что не придёт, что-то во мне опустилось.

А потом рядом всё-таки сели.

Но не он.

* * *

Это был человек в облачении — и облачение было всем тем, чем не была серая мантия того служителя. Тонкое сукно, шитьё серебром, тяжёлая цепь на груди с самоцветом размером с голубиное яйцо. Немолодой, полный, румяный, с мягкими руками, сложенными на животе, и с лицом до того добрым, до того благостным, что к нему сразу хотелось потянуться, как к тёплой печи в мороз.

— Вы давно сидите, сын мой, — сказал он мягко, певуче. — И лицо у вас человека, который пришёл не молиться, а спрашивать. Я не ошибся?

— Не ошиблись, — сказал я. — А вы кто?

— Пастырь этого храма. Кардинал Ансельм, если угодно полнее. — Он улыбнулся, и улыбка была хорошая, тёплая, обволакивающая. — Не пугайтесь сана, сын мой. Под этой цепью такой же усталый старик, как и вы. Что привело вас? Вижу — большое горе или большая дорога. У вас лицо человека, который прощается.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Он был приятен. Он был спокоен и рассудителен, и от него шло тепло, и хотелось выложить ему всё, как выкладывают доброму лекарю. И именно поэтому — сам не знаю почему — я не выложил ничего.

— Я искал одного человека, — сказал я осторожно. — Служителя. Немолодого, в простой серой мантии. Он сидел здесь однажды, на этой скамье. Давно.

Что-то на миг мелькнуло в добрых глазах кардинала — быстрое, внимательное, вовсе не добродушное, — и тут же спряталось обратно в тепло.

— В серой мантии, — повторил он ласково. — Сын мой, в этом храме служат десятки братьев, и все в сером. Кого вы ищете? Как его звали?

— Я не знаю имени, — сказал я. — Думаю, вы бы всё равно его не вспомнили.

— Быть может, быть может. — Он покивал, благостно, необидчиво. — Что ж, если найти его вам так важно — назовите приметы, я поспрашиваю братию. Я здесь знаю всех. Всех до единого, сын мой. Ни один человек не входит в этот храм и не выходит из него без того, чтобы я не знал.

Он сказал это по-прежнему тепло, с той же доброй улыбкой. Но слова были странные. И на слове «всех» тепло на миг стало чем-то другим.

— Спасибо, — сказал я, поднимаясь. — Не трудитесь. Это было неважно.

— Как знаете, сын мой. — Он тоже поднялся, легко для своей полноты. — Ступайте с миром. И знаете что? — Он положил мне на плечо мягкую тёплую ладонь, и я с трудом удержался, чтобы не сбросить её. — Куда бы вы ни шли — идите смело. Всё в этом мире устроено правильно. Даже то, что кажется нам злом, служит замыслу. Помните об этом, и вам будет легче.

Я вышел из храма на площадь, под серое небо, и долго стоял, не понимая, отчего мне так не по себе. Добрый старик. Тёплые слова. Утешение, за которым я, в сущности, и пришёл.

А по спине шёл холод, и я не мог объяснить почему.

Я списал это на усталость и на разговор с королём. И забыл — почти.

Глава 3. Путь в Грейфолл

Собирались мы неделю, и вся эта неделя ушла на споры о том, что брать.

Точнее, спорил я сам с собой. Кассия собралась за один вечер: сложила в дорожный мешок смену одежды, оба адамантовых клинка, точильный камень, моток тонкой верёвки — и всё. Она вообще умела то, чего я так и не выучил за три года: не тащить с собой лишнего. Человек, выросший так, как выросла она, знает цену каждой вещи, которую придётся нести на своей спине.

А я стоял над раскрытым сундуком и не мог решить.

Не потому, что не знал, что брать в поход. Знал — я ходил в Колодец десятки раз. А потому, что это были не сборы в Колодец.

Из Колодца возвращаются. В Предел я уходил, чтобы не вернуться, — и всякая вещь, которую я держал в руках, спрашивала: а тебе это ещё понадобится там, куда ты идёшь? Дорожный несессер — понадобится? Запасные сапоги — понадобятся? Книга, которую я так и не дочитал за два года, — а её взять, чтобы дочитать где, на Земле?

Я поймал себя на этой мысли и отложил книгу. Потом взял снова. Потом понял, что стою над сундуком уже полчаса и держу в руках дурацкую книгу, и что дело не в книге.

Дело в том, что я собираю вещи в дорогу, из которой не пишут писем.

* * *

Кольцо из Предела я положил в поясной кошель, отдельно от всего.

Тёплое обручальное — то, что восемь лет, — осталось на шнурке под рубахой, у сердца, где ему и место. Его я не «брал»: оно было при мне всегда, оно было частью меня, как рёбра.

А это, второе, тусклое, безвестное, три года пролежавшее мёртвым грузом, — я взял сознательно, впервые. Взял, потому что оно потеплело на дне и с тех пор не остыло. Взял, потому что оно было родом из Предела, а я шёл в Предел, и что-то мне подсказывало, что там, у сердца мёртвой земли, эта вещь ещё скажет своё слово.

Кассия увидела, как я перекладываю его в кошель.

— Что это? — спросила она.

— Кольцо. Брун отдал его мне в Грейфолле, в первую зиму. — Я помолчал. — Оно из Предела.

Она посмотрела на меня внимательно — она всегда смотрела внимательно, когда я говорил меньше, чем следовало.

— И ты берёшь его туда, откуда оно взялось.

— Беру.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал я честно. — Но оно однажды спасло мне жизнь. Мне кажется, оно ещё не закончило.

Кассия не стала расспрашивать. Она вообще редко расспрашивала, когда чувствовала, что человек и сам не знает ответа. Только кивнула — и я увидел, что она это запомнила, отложила в свой счёт, как откладывала всё важное.

* * *

За машиной я пошёл к Тамму, в Академию наук.

Это была не Академия Искателей, где из дворянских сынков восемь лет куют мечников. Это была её противоположность: старый дворец в верхнем городе, где учёные мужи весь век возились с искрами да хитрыми машинами — горны, лампы, холодники, водоподъёмные колёса. Не клинок, а чертёж. Не арена, а верстак. Тамм был из этих, из верстачных, и лучшим из них.

Механическое крыло, где мы когда-то строили первую машину, Орден сжёг — в ту самую ночь, когда ударил по Кессу и Финну, сжёг вместе с чертежами и со всем, что мы прятали от мира. Тамма вытащили из огня обожжённым по левой стороне, без памяти, и лекарь академии разводил руками. Он выкарабкался. Крыло отстроили заново — с новой крышей, новыми горнами, — и старик вернулся туда, где едва не сгорел, и работал так, будто ничего не было. «Где ж мне ещё, — сказал он мне как-то. — Тут мои горны. Тут мои руки помнят каждый угол. А что до пожара — так молния в одну воронку два раза не бьёт».

Крыло я нашёл по звуку и запаху: лязг, шипение пара, горячее масло, палёная стружка. В дальнем конце под парами стояла машина — колёсная, приземистая, с медной трубой и штурвалом, как у корабля, — и подмастерье гонял её на месте, вхолостую, слушая, как стучит поршень.

Тамм сидел на низкой скамье спиной ко мне и что-то паял.

— Магистр, — сказал я.

Он обернулся, и я снова, как в первый раз после его болезни, споткнулся о его лицо. Левую половину так и не отпустило: ожоговая корка стянула щёку и висок, глаз чуть косил. Он привык, и я привык, но первый взгляд каждый раз спотыкался.

— А, — сказал Тамм. — Граф уже, говорят. Не барон. — Он отложил паяльник. — Ну-ну. Тот самый лохматый найдёныш, которого учили держать нож, — и на тебе, сиятельство. Живой, и то ладно.

— Живой, — согласился я.

— Дошли, значит, до дна. Весь город гудит: граф со своей беловолосой вернулись с того света. Врут, поди, как всегда?

— Не врут, магистр. Дошли.

Он смотрел на меня несколько секунд — своим цепким, оценивающим взглядом мастера, который привык видеть в вещах и людях устройство, — и я понял, что он читает по мне то же, что прочёл бы по остывшей машине: был на пределе, вернулся, держится.

— Ну садись, — сказал он. — Раз живой. Рассказывай, зачем пришёл. Ты просто так не ходишь.

* * *

Я рассказал ему — не всё, конечно. Про луг, про семя, про то, что ухожу навсегда, Тамм знать не мог: это был королевский секрет, да и не его ноша. Я сказал то, что ему было нужно и достаточно.

— Мне нужна машина, магистр. Такая, как эта, — но больше. На четверых, а лучше на шестерых. И с местом под груз — под воду, под припас, под всё, что придётся везти на своей оси через землю, где нет ни колодца, ни двора, ни живой души.

Тамм слушал, склонив голову набок.

— Далеко едешь?

— Далеко. И туда, где никто не живёт.

— На восток, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— С чего вы взяли?

— С того, барон, что весь юг и запад заселён, а на север дорога к морю, и там постоялый двор через каждые двадцать вёрст. — Он усмехнулся половиной лица. — «Где никто не живёт» в этом королевстве только одно место. То, про которое детей пугают. — Он покачал головой. — Вон ты куда собрался. Ну-ну.

Он не спросил зачем. Тамм вообще не спрашивал зачем — он спрашивал сколько, какой вес и к какому сроку. Это я в нём и ценил.

— Сделаешь?

— Сделаю. — Он поднялся, кряхтя, подошёл к верстаку, смахнул стружку, взял уголь. — Только слушай сюда, барон, чтоб потом не обижался. Большая машина — это не маленькая, к которой приделали лишнюю скамью. Тяжелее втрое, значит, котёл больше, значит, воды жрёт больше, значит, стоять на воду будешь чаще. Двадцать вёрст в час она даст, как маленькая, — на ровном. Но по бездорожью, по мёртвой земле твоей, где ни тракта, ни моста, — дай бог половину. И запас воды вози с собой: где ты там колодец найдёшь?

— Воду найду, — сказал я. — С водой как раз просто. Дальше объясню.

Он глянул на меня искоса, но допытываться не стал. Начертил на верстаке углём короб, приделал к нему колёса, вывел сзади ящик.

— Багажник тут. — Он ткнул углём. — Под ним бак запасной. Скамьи вот так, спинками друг к другу, чтоб места меньше ели. Верх — навес на дугах, кожаный, снимается. — Он выпрямился. — Три недели.

— Магистр.

— Две, — сказал он с отвращением. — Если ребят посажу в ночь. Но учти: спешка — она в машине сразу видна. Что торопясь собрано, то в дороге и отвалится.

— Две недели у меня есть, — сказал я. — Спасибо, магистр.

* * *

Он собрал её за двенадцать дней.

Я приходил смотреть, как растёт эта штука, и не мог отделаться от странного чувства. Тамм строил мне повозку, на которой я уеду умирать, — и строил её так же азартно, любовно, придирчиво, как строил бы всё остальное. Он подгонял золотник, ругался с подмастерьями из-за перекошенной оси, трижды перебирал тормоз. Он вкладывал в неё всё своё ремесло — и не знал, что вкладывает его в мою последнюю дорогу.

А может, знал. Тамм был неглуп. Может, потому и вкладывал так — чтобы то, что понесёт меня туда, откуда не возвращаются, было сделано на совесть.

В последний день он обошёл машину кругом, попинал колёса, послушал, как ходит поршень, и сказал:

— Ну вот. Зверь. — Он погладил медный бок ладонью в шрамах. — Возьмёт шестерых с грузом, на ровном — двадцать вёрст в час, воду держит на полдня хода. Штурвал вот, тормоз вот, топку сам знаешь. — Он посмотрел на меня. — Береги её, барон. Я в неё половину того, что осталось от моих рук, вложил.

— Сберегу, магистр.

Не сберёг. Но об этом — сильно позже.

* * *

Выехали на рассвете.

Кассия села рядом со мной на передней скамье — на той, где я ещё зимой, чертя первую машину, нарисовал два места вместо одного. Багажник был набит: вода, припас, снаряжение, оба её клинка, мой адамантовый, нож Дорна с костяной рукоятью, тёплой от тридцати лет чужой ладони. Я оглянулся на этот груз и подумал, что везу с собой всё, что у меня есть в этом мире, кроме людей.

Людей я оставлял.

Машина взяла с места, чихнула, выровнялась — и пошла, набирая, стуча поршнем, распугивая кур на столичной окраине. Мальчишки Тамма бежали следом и махали, пока не отстали. Сам Тамм стоял у ворот крыла, не махал — смотрел, привычно щурясь на своё изделие, проверяя на слух, как оно идёт.

* * *

Семьсот вёрст мы прошли за три дня.

Это было почти неприлично — расстояние, на которое обоз кладёт две недели, а верховой восемь дней. Мы летели по тракту, и тракт летел под нас, и сёла шарахались к заборам, и на постоялых дворах, где мы вставали на воду и ночлег, о нас говорили ещё до того, как мы подъезжали: железный зверь катился по королевству, обгоняя собственную молву.

Кассия правила половину пути — она выучилась быстро, руки у неё были верные. Я сидел рядом, смотрел, как разворачивается земля, и молчал. И она молчала. Мы вообще много молчали в ту дорогу, и это было хорошее молчание, не пустое: двое людей, которые знают, что времени осталось мало, и не тратят его на слова, без которых можно обойтись.

Один раз, на второй день, она сказала — не поворачивая головы, глядя на дорогу:

— Красиво тут.

Мы шли вдоль реки, и справа поднимались холмы, рыжие от прошлогодней травы, и небо было высокое, чистое, чужое.

— Красиво, — согласился я.

— Ты будешь по этому скучать? — спросила она. — Там, дома?

Я не ответил сразу. Вопрос был из тех, на которые нельзя отвечать быстро.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Наверное, буду. Странно скучать по миру, который тебя убил и в который тебя занесло без спроса. Но, наверное, буду. Тут… — Я поискал слово. — Тут со мной случилось много всего, чего дома не случилось бы. Тут я узнал, каким могу быть.

Она ждала.

— Знаешь, как я жил там? — сказал я. — Каждое утро я надевал одинаковую одежду и ехал в огромный дом из стекла и бетона. Высокий — этажей тридцать, а рядом стояли ещё выше, целый лес таких домов, и в каждом окне — люди за столами. Я поднимался на своём этаже, садился за свой стол, включал машину, которая считает, и до вечера считал чужие деньги. Прибыль, убытки, столбики цифр. Восемь часов. Потом ехал домой. И так пять дней из семи, год за годом.

— И тебе это нравилось?

— Я об этом не думал, — сказал я, и сам удивился, до чего это правда. — Я был хороший счётчик. Меня ценили. Я поднимался по этим этажам — не по ярусу, по должностям, — и думал, что это и есть жизнь. Столик повыше, окно побольше. — Я усмехнулся. — А потом умер, очнулся в твоём лесу — и за три года впервые узнал, что у меня, оказывается, верная рука и что я не ломаюсь, когда страшно. Дома этого негде было узнать. Дома нечего было бояться, кроме понедельника.

— Что такое понедельник?

— Первый из тех пяти дней, — сказал я. — Самый нелюбимый.

Она подумала.

— Дурацкий у вас мир, — сказала она наконец. — Тридцать этажей, чтобы считать чужие деньги.

— Дурацкий, — согласился я. — Но там мой дом. И там меня ждут.

Она кивнула и стала смотреть на дорогу.

— А тут — вот это всё, — сказал я тихо, уже больше себе, чем ей.

— И я, — сказала она.

— И ты, — сказал я.

Она кивнула, будто я подтвердил что-то, что она давно знала, и снова стала смотреть на дорогу.

Мы больше не говорили об этом ни в ту дорогу, ни, кажется, вообще. Некоторые вещи проговариваешь один раз — и дальше несёшь молча.

* * *

В Грейфолл мы въехали на третий день, под вечер.

Город встретил нас достроенной южной стеной — той, что мы поднимали в мою последнюю здесь зиму: лиственница, земляная засыпка, четыре башни, четыре баллисты на них. Два года назад на старой стене умирали. Теперь по новой ходили караулы, и раз в неделю расчёты стреляли по щитам за рвом. Ради этой разницы стоило всё затевать.

Дом стоял, как стоял. Груша у южной стены поднялась ещё на ладонь — деревце мне уже по плечо, тёмные глянцевые листья, ни одного плода. Ему до плодов ещё годы. Я посмотрел на него и отвёл глаза.

Мы въехали во двор, я заглушил машину, и стало очень тихо — той оглушительной тишиной, которая наступает, когда смолкает мотор, работавший три дня.

Кассия слезла со скамьи, потянулась, разминая спину.

А потом, не сказав ни слова, не переодевшись, не поев, только бросив сумку в сенях, — сразу же ушла.

Быстрым, знающим шагом человека, которого где-то ждут.

Я постоял, глядя ей вслед.

А потом пошёл следом.

Глава 4. Школа

Я пошёл за ней.

Не спросил разрешения — просто двинулся следом, на два квартала позади, как ходят люди Одо, и мне было и неловко, и очень любопытно. Я прожил в этом городе год. Я знал в нём каждую улицу. И я понятия не имел, куда она идёт.

Она шла на южную окраину, за станцию.

* * *

Про то, чем Кассия занимается в Грейфолле, я знал всё, что полагается знать.

Я знал, что она взялась учить молодых искателей станции — тех вчерашних пастухов, что приходили на фронтир за удачей и гибли на второй дыре. Знал, что гоняет их по утрам до седьмого пота. Знал даже, что со временем к искателям прибавились и другие — те, кого она подбирала по городу сама, из своих, кому податься было некуда. На них она тратила своё: свои деньги, своё время, свои нервы. Я не лез. Это было её.