Маг, сдерживающий армии

Простите, ребятки... Помолюсь как-нибудь за ваши души. Может, даже свечку поставлю. За упокой.

Первым, что логично, в бой рванул огневик. С минимальной задержкой за ним последовал щит. Телекинетик остался в отдалении... Наблюдал, гад. Ну что же...

— ПОТАНЦУЕМ, ЧЕРТИ!

Глава 4

Сближение началось с протяжного гула моего щита, начавшего фильтрацию воздуха и терморегуляцию, спасая меня от нестерпимого жара. Семьдесят метров до столкновения.

Фигура мага огня вспыхивает ослепительным факелом бледно-рыжего света. Рёв пламенной стихии, поднявшейся до небес, разрывает барабанные перепонки. Пси-щит спешно отсекает излишне громкие звуки.

Пятьдесят метров до столкновения. Я останавливаюсь, невидимые щупальца телекинеза проникают в почву и укрепляют, спрессовывают грунт под моими ногами, даря надёжную точку опоры. Сюрпризы мне сейчас не нужны.

Тридцать метров. Фронтальная часть пси-щита наливается золотом и упрочняется от мысленного приказа, готовясь принять на себя самый первый, чудовищный по силе удар. Волна огня разрастается вширь, заслоняя горизонт. Внутренний радар бьёт тревогу — обезумевший маг явно превышает свои обычные лимиты, и его атака начинает набирать силы сверх разумного. Время...

Разряды биоэлектричества сначала с треском выходят на кожный покров, а после заключают меня в самое настоящее кольцо из ревущих молний — я больше не в силах распознать, где в этом горящем аду находятся вражеские маги, и мне нужно как-то заставить их держаться на расстоянии. Следом из воздуха и земли конденсируется влага, а щит начинает её синтез — необходимо озаботиться контрмерами против самой разрушительной способности противника. Готово. Теперь тело...

Контроль крови насыщает организм питательными веществами сверх нормы, запасая энергию. Мышцы расширяются и нарастают, кости укрепляются. Вокруг жизненно важных органов нарастают костяные пластины. За спиной пару раз мигает, и прямо в воздухе открывается портал в специально отведённое под это помещение научного комплекса, куда с треском и хлюпаньем из моего тела устремляется поток из плоти, крови, костей и дубликатов органов — всего, что может мне пригодиться для экстренной регенерации. Это мой запас на крайний случай... То, что я смогу максимально быстро использовать по мере получения увечий.

Ну давай же, горелка. Покажи, на что ты способен. Сделай то, что не удалось сотням инъекций и самым изощрённым умам комплекса. Подари мне грёбаный покой.

Стена огня в десяти метрах от меня... Совсем рядом...

Повинуясь моему мысленному приказу, содержание кислорода в окружающем пространстве тут же опускается в десятки раз, а влажность, наоборот, возрастает до состояния морского воздуха.

Пять метров...

УДАР!

Ревущая и безумная стихия на чудовищной скорости врезается в мой пси-щит, превращая его в сферу чистого золотого сияния. От столкновения с чужой магией столь чудовищного масштаба в первое мгновение щит прогибается, однако спустя всего миг возвращается к изначальной форме. Я вижу, как вокруг плавится земля.

Содержание кислорода в воздухе резким скачком опускается до околонулевых значений. Огонь отступает от меня, как от прокажённого, а обезумевший маг, не успев погасить инерцию, влетает в мой барьер... На моё лицо выползает звериный оскал.

— ПОПАЛСЯ, УБЛЮДОК!

Рука на чудовищной скорости выстреливает вперёд и, не замедляясь, проходит сквозь человеческое горло, выбивая шрапнель из попавшей под удар части позвоночника. Ударная волна от хлёсткого удара выбивает в стене огня огромную брешь, сквозь которую я замечаю приближение щитовика.

Обезглавленное тело огненного мага закручивается в воздухе и кровавым месивом отлетает от меня прочь, окропляя землю горячей кровью. Первый пошёл.

В этот миг мой мир сужается до тонкой, невидимой нити, которая впилась в мой щит и принялась его рвать. Не грубой силой, а каким-то едким, разъедающим воздействием. Телекинетик. Он стоял поодаль, а его пальцы судорожно дёргались, будто разрывая невидимую паутину.

Умно. Не лезет в лоб, сволочь. Ищет слабое место? Его нет! Я ГРЁБАНЫЙ МОНСТР С СОТНЯМИ СВЕРХСИЛ!

Я повернулся к нему, игнорируя давящую тяжесть его атаки. И в этот момент увидел, как щитовик, тот самый «авангард», чей пси-пузырь колыхался радужными переливами, вдруг изменился. Его тело начало раздуваться, терять форму. Глаза, в которых недавно ещё теплилась искра осознанности, помутнели, наполнились животным ужасом. Он не выдерживал. Сила начала пожирать его изнутри. Гадство...

Хлёсткий удар ладонью по земле усиливается телекинезом в тысячи раз, и земная твердь расходится в стороны, порождая огромный разлом, от которого враг не успевает уйти в сторону и проваливается вниз, мгновенно лопаясь внутри сомкнувшихся каменных стен.

И тогда случилось то, чего я не ожидал даже от безумца. Телекинетик, видя, что его атаки на меня не приносят плодов, резко сменил цель. Его взгляд метнулся в сторону — туда, где за брустверами окопались ребята Маркова. Туда, где сидели те самые мальчишки с живыми, но такими взрослыми испуганными глазами.

Я всё понял ещё до того, как он успел что-то сделать. Холодная ярость, та самая, что копилась последние пятнадцать лет, вдруг вырвалась наружу. Из глотки вырвался не крик и не рык, а тихий, ледяной выдох, от которого застыла кровь в жилах.

— Нет, сука...

Это был приговор.

Он уже поднимал в воздух груду обломков — ржавую арматуру, бетонные глыбы, неразорвавшиеся снаряды. Целую тучу смерти, готовую обрушиться на окопы.

А я рванул вперёд. Не думая о защите, о щите, о тактике, о сохранении сил. Я просто исчез с того места, где стоял, и с грохотом от грубого приземления материализовался на пути этого летящего ада. Мой золотой барьер рванул во все стороны, растянулся в гигантскую, сияющую стену, которая вобрала в себя весь этот шквал.

Удар был чудовищным. Не физически — щит хорошо справился с ударной волной и сотнями взрывов. Куда страшнее был удар по рассудку. Я почувствовал, как в голове что-то трещит и лопается. Из носа и ушей хлынули горячие струйки крови. Мир поплыл перед глазами.

Держись, слабак... Ещё секунду... Всего пару секунд...

Я видел их лица позади. Русоволосого парня с упрямым подбородком. Худого, с умными глазами. Коренастого семьянина... Их жизни стоили моей боли. Стоили того, чтобы хоть сдохнуть за них здесь и сейчас.

Телекинетик, видя, что его атака заблокирована, закричал. Нечеловеческим, животным воплем. Он вложил в следующий бросок всё, что у него осталось. Окопы накрывала новая волна обломков и снарядов, ещё более мощная.

И тут я его поймал. Наши взгляды встретились сквозь сияние щита и летящие камни. В его глазах были только безумие и ярость. В моих — лишь усталость и мрачная решимость.

Этого хватит...

Я не стал применять сложных способностей. Не стал плеваться плазмой или вызывать молнии. Это было бы для него слишком почётно. Слишком «зрелищно».

Я просто сжал то, до чего смог дотянуться.

Телекинез. Банальный, примитивный. Но умноженный на ту самую стабильность рассудка, что прошла через семьсот инъекций. Я сжал пространство вокруг него. Воздух, который он вдыхал. Грудь, в которой билось его сердце. Я грубо смял его тело, лишившееся пси-защиты.

Он захлебнулся на полувздохе. Его глаза, полные непонимания и детской обиды, вылезли из орбит. Его ослабевший от безумия пси-щит оказался беспомощен против давления, которое пришло из ниоткуда.

Раздался глухой, влажный хруст.

Третий готов.

С хрипом и тяжёлым выдохом я отпустил его. Безжизненное тело грузно рухнуло на землю.

Тишина. На несколько секунд воцарилась оглушительная тишина. Даже грохот боя позади куда-то отступил.

Я стоял, пошатываясь, пытаясь перевести дыхание. Кровь капала с моего подбородка на свежий камуфляж. Голова раскалывалась.

Я посмотрел на тело телекинетика, потом на тлеющую груду, что была огневиком. Никакого триумфа. Никакого облегчения. Только знакомая, до тошноты, горечь.

И ради этого...? Ради этого я терпел все эти годы? Чтобы стать палачом для таких же несчастных, как я сам?

Я медленно повернулся и посмотрел в сторону наших окопов. Оттуда на меня смотрели десятки глаз. В них был не восторг. Не благодарность. Был лишь первый и самый сильный шок.

И тут ко мне вновь вернулись звуки. Сначала тихие, потом нарастающие. Не крики, не выстрелы. Жужжание. Десятков, сотен квадрокоптеров. Они кружили над полем боя, как стервятники, а их объективы были направлены на меня.

— Снимайте, — беззвучно прошептал я, вытирая кровь с губ. — Снимайте ваше грёбаное кино. Герой победил. Герой стоит весь в крови. Только не спрашивайте, чьей...

Я сделал шаг к нашим позициям. И впервые за долгие годы мне не хотелось, чтобы этот шаг стал последним. Наконец-то груз сожалений ненадолго отступил от меня. Я справился. Защитил.

Как же хорошо на душе...

Тишина...

Не та, что была секунду назад, оглушительная и звенящая после боя. А внутренняя. Тишина в собственной голове. Я тихо отпустил контроль над собственными силами. Словно перерезал невидимые канаты, на которых держал массивные стальные балки. Выматывающее напряжение исчезло, оставив приятный холодок в висках, а за этим последовал и физический распад всего, что я на себя навесил.

Костяная броня, наросты на рёбрах и ключицах с сухим треском отслоились и рухнули к моим ногам грубой грязно-белой крошкой. Молнии, что кружили вокруг меня фиолетовым ореолом, с последним жалобным визгом растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах озона. Портал за спиной дрогнул, из его центра донёсся отчаянный бульк, и он схлопнулся. Резко. Почти беззвучно. Будто его и не было.

И тут меня накрыло. Не боль, не раны — их не было. Меня накрыла усталость. Чудовищная тяжесть, оседающая на кости, на мышцы, на каждую клеточку тела... Голова закружилась, в висках протяжно застучало. Это был тот самый «отходняк», знакомый любому, кто выживал после адреналинового шторма. Только в тысячу раз сильнее. Сотни расчётов в секунду, контроль над десятком сверхспособностей одновременно, постоянная пси-нагрузка, поддержка щита… Мой мозг, мой разум, эта проклятая, несокрушимая крепость, наконец-то расслабился. Не сломался, нет. Просто вышел на аварийный режим, требуя передышки. Я стоял, пошатываясь, и чувствовал, как последние силы вытекают из тела, забирая с собой напряжение смертельного боя.

Усталая и немного отстранённая мысль о том, что осталось в той комнате комплекса, вызвала у меня горькую, почти безумную усмешку. Учёные. Эти влюблённые в свою работу странные человечки... Они сейчас, наверное, ликуют. Подарок так подарок. Почти полтонны свежайшего биоматериала. Моя плоть, кровь, дубликаты органов — всё, что я сбросил, готовясь к бою. Они будут копошиться в этом кровавом месиве, тыкать в него щупальцами манипуляторов, разливать по пробиркам, замораживать, резать на тончайшие слои... А после из этого куска мяса они выжмут новые формулы, новые стабилизаторы, новые версии «вакцины». Чтобы следом за этим десятки, сотни смертников получили шанс стать такими же чудовищами, как я. Или просто сдохли в муках. Цикл повторяется. Я, даже пытаясь сделать что-то хорошее, лишь подкидываю дров в топку этого двигателя смерти. Ирония судьбы? Нет, простая логика и здравый смысл.

Собрав остатки воли, я устало побрёл к нашим окопам. Ноги были ватными. Перебравшись через бруствер, я просто спрыгнул вниз, не глядя. Удар о землю отдался слабой болью в коленях.

Бойцы встретили меня молча, но это у каждого была разная тишина. Взрослые, видавшие виды вояки, с сединой на висках и шрамами на лице, смотрели на меня тяжело, без восторга. Они видели не героя, а оружие. Прекрасно понимали, что именно я сделал. Один коренастый сержант с обветренным лицом молча подошёл и тяжело хлопнул меня по плечу. Жест был красноречивее любых слов: «Жив, и ладно. Работа сделана. Благодарю. Не забуду». А потом он так же молча развернулся и поплёлся в сторону грязного блиндажа, за ним последовали ещё двое, в точности повторив жест с похлопыванием меня по плечам. Они устали. От войны, от смерти, от меня. Не один только я ловил «отходняк» после скоротечного боя.

Но была и другая реакция. Пара молодых бойцов, пацанов, у которых ещё и пушок на щеках не сменился щетиной, сорвались с места и подбежали ко мне. Их глаза горели детским восторгом и восхищением.

— Вы... Это было просто нереально! — тараторя, выпалил один, русоволосый, тот самый, что напомнил мне мальчишку из подъезда. — Да вы их просто... В клочья! А щит! А как ты землю разорвал! Это ж какая сила!

Нет, пацан, это не сила, — устало подумал я, глядя в его восторженное лицо. Это проклятие. А те, кого ты поспешно приписал к «клочьям», — это такие же несчастные люди, как ты, как я, которых система сначала сломала, а потом выбросила за ненадобностью.

— Спасибо, — второй, темноволосый и худой, был более сдержан и говорил тише, но с тем же восторженным блеском в глазах. — Они бы нас... Мы бы не справились. Вы нас спасли. Спасибо огромное.

Устало слушая их, я постепенно всё больше уходил в свои мысли, иногда цинично и грубо комментируя их похвалу в мыслях. Но уже спустя минуту я не выдержал. Ноги предательски подкосились, и я, уставше оперевшись о сырую земляную стену окопа, медленно сполз по ней вниз, опустившись на корточки. Голова налилась свинцовой тяжестью и откинулась на брёвна укрепления. Я молча уставился в узкую полоску грязно-серого неба, виднеющуюся между краями окопа. Там, в вышине, всё еще жужжали дроны. Продолжали снимать...

А пацаны всё не унимались. Их восторженная речь и громкие возгласы лились рекой. Они уже представляли, как такие, как я, гонят врага обратно до самых границ, как война заканчивается победным парадом...

Наивные... — тихо подумал я, слушая их. Вы не понимаете, что я — не решение. Я лишь усугубление проблемы. Я — эскалация. Сегодня они послали троих психов. Завтра пришлют десять. Или одного, но такого, против кого и мне будет не устоять. Вы мечтаете о параде, победе, а я вижу лишь новые горы трупов. И ваши юные, глупые мордашки — среди них.

Внезапно поток их слов прервал резкий, уставший окрик:

— Ану, разошлись! По местам! Сухпайка отожрались, гады?! Схрена ли на позициях никого?!

Это был лейтенант Марков. Его лицо было серым от усталости, напряжения, наигранной злости. Пацаны, словно щенки, пристыжённо замолчали, кивнули мне ещё раз и поспешили занять позиции. Дурачки... Не злился на вас Марков в самом деле. Сам таким был. Всё понимает...

Лейтенант проводил бойцов взглядом, потом тяжело вздохнул и опустился напротив меня на корточки, в точности повторяя мою позу. Он молча достал из нагрудного кармана помятую пачку сигарет, вытащил одну, протянул её мне, на что я равнодушно покачал головой. Тогда Марков закурил её сам. Дым, едкий и знакомый, на мгновение перебил запах гари и смерти.

Он не смотрел на меня. Так же, как и я, он уставился в такое далёкое небо. Мы сидели молча. Двое уставших мужчин в грязном окопе. Один — обычный солдат, несущий груз командования и ответственности за своих ребят. Другой — бессмертное чудовище, несущее груз тысяч смертей и ответственности за всю эту бойню.

— Спасибо, — наконец тихо сказал Марков, не меняя позы и выпуская струйку дыма в прохладный воздух. — Ребята правы. Без тебя... нас бы здесь уже не было.

Я не ответил. Что я мог сказать? «Не за что»? Так это была бы тупая ложь, ничуть не ценящаяся в грязных окопах. Или «Я просто делал свою работу»? Это звучало бы слишком цинично даже для меня...

— Они... ещё совсем мальчишки, — через пару секунд продолжил лейтенант, кивнув в сторону ушедших бойцов. — Ещё верят в сказки. В героев.

— В сказках герои в конце концов побеждают и живут долго и счастливо, — хрипло выдавил я. Первые слова за долгое время. Голос казался чужим. — А в жизни они либо умирают, либо выживают. Третьего не дано.

Марков коротко, беззвучно и мрачно усмехнулся.

— Знаю.

Мы снова замолчали. Он понимал. Возможно, не до конца, но понимал и признавал ту цену, которую я только что заплатил. И ту цену, которую нам всем ещё только предстоит заплатить в будущем.

Я закрыл глаза, всё так же опираясь головой о влажное бревно, заботливо кем-то вбитое в земляную стену. Усталость накрывала меня с головой, как тёплая, тяжёлая волна. Гул в ушах понемногу стихал, сменяясь лишь отдалённым грохотом артиллерии и жужжанием так надоевших мне дронов. Ад закончился. На сегодня. Но где-то там, в стерильных лабораториях, учёные уже начинали разбирать его последствия, отсматривать новые видеозаписи, делать пометки в блокнотах и планшетах...

А я, как обычный солдат этой бесконечной войны, сидел в окопе и пытался найти в себе силы просто подняться на ноги.

Но даже так мне было хорошо. Я наконец-то позволил себе немного расслабиться от осознания того, что сделал хорошее дело.

Глава 5

Не знаю, сколько времени я просидел так, отрешённо глядя в небо, ощущая, как вибрация от разрывов артиллерийских снарядов проходит сквозь бревна и впитывается в моё тело. Усталость была — не физической (моя регенерация давно привела всё тело в норму), а ментальной. Как будто я только что провел многочасовую сложнейшую операцию, где от точности каждого движения зависели жизни.

Что, в общем-то, было чистой правдой.

Грохот боя постепенно затихал с приближением темноты, сменяясь напряжённой, звенящей тишиной, которую нарушали лишь отдалённые редкие очереди да одинокие хлопки снайперских винтовок. Воздух по-прежнему пах гарью и смертью, но к этому запаху я привык ещё двадцать лет назад.

— Первый, пойдёшь?

Голос Маркова вернул меня в реальность. Я медленно перевёл на него взгляд. Он стоял надо мной, его лицо всё так же было испачкано сажей и усталостью, а взгляд ещё оставался немного мутным после продолжительного отдыха.

— Вставай, пошли в блиндаж. Отдохнёшь.

—Мне не нужен отдых, лейтенант, — устало буркнул я, но всё же с некоторым усилием поднялся.

Мышцы отзывались приятной тяжестью, будто после хорошей тренировки. Ага, как же... Не нужен мне отдых, — мрачно усмехнулся я про себя.

— Нужно не нужно, а поесть надо. Видел я, как ты там выкладывался. Даже такому, как ты, силы наверняка откуда-то брать нужно. У нас сегодня каша гречневая с тушёнкой и даже чай. Не отказывайся — хоть так тебя отблагодарим. Уважь ребят.

—Ладно, — я коротко кивнул.

Гречневая, так гречневая... Давно не ел полевой кухни. Соскучился даже.

Блиндаж встретил нас спёртым тёплым воздухом, пропахшим махоркой, влажным сукном и тем самым, долгожданным, ароматом гречки и мяса. Несколько бойцов, сидевших на импровизированных лавках, при нашем появлении встрепенулись. Те самые пацаны, что недавно восхищались моим «подвигом», всё так же пожирали меня глазами с прежним восторгом, но теперь в их взгляде появилась и капля робости. Взрослые же мужики, сержанты, кивнули мне как своему. Приятно, чёрт возьми, ощущать это обычное человеческое отношение, а не чувствовать себя мясом в чужих лапах...

Марков устало сгорбился и ткнул пальцем в свободное место на ящике из-под патронов, служившем столом. На нём стояла алюминиевая миска с дымящейся кашей и такая же кружка с чаем. Настоящая идилия...

— Садись. Ложка там, в общем ковше, чистая.

Я сел, взял предложенную ложку. Ощущение было до смешного непривычным. Тёплая, шершавая пластмасса приятно колола острыми краями пальцы. Я зачерпнул кашу, поднёс ко рту. Вкус... отозвался ядерным взрывом воспоминаний в голове. Вроде простая гречка, простая тушёнка, немного пересоленная. Но для меня это был вкус жизни... Той самой, обычной, человеческой жизни, от которой я сам себя оторвал пятнадцать лет назад. Обычная, грубая солдатская стряпня приятно щипала язык и горячим комком опускалась в горло...

— Ну что? Съедобно? — с усмешкой поинтересовался один из сержантов, коренастый, с медвежьей фигурой.

—Да вроде не подавился, — тихо парировал я.

В блиндаже раздался грубый мужской гогот, спустя пару минут и десяток подколов сменившийся тишиной.

Дальше мы ели молча — лишь вялое чавканье и редкие фразы иногда прерывали это спокойное затишье. Я ел и чувствовал их взгляды на себе, но это уже не был взгляд на великого героя или страшное оружие. Это был взгляд на бойца, который только что сделал за них самую грязную, но такую нужную работу. Я тихо прислушивался к их негромким разговорам о чём-то своём, о каких-то бытовых мелочах, о том, что у одного из них дома собака ощенилась, а другой уже мечтал, как после войны поедет с женой на море... Впервые за долгие годы внутри не было той всепоглощающей, выедающей душу пустоты. Была странная, почти неприличная для такого места и времени лёгкость. Я сделал что-то хорошее. Конкретное, осязаемое. Эти парни сейчас живы, они едят свою гречку и строят планы, и в этом есть и моя, пусть и крошечная, заслуга. Циник во мне тут же язвительно заметил, что это лишь капля в море крови, что я лишь отсрочил их возможную гибель, что система рано или поздно перемолотит таких пацанов тысячами... Но сегодня он был грубо придушен и засунут в самую глубокую дыру моего рассудка. Нечего омрачать мне такой хороший день.

Внезапно в офицерской сумке Маркова тихо пискнул его планшет. Он, не прекращая жевать, взглянул на экран, и его лицо мгновенно сделалось усталым, а спустя миг стало каменной маской. Он отложил ложку в сторону, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Первый, — голос снова стал твёрдым, офицерским. — Приказ из штаба. Тебе надлежит немедленно явиться для прохождения психологического обследования.

В блиндаже вновь наступила тягостная тишина. Смолкли даже короткие разговоры между бойцами. Все внимательно смотрели на меня. Понимали ведь, что это значит. Цирк уехал, представление окончено, и дрессированное чудовище возвращают в клетку для осмотра ветеринарами. Как бы только оно от этих новостей не взбунтовалось прямо среди худосочных циркачей...

Я медленно допил свой чай. Горький, крепкий, едва разбавленный сахаром. Господи, как же это вкусно...

—Понял, — лишь одно слово тихо сказал я, вставая и своим спокойствием разгоняя повисшее в воздухе напряжение.

Марков тоже поднялся. Он посмотрел мне прямо в глаза, и только в его взгляде не было ни страха, ни подобострастия. Было странное сочетание уважения и... жалости? Эй-эй, лейтенант... Не того человека ты жалеешь...

—Благодарю за службу, — Марков протянул мне руку, а затем уже тише добавил: — Спасибо за ребят.

Я посмотрел на его изрезанную морщинами ладонь, а затем медленно, с хирургической аккуратностью, пожал её. Кожа была грубой и шершавой... сухой...

—Не за что, лейтенант. Я просто делал свою работу.

На этот раз это не звучало цинично. Это была простая констатация факта. Общепринятый ответ.

— Петрыкин! — крикнул через плечо Марков, и из глубины блиндажа поднялся тот самый рядовой, что сопровождал меня с самого начала. — Проводи Первого до штаба. И не досаждай человеку своей болтовнёй.

Петрыкин молча и виновато кивнул, взял свой автомат и вышел из блиндажа, жестом приглашая меня следовать за собой.

Дорога обратно в штаб прошла в молчании. Петрыкин, то ли подчиняясь приказу, то ли сам понявший, что я не любитель болтать, не пытался завести разговор, за что я был ему безмерно благодарен. Я просто шёл и отдыхал... наслаждался остатками того странного умиротворения, подаренного мне молодым лейтенантом. Где-то я молча, без камер и генералов, хорошо провёл время в мужской компании. Это был, пожалуй, самый человеческий момент за последние пятнадцать лет. Циник тихо забубнил, что это лишь короткая передышка, что сейчас начнется самое неприятное, но его голос быстро потонул в приятной тяжести пищи в желудке и воспоминаниях о простом, мужском «спасибо».

Броневик, присланный из штаба, оказался тесным и душным. Внутри пахло перегаром, потом и металлом. Я втиснулся на сиденье, и почти сразу дверь захлопнулась, отсекая внешний мир — его запахи, звуки... Теперь в голове звучал только рёв двигателя и скрип подвески.

Напротив меня сидел генерал. Тот самый, седой и суровый, с лицом, изрезанным морщинами, как карта боевых действий. Он молча протянул мне свою походную флягу.