Маг, сдерживающий армии

— Я не герой. Я солдат. И вы это прекрасно знаете.

— Знаю, — сухо отрезал он, и взгляд стал ещё тяжелее. — Но миру нужны герои. А государства строятся на них. Сегодня ты — наша главная сказка. И я здесь не для того, чтобы жалеть. Жалость — роскошь, которую я не могу себе позволить. Я здесь, чтобы говорить с тобой начистоту.

Он слегка наклонился вперёд, и его фигура словно нависла над пространством комнаты. Мне даже показалось, что вместе со сменой позы температура в комнате резко упала.

— Генералы видят в тебе оружие. Политики — символ и возможность. Учёные — уникальный эксперимент. А я… я вижу в первую очередь проблему. Самую сложную и опасную проблему за всю мою карьеру.

— Проблему? — я невольно почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Бессмертного, всемогущего солдата, который не хочет воевать. Который мечтает о единственной вещи, которую мы не можем ему дать. О покое. Ты — идеальное оружие с дефектом в системе наведения. С самоуничтожителем в сердцевине. И это делает тебя непредсказуемым. А значит, смертельно опасным не только для врага, но и для нас.

Я молчал, переваривая его слова. Он был настолько чертовски прав, что это било по мозгам сильнее любого снаряда.

— Вы боитесь, что я выйду из-под контроля?

— Я. Не. Боюсь. Советую запомнить. Я управляю рисками. И твой риск сейчас — самый высокий в истории этой страны. Старые методы — клетка, наблюдение, манипуляции — с тобой не работают. Ты сводишь девяносто девять процентов их эффективности в ноль. Сегодняшний бой это доказал. Тебя нельзя держать в четырёх стенах. Но и выпускать в поле без… элементарного понимания — слишком опасно. Мне пришлось пойти на этот риск, и он оправдался. Но больше я так рисковать не хочу.

Он откинулся на спинку кресла, и в его позе появилась тень той самой усталости, которую я так часто видел по телевизору.

— Поэтому я предлагаю тебе сделку. Не с генералами, не с учёными. Со мной.

Сердце, привыкшее биться ровно, ёкнуло. Вот он. Тот самый торг, о котором я думал. Но вести его пришёл тот, с кем я совершенно не готов был состязаться.

— Какую сделку?

— Во-первых, я предлагаю тебе свободу. Ограниченную, но реальную. Ты больше не вернёшься в ту бетонную коробку. Мы создадим для тебя резиденцию. Условия, достойные твоего статуса. Ты сможешь перемещаться, контроль будет минимальным. Сможешь видеть солнце, когда захочешь. Дышать настоящим воздухом. И, разумеется, сможешь продолжать делать то, что, согласно отчётам, потихоньку становится твоим новым смыслом — защищать людей.

— А что взамен? — спросил я, уже подозревая ответ. Наверняка безусловное подчинение. Контракт.

— Ничего конкретного.

Я настороженно замер, не веря своим ушам.

— Удивлён? Позволь объяснить. Заключать с тобой сделку бесполезно — любые цепи ты скинешь. Условиями контракта при желании пренебрежёшь. Шантажировать тебя нечем. Но можно договариваться. Ты разумный человек, у тебя есть принципы, цели, а значит, и возможность для переговоров — если мы сами не будем настраивать тебя против нас.

Я не стал отрицать. Он всё равно всё знал. Психологи доложили основы. Остальное он видел в моих глазах. Было глупо надеятся переиграть профессионального политика на его поле.

— Твоя и моя совести будут гарантом нашей сделки. Это только НАШ с ТОБОЙ договор. Не чей больше. Что-то могу дать я, что-то можешь дать ты. В том числе я могу дать тебе и... препарат.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Знаю, что это твой способ бегства. Либо к смерти, либо к такой силе, где мы тебе больше не указ. Я не могу это игнорировать, не могу остановить, но могу это… направлять. И извлекать из этого выгоду. Для всех.

Он снова наклонился вперёд, и его глаза загорелись холодным огнём стратега, видящего ходы на десять шагов вперёд.

— Ты получишь свою следующую инъекцию здесь. Прямо сейчас. Лично из моих рук. Но не для того, чтобы стать сильнее и уйти в закат. А для выполнения конкретной, точечной и невероятно важной задачи. Той, с которой не справится десяток дивизий. И как аванс — дам её тебе сразу, как только мы пожмём руки.

Я замер, пытаясь осознать размах. Он не просто шёл навстречу моему желанию. Он включал его в свою стратегию. Предлагал не свободу от системы, а новую, более высокую роль внутри неё. Роль не пешки, а ферзя. Опасного, непредсказуемого, но своего.

— А если я откажусь? — тихо спросил я, скорее из упрямства, чем из реального намерения.

— Тогда ничего особо не изменится. — Он пожал плечами, но во взгляде была сталь. — Я уйду. Вскоре сюда заявятся генералы со своими условиями, за ними — спецслужбы, потом учёные… Я не стану вставать поперёк твоей дороги.

Он просто описал вероятное будущее. И в его словах не было ни капли блефа. Не угроза, не попытка переубедить. Констатация.

Что же это за человек?

— Какая задача?

Я откинулся в кресло, чувствуя подступающую горечь. Выбора, по сути, и не было. Я предпочту быть в одной лодке с человеком напротив, чем в золотом дворце с кем-то другим.

Я снова посмотрел на его руку, лежавшую на подлокотнике. Широкую, с коротко стриженными ногтями, явно знакомую с тем, как держать оружие. Эта рука держала штурвал власти более тридцати лет. А моя… за пятнадцать лет не держала ничего, кроме чашки в своей камере и горла вражеского мага.

Я медленно поднял взгляд к его глазам. В этом стальном взгляде не было лжи. Был холодный, выверенный расчёт. Та самая прагматичная правда, которой мне так не хватало в стерильных лабораториях.

— Вы не оставляете мне выбора, Иван Сергеевич. Выбирая между вами и кабинетом идиотов — я не раздумывая выберу вас.

— Выбор, о котором стоит задуматься, всегда есть, — парировал он. — Просто последствия… неравноценны. Я предлагаю путь, гарантирующий будущее. Для всех.

Он убрал руку с подлокотника и протянул её мне через стол. Жест был лишён театральности. Это был жест человека, знающего цену своим словам.

— Мы договорились? — тихо и веско спросил он.

Моя рука поднялась почти без участия сознания. Я снова ощутил ту хирургическую аккуратность, с которой мои пальцы сомкнулись вокруг его ладони. Его рукопожатие было крепким, сухим. Никакого лишнего давления. Оно было другим, отличным от всех остальных. Весомым. Решительным.

В тот миг, когда наши руки соприкоснулись, казалось, что-то щелкнуло. Не в комнате, а в самой судьбе. Словно маховик реальности, закручивавшийся пятнадцать лет, со скрежетом начал набирать скорость. Я только что заключил сделку с дьяволом. И, чёрт побери, не чувствовал себя обманутым.

Президент отпустил мою руку и откинулся в кресло, его поза вновь обрела абсолютную уверенность.

— Цель — исследовательский комплекс «Прометей». Расположен в глубоком тылу, в Карпатах. Формально — заброшенный рудник. Фактически — главный центр по созданию магов. Именно оттуда выходят десятки тех безумцев, что топят города в крови.

— Вы хотите, чтобы я уничтожил это место? — уточнил я. — Это займёт время. Они успеют эвакуировать учёных, образцы…

— Нет. Ты не понял. Я хочу, чтобы этого места не стало. Мгновенно. Целиком. Чтобы от него осталась только расплавленная стеклянная лужа на дне кратера. Чтобы ни один болт, ни один листок бумаги не уцелел. Чтобы весь мир это увидел и ужаснулся. Я хочу, чтобы ты показал весь разрушительный потенциал магов.

Его тон был спокоен, но каждое слово било с ужасающей силой.

— Каким… способом?

Ужасающая догадка уже начала проявляться в мозгу.

— Локальный ядерный взрыв. Контролируемая ядерная реакция.

В комнате снова повисла тишина. Он говорил о том, чтобы я стал живым, дышащим оружием, сравнимым с ядерным. Чтобы превратил себя в оружие тотального уничтожения.

— Вы понимаете, что это…

— Кощунство? Ужас? Апокалипсис в миниатюре? — он закончил за меня. — Понимаю. Более того, это именно то, чего я хочу.

— Ты… с ума сошёл?! — ярость начала просыпаться где-то в глубине. — Вы все с ума сошли! Вы понимаете, что это значит? Это перечёркивает все договоры! Это… финальная черта!

— Именно так, ПЕРВЫЙ. — Его голос прозвучал резко, словно удар хлыста. Он шагнул ко мне, и его фигура снова нависла над креслом. В глазах горел холодный огонь. — Именно финальная чертасейчас и нужна. Та эпоха, где мы прятались за дипломатией, прошла. В тот миг, когда первый безумец с твоими генами выжег город! Мир ещё не понимает. Они думают, маги — это ещё один вид танков. Они не осознают, что своей гонкой вооружений мы создали новый, живой вид. Очень сильный, разрушительный. Скоро, если ничего не сделать, весь мир ждёт кровавая резня. Законы простых людей к таким, как ты, неприменимы. Старая иерархия держится по инерции. Это идёт вразрез с моими обязанностями, с моей позицией, но это НУЖНОсделать, Первый.

Он говорил веско, холодно. Его слова сдавливали меня… но я не мог оспорить его логики.

— Мы станем дьяволами в глазах всех. Но нужно заставить всех очнуться и приспособиться к новому миру, где «особые» силы — уже не сказка, а жизнь. Под которую нужны новые меры контроля, новые законы. И новый, жуткий СИМВОЛ, который покажет всем УЖЕ СУЩЕСТВУЮЩУЮопасность.

В комнате снова воцарилась тишина. Я смотрел на этого человека — уставшего, жёсткого прагматика, готового ради спасения того, что он считал будущим, совершить акт, который навсегда заклеймит его как монстра. Он шёл на запредельный риск. Его главной ставкой в этой игре был я.

И в этой чудовищности была своя, извращённая честность. Он не обещал рая. Не сулил сказок. Он прямо предлагал ад, но ад, в котором был смысл. Не бессмысленное убийство, а предупредительный выстрел, призванный заставить всех увидеть лавину.

— Вы понимаете, что вас снимут после этого? Возможно, отдадут под суд?

Иван Сергеевич сухо усмехнулся. Это был короткий, жёсткий, безрадостный звук.

— Суд истории — единственный суд, вердикта которого я опасаюсь. А что до власти… — он махнул рукой, — её я использую как инструмент, пока она в моих руках. Чтобы делать то, что должен. И сейчас нужно показать всем: игра окончена. Мы УЖЕ зашли слишком далеко. Началась новая реальность. И в ней есть силы, с которыми шутить не стоит.

Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ни капли сомнения. Только стальная воля.

Во мне сейчас не было ненависти. Не было страха. Была только холодная, всепоглощающая тяжесть выбора. И странное, почти кощунственное чувство… облегчения. Наконец-то моя сила, моё проклятие, будет использовано не для бессмысленной бойни, а для чего-то, что имеет шанс положить ей конец. Да, ценой ужасающей демонстрации. Но разве есть другой язык, который разом понимают политики, генералы и народы?

— Я согласен.

Президент кивнул.

— Подготовка начнётся сегодня же. Жди моих людей. И помни… — его взгляд снова стал тяжёлым, как свинец, — теперь мы с тобой в одной лодке. Пути назад нет и не будет, Первый.

С этими словами он достал из кармана пальто шприц с бесцветной жидкостью и протянул его мне.

— Как договаривались — аванс из моих рук.

Я криво усмехнулся и взял шприц. Кажется, моя жизнь обретает свой мрачный, но весомый СМЫСЛ…

Глава 8

Шприц приятно холодил ладонь… Простенькая стеклянная цилиндрическая колба, никаких высокотехнологичных маркировок, только чёрная пометка в виде жирного икса.

Препарат Х.

Источник стольких надежд… И в то же время причина стольких разрушенных судеб…

Иван Сергеевич не отводил от меня глаз. Бьюсь об заклад, он впервые наблюдал применение препарата не сквозь толщу бронестекла, а так… вживую. Когда обезумевшее чудовище может достать его в любой момент. И тем не менее он пошёл на этот риск. Показывал своё доверие. Или проверял его. Сейчас это не столь важно.

Мне не нужно было искать вену. Моё тело уже давно адаптировалось к препарату и жадно впитывало его из любой точки, а потому я просто приставил остриё иглы к своему запястью. Лёгкое давление, едва ощутимый хруст пассивного барьера, и сталь вошла в плоть.

Мгновение ничего. Пустота. Потом — адский холод, стремительно проникающий в тело…

Ледяная волна, выворачивающая душу наизнанку. Она не пошла волной. Она просто появилась, разом заполнив каждую клеточку тела, будто кто-то невидимый резко нажал на кнопку заморозки. Мои пальцы быстро одеревенели, схватившись за подлокотники кресла с таким усилием, что древесина протяжно затрещала. Звук донёсся до меня с опозданием, будто сквозь вату и лёд.

Президент не дрогнул. Его лицо оставалось маской выверенной концентрации. Он изучал. Скрупулёзно записывал каждую деталь моей трансформации в свою память.

Внезапно холод сменился огнём. Но не тем, что согревает. Это был полный распад. Ощущение, будто триллионы микроскопических солнц вспыхнули внутри каждой частички моего тела, начав плавить его изнутри. Кожа налилась багровым свечением, сквозь неё проступили призрачные очертания костей, мышечных волокон, органов, клубящихся, как туман. Воздух вокруг меня заколебался, поплыл маревом. Лак на моём кресле начал медленно, почти лениво, обугливаться и сворачиваться в трубочки, выбрасывая в воздух мелкие, невесомые хлопья пепла. Комната заполнилась треском древесины и запахом гари. Чёрные хлопья пепла медленно опадали на пол, вращаясь, как уродливые снежинки неверного цвета…

Моё тело бунтовало. Оно не хотело меняться. Оно только достигло своего абсурдного, уродливого идеала, нашло свой хрупкий баланс между сотнями чужеродных сил, и каждая новая доза теперь была актом насилия над ним. Кости, не желая укрепляться дальше, крошились и с противным треском ломались, чтобы тут же, с влажным причмокиванием, срастаться в новые, более плотные. Мышцы рвались и переплетались, как канаты в руках неведомого силача. Сквозь рёбра с противным звуком рвущейся плоти пробивались острые, костяные шипы, которые через секунду втянулись обратно, оставив на итак окровавленной рубашке новые следы и рваные дыры, под которыми виднелись пятна свежей, розовой кожи.

Из моих ушей и носа потекли струйки чёрной, отмершей слизи, смешанной со сверкающей лимфой. Пол под моими ногами просел, треснул, превратившись в мелкую пыль под чудовищным, бессознательно нарастающим весом моего перестраивающегося тела, ищущего новый баланс.

Но мой разум… Разум, как всегда, был островом тихой стабильности в этом хаосе плоти. Я не чувствовал паники. Не чувствовал страха. Лишь леденящую, кристальную ярость. Старый, проклятый механизм защиты, отточенный сотнями агоний, снова сработал как надо. Моё сознание, чтобы не сломаться под натиском сенсорного ада, тупо абстрагировалось, предпочтя отградиться от чудовищной боли.

Внезапно мир вокруг меня замер. Нет, не замер — замедлился до ползучей, почти застывшей в моменте картинки…

Пылинки пепла от сгорающего кресла теперь висели в воздухе, неподвижные. Свет от лампы растянулся в видимые, дрожащие лучи. Я мог разглядеть каждую пылинку, парящую в этих лучах, каждую микротрещину на плафоне. Тиканье часов на стене превратилось в тяжёлый, гулкий бой колокола, растянутый на минуты между ударами.

Я повернул голову — движение потребовало чудовищного мысленного усилия, как будто я толкал её через густой мёд. Мой взгляд упал на Президента.

Он сидел, остановившийся в моменте. Его грудь поднялась для очередного вдоха, но не спешила опускаться… Мышцы его лица были напряжены, но само выражение менялось с такой медлительностью, что я мог изучать каждую микро-морщинку, каждый волосок на его щетине, каждый капилляр в глазах, наполняющийся кровью от внутреннего напряжения. Я видел, как зрачки его глаз, реагируя на яркое свечение моего тела, начали сужаться. В моём сознании эта реакция заняла целую вечность, которую я наблюдал это медленное, неуклонное уменьшение чёрных точек в серых радужках.

Я слышал его сердцебиение. Нет, не слышал — чувствовал его как отдельные, мощные, гулкие удары, между которыми лежали долгие промежутки тишины. Бум… Затишье, долгое, длящееся субъективно десяток минут… Бум… Снова молчание…

В этой растянутой и такой медленной реальности я наблюдал за войной внутри самого себя с отстранённым, почти научным интересом и… смирением. Вот препарат мельчайшими частицами расходится по моему телу. Оно спешно бросает все свои ресурсы на его поглощение, игнорируя стремительное разрушение внутренних органов… Вот крохотная белоснежная частичка «вакцины» достигла мозга…

Резкая боль внезапно скрутила меня и заставила выгнуться в кресле, а мозг породил фантомные, неконтролируемые импульсы. Стена позади Президента внезапно вздулась огромным пузырём и лопнула, выбросив кирпичную пыль, которая теперь висела в воздухе расширяющимся, застывшим шаром, а он даже не моргнул — в его временной шкале это ещё не произошло. Для него это было лишь мгновением, на которое он ещё не успел среагировать…

Жар внутри начал спадать, обращаясь мягким теплом. Из хаотичного распада он стал структурироваться, направляться. Это был знак — тело переламывало хребет новой дозе, подчиняло её, поглощало и впитывало, находя новый баланс меж моими силами. Боль не ушла, но она стала знакомой. Теперь это была уже знакомая мне боль от перестройки собственного тела. Знакомая, почти родная, привычная.

Я медленно, с нечеловеческим усилием разжал пальцы, стараясь не разорвать связки от этого простого движения и с трудом преодолевая давление застывшего воздуха. Подлокотник кресла уже разлетелся древесной щепой, не успевшей упасть и застывшей в воздухе в странной, закрученной форме.

Я посмотрел на свою руку. Кожа на ней переливалась, словно раскалённый металл, темнела, покрывалась узором из микроскопических чешуек, которые тут же растворялись, уступая место идеально гладкому, бледному цвету. Мутации и хаотичные действия моих собственных сил постепенно ускорялись, догоняя моё восприятие.

Подогнав момент, я привычно послал мысленное усилие телу, полностью беря его под свой контроль.

Время начало ускоряться. Пылинки дрогнули. Звук — оглушительный, рваный какофония всего, что произошло за последние субъективные часы, — ворвался в моё сознание одним сплошным рёвом. Треск, хруст, гул, шипение.

Я сделал судорожный вдох. Воздух неприятно обжёг лёгкие.

Свечение погасло. Искажения пространства вокруг меня схлопнулись. Я сидел в полностью разрушенной комнате. Пол был провален на полметра вокруг моего кресла, стены обуглены и покрыты паутиной трещин, от мебели остались лишь оплавленные каркасы и кучи пепла. В воздухе висела едкая взвесь пыли. Пахло горелым мясом.

Иван Сергеевич сидел в своём кресле, покрытый тонким слоем белой пыли, как памятник самому себе. Его кресло было единственным неповреждённым объектом в комнате — мой пси-щит, подчиняясь интуитивному приказу, даже в агонии отметил его как союзника и защитил от последствий моей трансформации. На лице Президента не было ни страха, ни восторга. Было глубокое, почти пугающее понимание. Он видел не человека, не солдата. Он видел существо совершенно нового вида, с которым тем всем в мире предстояло научиться жить.

— Прошло семнадцать секунд, — его голос прозвучал хрипло, но всё также чётко, пробиваясь сквозь звон в ушах. — С момента применения инъекции.

Семнадцать секунд. А для меня это была вечность. Целая небольшая жизнь в аду, слишком растянутая и с трудом пережитая.

Я поднялся. Движение вышло неестественно плавным, точным. Каждый мускул слушался с идеальной чёткостью. Мир вокруг всё ещё воспринимался мной чуть замедленным, как запись, воспроизводимая на замедленной скорости.

— Что чувствуешь? — спросил Президент.

Я сгрёб пальцами остатки своей окровавленной и обгоревшей рубашки, а после сдёрнул её с себя. Кожа под одеждой была чистой, без единого шрама, бледной и тёплой. Я сжал кулак, наблюдая, как под кожей вяло перекатываются очертания мышц, обладающих теперь силой, которую я даже не мог сразу оценить.

— Тишину… — ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим, исходящим откуда-то издалека, срывающимся. — Внутри… Тишина. И ясность. Я… Вижу всё… Слишком чётко… Слишком плавно и замедленно.

— Это и есть новая сила? Ускоренное восприятие? — сухо уточнил он.

— Часть… Или даже скорее побочный эффект от чего-то… Пока рано делать какие-то точные выводы. Думаю, теперь я могу…

Я протянул руку и поймал пушинку пепла, всё ещё медленно падавшую с потолка. В обычном времени это было бы мгновенным, почти невидимым движением. Для меня же оно было плавным, неторопливым действием.

— Увидеть пулю прямо в полёте. И, возможно, даже успеть подумать, что с ней делать.

Внезапно дверь тяжело выгнулась от грубого и резкого удара, выбившего кусок из деревянного полотна. Треск донёсся до меня растянутым, как будто стучали по железу, а не по дереву. Я кивнул Президенту.

— Войдите, — сказал он, и его голос, прозвучавший в нормальном темпе, резанул моё ухо своей резкостью.

Дверь, обугленную и потрескавшуюся, наконец-то выбили из креплений. На пороге стояли те самые «чёрные» в броне, их оружие было направлено не на меня, а на дверной проём, сканируя окружение на предмет угрозы. За ними маячили бледные лица генерала и главного психолога. Их глаза вылезали из орбит при виде разрушений.

— Всё в порядке, — холодно отрезал Президент, поднимаясь из кресла. Он спокойно отряхнул пыль с плеч. — Первый стабилен. Подготовьте для него всё необходимое. И найдите мне другую комнату. Эта больше не пригодна для... дел.

Он бросил на меня последний взгляд — не прощание, а скорее напоминание: не забудь о договоре, и вышел, чёрные тени бесшумно рассыпались вокруг него в боевой порядок.

Психолог осторожно переступил порог. Он посмотрел на меня, на разрушенную комнату, на мой обнажённый торс, осмотрел моё тело на предмет мутаций.

— Семьсот сорок первая, — тихо произнёс он, больше для себя, занося данные в планшет дрожащими пальцами. Выслушав мои короткие объяснения, он продолжил: — Реакция: сверхострая, визуально катастрофическая. Психическая стабильность: сохранена. Физические параметры… Требуют повторного замера. Первый, каковы субъективные ощущения?

Я обернулся к нему. Мир всё ещё был чуть замедлен. Я видел, как капелька пота медленно скатывается по его седому виску.

— Мир стал… тихим, — устало повторил я. — И слишком детальным. Это… Непривычно. И слишком нагружает сознание. Устал.

Но это была ложь. Не вся правда. Потому что кроме ясности и тишины, внутри зародилось что-то ещё… Что-то глубоко спрятанное, едва уловимое. Я отчётливо понимал, что ускорение разума происходит не просто так. Что-то случалось вначале… Скребло где-то на задворках сознания, но что именно это было, я пока понять не мог.

Вместе с остротой чувств пришло холодное, безэмоциональное знание. Знание того, что я действительно могу сделать то, о чём просил президент. Не просто справиться с задачей. А осуществить её. Стать живым курком. Первым магом, сравнимым с тактическим ядерным оружием.

И в этой леденящей ясности не было ни ужаса, ни гордости. Была только тяжесть. Тяжесть выбора, который уже сделан. Тяжесть силы, которая теперь требовала выхода. И странное, щемящее чувство — будто последние нити, связывающие меня с тем парнем, который когда-то ел торт в одиночестве в однушке, только что беззвучно лопнули. Я впервые так остро и холодно понимал, что я не человек. Не физически, а ментально. Даже в своих собственных мыслях я был ПЕРВЫМ МАГОМ, а не человеком с именем и фамилией. Плевать. Пусть так и будет.

Я устало постарался вернуть своё привычное восприятие и, с третьей попытки, мне удалось нащупать тонкую нить собственных чувств и вернуть времени его обычный темп.

Спустя час после визита президента я находился уже в другом кабинете, больше похожем на стерильный медицинский бокс, временно развёрнутый в подвале штабного здания. Воздух пах озоном и антисептиком, перебивая запах гари, въевшийся в мою кожу.

Вокруг меня суетились люди, но уже другого сорта. Не психологи и не учёные, а технари в серых комбинезонах без знаков различия. Они молча устанавливали на меня датчики — десятки тонких проводов, считывающих малейшие колебания пси-поля, температуру, плотность тканей. Каждый контакт отдавал неприятным холодком, прилипая к коже, но я терпеливо продолжал сидеть неподвижно, позволяя им работать.

Мой разум, всё ещё работающий на грани сверхвосприятия, обрабатывал информацию с чудовищной скоростью. Я слышал, как с тихим шипением до сих пор остывают расплавленные капли металла в развалинах комнаты этажом выше. Видел, как микропылинки танцуют в луче лампы, движимые дыханием техников. Чувствовал, как по проводам в стенах течёт ток, и мог мысленно проследить каждый контур.

И в этой гипер-ясности я наконец смог разобрать то странное ощущение, что осталось после инъекции. Как я и думал, это было не просто ускорение. Скорее это было «углубление». Мой разум не научился в прямом смысле этого слова «растягивать» время. Куда больше мои ощущения походили на то, словно бы раньше мой разум был ограничен пространством, предположим, в один кубический метр. А сейчас, после принятия препарата, он получил объём в два кубических метра, разом расширив свои возможности. Так что… Я не ускорял время, а просто начинал намного быстрее анализировать и соображать, что и создавало иллюзию остановившегося мгновения.