Маг, сдерживающий армии

Я выключил телевизор. В тишине бетонной коробки гулко отозвалось эхо последних слов: «…У нас есть план его применения».

Вот и твой пришёл черёд, «стратегический актив»… — мысленно усмехнулся я. Гордость за ловкость президента сменилась привычной, въедливой горечью. Он ведь даже не солгал. Он действительно нашёл для меня применение. Не самое почётное, но единственно верное с точки зрения государственной машины.

Спустя пару часов дверь в мои апартаменты открылась без стука. Вошли двое: генерал, от которого так и пахло уверенностью и прагматизмом, и улыбчивый чиновник, чьё лицо напоминало застывшую маску одобрения.

— Вы видели обращение? Общественный запрос удовлетворён. Теперь требуется действие, — вошедший генерал неловко откашлялся сразу после своей фразы. — Ситуация под Москвой критическая. Скоро армия объединённых государств пойдёт на прорыв, и сдержать её на данный момент нечем. Нам нужно остановить его. И сделать это ДЕМОНСТРАТИВНО. Показать им… И «нашим»… что нам есть чем ответить на любые угрозы. Вы нужны нашей родине.

Он протянул планшет с картой. Я взял его. Пальцы медленно скользнули по холодному стеклу, но не дрогнули. Я смотрел на тактические значки, горящие красным, а видел другое. Ту самую однушку на окраине. Праздничный торт. Глаза новобранцев в белых робах. Кухонный нож, так приветливо блестящий заточенным лезвием…

Что я мог тут сказать? Я устал… чёртовски блять устал…

Мысль пришла не яростной, а обречённой, как последний вздох. Пятнадцать лет я шёл по этому кругу. От пули к инъекции, от инъекции к бетонному блоку. А теперь — обратно, к пуле. Или к чему-то похуже.

А ведь… там меня ещё могут убить.

В этой фразе не было страха. Была лишь бледная, уродливая надежда, похожая на ядовитый гриб, проросший в руинах. Последний призрачный шанс.

Да и дело хорошее хоть сделаю перед смертью. Пусть у меня и нет близких, но… другим-то их терять зачем?

Я как никогда ясно увидел перед глазами тех мальчишек из подъезда. Но не их восторженные лица, а их возможные будущие похороны. Из-за какой-нибудь шальной пси-вспышки, порождённой подобным мне…

Чего уж тут? Помогу соотечественникам напоследок, а после уйду на покой от чьей-нибудь способности. А чем не финал? Вполне себе хорошее завершение моей и так затянувшейся истории.

Я поднял глаза на генерала. Взгляд был пустым, выгоревшим, остекленевшим. В нём не было ни патриотического жара, ни гнева, ни даже отчаяния. Лишь бездонная, копившаяся десятилетиями усталость и тихое, почти постыдное ожидание конца.

— Хорошо.

Я произнёс это слово тихо, но так чётко, что даже чиновник перестал улыбаться. Видимо, годы добровольного заключения сказались на мне сильнее, чем я сам мог предполагать.

— Я выйду.

Это было не героическое согласие. Это была капитуляция. Капитуляция перед системой, перед долгом, который я на себя взвалил, сам того не желая, и перед последней, отравленной надеждой.

Генерал кивнул, удовлетворённо. Чиновник снова расплылся в улыбке, но в его глазах мелькнуло облегчение. Они увидели то, что хотели: согласие солдата. Они не увидели в моих глазах единственную мысль, что придавала мне сил поднять своё бессмертное тело и пойти навстречу войне:

Сделаю своё последнее дело. И, может быть, на этот раз… На этот раз мне повезёт, и какой-нибудь европейский уродец, не ведая того, станет моим избавителем. Смертельным выстрелом, которого я жду вот уже сорок шесть лет.

Глава 2

Меня вывели из моих «апартаментов». Не то чтобы я оказывал сопротивление.

Дверь открылась не в привычный стерильный коридор лабораторного крыла, а в длинный, слабо освещённый туннель с серыми бетонными стенами, по которым тянулись толстые пучки кабелей и трубопроводов. Это были артерии комплекса, его внутренности, скрытые от посторонних глаз. По ним меня, вероятно, и должны были провести к месту назначения, минуя лишние глаза.

Конвой состоял из шести человек. Двое впереди, двое сзади, двое по бокам. Все в полной боевой экипировке, шлемы с затемнёнными визорами опущены, не давая рассмотреть лиц и направления взглядов. Стволы автоматов направлены в пол, пальцы лежат на спусковых скобках.

Напряжённые, как струны. Я буквально кожей чувствовал страх и настороженность, исходящие от их закрытых в броню фигур. Для них я был не человеком, а природным катаклизмом на двух ногах, который вот-вот может сорваться с цепи. В любой момент.

Разумеется, каждый здесь понимал: захоти я вырваться — меня не остановили бы ни только что разработанные автоматы с особыми обоймами, ни бетонные стены, ни наверняка заложенные где-то по пути пиротехнические заряды.

Напрасно нервничаете, ребята, — лениво подумал я. — Сегодня я вроде на вашей стороне. И даже без винтовки...

Даже спустя пятнадцать лет мысль о том, что моё тело стало самым надёжным оружием, оставалась непривычной... Глупой.

Следом за нами шли двое «цивильных» — главный психолог комплекса, сухопарый мужчина с лицом, изрезанным морщинами, и его молодая помощница, не отрывавшая от меня взгляда, наполненного смесью ужаса и научного любопытства. В руках она сжимала планшет, куда, я не сомневался, заносилось каждое моё движение, каждый вздох.

Эти люди мне были уже почти что родные. Столько лет вместе. Сколько чужих смертей мы уже пережили? Только вот... я в такие моменты был прикован к операционному столу, а они стояли за десятью сантиметрами бронированного стекла. Теперь же мы все вместе были по «ту» сторону. Эта мысль показалась мне до удивительного смешной, и я невольно хмыкнул, отчего бойцы вокруг отскочили к стенам и тут же вскинули дула.

— Показатели в норме, — тихо, но чётко произнесла Саша, будто докладывая о состоянии редкого экспериментального животного. Да, помощницу звали именно так, по-простому — Сашей. — Пси-активность на фоновом уровне. Эмоциональный фон… стабильно-подавленный. Продолжаем движение.

«Стабильно-подавленный», — мысленно усмехнулся я. Какой изящный эвфемизм для желания размазать самого себя по стенке.

Мы шли медленно. Никуда не спеша. Шаг. Ещё шаг. Ещё десяток шагов... Бетонный пол под ногами, прохладный воздух, пропахший озоном, металлом, лекарствами. И тишина, нарушаемая лишь мерным шагом солдат и тихим жужжанием экзоскелетов.

Вот мы миновали развилку. Направо уходил знакомый коридор, ведущий в медицинский блок. Где-то там когда-то начинался мой ад. Там, за этими дверями, пятнадцать лет назад мне вкололи первую сыворотку. Я на мгновение замедлил шаг, погрузившись в воспоминания.

Память, коварная сука, услужливо подкинула картинку. Не отчётливый образ, а скорее какофонию из ощущений: запах спирта и пота, яркий свет операционных ламп, десятки таких же потерянных глаз в белых робах и всепоглощающий, животный страх перед неизвестным, смешанный с надеждой. Тихой надеждой на конец...

И где они теперь? — промелькнуло в голове. — Все те первые девяносто девять ребят. Получили уже свой покой, а я пока барахтаюсь...

Психолог нервно кашлянул.

— Первый? Всё в порядке?

Я лишь кивнул, не удостоив его взглядом. Какое им дело до моих «воспоминаний»? Для них это — всего лишь архивные данные, помеченные грифом «Совершенно секретно». Не больше...

Мы молча пошли дальше. Мимо залов с гудящим оборудованием, мимо лифтов, уходящих на нижние, закрытые уровни, где, я знал, до сих пор шли эксперименты. Новые партии «добровольцев». Новые надежды и новые трупы. Маховик, раскрученный мной, уже нельзя было остановить. Человечество распробовало вкус новых возможностей и больше не остановится ни перед чем, чтобы насладиться им вдоволь.

Наконец впереди показалась массивная бронированная дверь бункера. Один из солдат что-то невнятно пробормотал в микрофон, раздался резкий щелчок, и створки с тихим шипением начали расходиться в стороны.

Первым, что ударило по мне, оказался запах...

Свежий запах весеннего леса.

После стерильного, тщательно очищенного воздуха комплекса он оглушил обоняние, даря лёгкую дезориентацию и головокружение. Пахло влажной землёй, талым снегом, выхлопом далёких машин и чем-то неуловимо живым, чего я не ощущал почти пятнадцать лет. Пахло миром. Настоящим, грязным, нелакированным, живым миром.

Я невольно замер на пороге, сделав глубокий вдох. Лёгкие, привыкшие к отфильтрованному воздуху, сопротивлялись этой свежести и влаге...

Облака в светлом небе разошлись в стороны, и солнечный свет затопил всё вокруг.

Не искусственный, мертвенно-белый свет неоновых ламп, к которому я так привык. А живой, тёплый, почти осязаемый свет солнца.

Он ударил по глазам, заставив зажмуриться. Резкая, приятная боль. Я замер у входа, впитывая забытые ощущения.

Я почувствовал свободу...

— Проблемы со зрением? — раздался голос одного из конвоиров через встроенный в шлем динамик. Безличный, лишённый эмоций, специально обработанный для сокрытия пола и возраста.

— Нет, — тихо ответил я, медленно открывая глаза. — Просто отвык.

Солдаты окружили меня плотным кольцом, но я видел, как один из них, украдкой, сбоку, то и дело посматривал вверх. На далёкое небо и солнечный диск.

И ты здесь не по своей воле, парень? — мелькнула усталая мысль. — Мечтаешь, наверное, о доме? О девушке?

Психологи, в свою очередь, всё так же неотрывно наблюдали за мной. Я чувствовал их взгляды, будто физические иглы, вонзающиеся в спину. Они ждали срыва, истерики, случайного проявления силы. Любой реакции, кроме той, что была.

А я просто стоял и дышал. И щурился от солнца. Плевал я на их ожидания и опасения. Впервые за долгие годы во мне не было ни отчаяния, ни страха. Лишь странное, оглушающее спокойствие и тихая, почти детская надежда.

А ведь там, на фронте… — подумал я, глядя в сторону далёкого грохота, который был слышен лишь мне. — Там сейчас далеко не так тихо и спокойно...

— Первый? Время, — голос психолога прозвучал сухо и напористо. Не приказ, но и не просьба. Констатация факта. Маховик государственной машины, ненадолго позволившей мне замереть, снова начинал вращаться.

Я медленно кивнул, не оборачиваясь, и сделал шаг вперёд. За ним — ещё один. Бетонный пол сменился утоптанной грунтовой дорогой. Мы были на закрытой территории, окружённой по периметру высоким забором с колючей проволокой и охранными вышками. Вдали виднелись ангары и административные здания того самого научного комплекса, что был моим домом и тюрьмой.

Именно к одному из таких невзрачных зданий нас и повели. Солдаты пошли чуть расслабленнее, но пальцы так и не оторвались от спусковых скоб. Саша что-то быстро записывала в планшет, её лицо было сосредоточено.

Войдя внутрь, я снова почувствовал знакомый запах — стерильности, моющих средств и страха. Но здесь он был другого свойства. Не отчаяния подопытных, а нервного пота чиновников и военных, ожидающих важного гостя. Нас провели по нескольким коридорам и втолкнули в просторную комнату, больше похожую на раздевалку спорткомплекса.

— Вам необходимо переодеться, — главный психолог указал на один из шкафчиков. — Форма подготовлена. У вас пятнадцать минут.

После этих слов они вышли, оставив меня одного. Но я не сомневался — за дверью стоит усиленный караул, а в помещении работают камеры и датчики. Вот только мне было всё равно. Хотят смотреть? Пусть смотрят. Я не из стеснительных. С такими мыслями я открыл указанный шкафчик.

На вешалке висела новая, пахнущая свежей тканью полевая форма офицера российской армии. Ни знаков различия, ни наград. Просто камуфляж. Рядом лежали берцы и прочее снаряжение. Я снял свой больничный комплект — простые штаны и рубашку — и стал облачаться в новую одежду. Ткань была грубой, непривычной телу. Последний раз я носил нечто подобное пятнадцать лет назад. Ощущение было странным, будто надеваешь на себя чужую кожу или, что скорее, костюм для роли, которую давно не играл.

Ровно через пятнадцать минут дверь открылась. На пороге стоял тот же генерал, что посещал меня в «апартаментах». Его взгляд быстро просканировал меня с ног до головы, и на лице на мгновение мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение.

— Отлично. Пройдемте за мной, нас уже ждут.

Сейчас его тон был уже совсем другим. Меньше осторожности, больше командных ноток. Теперь я был не подопытным, а солдатом. Пусть и невероятно ценным.

Мы вышли из здания с другой стороны. И вот тут меня ждало то, к чему я оказался совершенно не готов.

Ослепительная вспышка. Затем, без пауз, — ещё десяток. Треск фотокамер. Гул голосов.

Передо мной, отгороженная от площади лишь тонкой полосой ограждения и цепью военных полицейских, стояла толпа журналистов. Человек пятьдесят. Они орали, перебивая друг друга, стараясь перекричать гул вертолётов, круживших где-то в небе.

— Первый! Посмотрите сюда!

— Что вы чувствуете, отправляясь на фронт?

— Правда ли, что вы единственный, кто прошёл более одного курса препарата Х?

— Скажите хоть слово для прессы!

— Прокомментируйте слова президента!

Их глаза горели смесью азарта, страха и восторга. Они видели не человека, не солдата. Они видели легенду. Миф, воплощённый в плоти. Символ надежды, который им задёшево продало правительство.

Я замер, парализованный этой внезапной атакой. После лет тишины и изоляции этот шквал звуков и света был оглушительным. Моё сердце, привыкшее биться ровно и медленно, на мгновение заколотилось в груди с бешеной скоростью. Не от страха, а от чистой сенсорной перегрузки.

Генерал, стоявший рядом, уловил моё замешательство. Он шагнул вперёд, поднял руку, и журналисты на секунду притихли.

— Первый маг готов исполнить свой долг перед Родиной!— Его голос, поставленный и громкий, легко перекрыл последние выкрики. — У него уже есть своя боевая задача. Не мешайте.

Он обернулся ко мне и тихо, так, чтобы слышали только я и ближайшие охранники, произнёс:

— Соберитесь, Первый. Улыбнитесь. Пожмите мне руку.

Он протянул ладонь. Жест был театральным, рассчитанным на камеры. Я медленно поднял руку и взял его в свою. Мои пальцы, способные смять стальной прут, сомкнулись вокруг его ладони с предельной, почти хирургической аккуратностью. Я боялся повредить хрупкие человеческие кости.

Вспышки камер снова затрещали с удвоенной силой. Этот кадр — седой, суровый генерал и молодой, с каменным лицом «Первый маг» — будет на первых полосах всех государственных газет и в топе новостных лент ещё долго. Символ единства старой гвардии и новой мощи.

Затем ко мне подошёл другой человек — тот самый улыбчивый чиновник. Его рукопожатие вышло быстрым и нервным.

— Родина вас не забудет, солдат, —он пробормотал заученную фразу и поспешил скрыться у меня за спиной.

Забавно... Интересно, чем же я успел так его напугать?

Меня подвели к микрофонам. Я стоял, глядя в слепящие линзы объективов, в лица незнакомых людей, жаждущих от меня хоть чего-то. Какого-то напутствия. Подвига уже прямо сейчас, в словах.

Но я молчал. Все слова, все мысли застряли где-то глубоко внутри, похороненные под грузом последних лет и тысяч пар глаз, которые я видел перед тем, как они помутнели и окончательно опустели. Я никогда не мог и помыслить о том, что стану национальным героем... Да и какой вообще из меня герой? Скорее грёбаный мясник.

А потому я просто стоял, смотрел на вспышки фотокамер, слушал людской гомон и молчал.

Генерал, видя мой ступор, жестом дал понять, что церемония окончена. Солдаты образовали вокруг меня живой коридор, и группа сопровождения быстрым шагом повела нас к ожидавшему бронированному внедорожнику цвета хаки. Дверь открылась, я забрался внутрь на мягкое сиденье. Вслед за мной зашли генерал и психолог. Александра осталась в комплексе... Видеть этого старика в медицинском халате без сопровождения было жутковато и непривычно.

Дверь захлопнулась. Внезапно наступила тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом снаружи и ровным гудением двигателя. Толща брони и тонированные стёкла отсекли нас от внешнего мира. Шоу было окончено.

Тишина салона оказалась густой, почти физической и вязкой... Как после взрыва. В ушах всё ещё звенело от воплей репортёров, а сетчатка ныла яркими пятнами вспышек. Но это был не сенсорный шок от громкости — к грохоту артиллерийских обстрелов, через которые меня годами гоняли на испытаниях, можно было привыкнуть.

Это было иное.

Пятнадцать лет меня изучали как образец — пристально, холодно, но по протоколам. А сейчас на меня смотрели как на икону. Голодными, жадными, безумными глазами толпы, которая уже придумала мне биографию, мотивы и, наверняка, героический конец. Их коллективный восторг был страшнее прицельного взгляда снайпера. Он разъедал последние иллюзии, что я могу быть кем-то, кроме функции. Символа. Оружия.

Я закрыл глаза, пытаясь вернуться в привычную пустоту. Вернуть такую ненавистную, но тихую апатию... Но вместо неё возникали лица. Не репортёров. Тех первых девяносто девяти. Парней с такими же потерянными, как у меня, глазами в операционной. Мы не были друзьями — нас не подпускали друг к другу близко. Но мы были одним целым — стаей подопытных кроликов, обречённых на смерть ради чьего-то величия. И я, единственный выживший, стал тем семенем, из которого выросла эта война.

Машина плавно тронулась. Я сидел и смотрел в окно на мелькавшие деревья, на покидаемую территорию комплекса, на проносящиеся мимо патрули. Никто из сопровождающих не произнёс ни слова, пока мы не выехали на скоростное шоссе, взяв курс на запад, в сторону Москвы.

Генерал откашлялся, первым нарушая молчание.

— Ну что ж, —начал он, раскладывая на коленях складной планшет с электронной картой. — Теперь введём вас в курс дела. Реальная ситуация на линии фронта хуже, чем мы сообщали публично.

Он включил планшет. На карте ярко-алым пятном горел огромный участок к юго-западу от Москвы. Десятки треугольников, символизирующих вражеские дивизии, впивались в оборону наших войск.

— Основной удар группировки «Центр» приходится по...

Дальнейшая речь генерала слилась для меня в единый серый поток невнятного бубнежа, который я с превеликим удовольствием пропустил мимо ушей. Озвученные им названия посёлков и районов мало что мне говорили, а запоминать... просто не хотелось. Не сейчас.

Все эти названия — Кубинка, Можайск, Одинцово — были для меня просто точками на карте. Я не видел за ними городов, дорог, людей. Я видел лишь поле боя.

— Их тактика проста и эффективна, — продолжил генерал. — Они не берегут себя. Фронтальный прорыв на узком участке. Наши обычные части не могут им противостоять. Артиллерия и авиация наносят урон, но… этого недостаточно. Их магия слишком разнообразна. Один может создавать локальные землетрясения, другой — выжигать всё живое в радиусе километра плазмой, третий — просто неуязвимый кусок мяса, который идёт напролом, круша технику голыми руками.

Психолог, сидевший рядом, внимательно следил за моей реакцией. Я же не подавал никаких признаков. Я просто слушал, равнодушно впитывая интересную мне информацию.

— Ваша задача, — голос генерала стал жёстче, — не отбросить их. Ваша задача — уничтожить. Всю эту группировку. Демонстративно. Чтобы это увидели все. Чтобы у них опустились руки. За вашими действиями будет вестись видеосъёмка с квадрокоптеров — постарайтесь не задевать их своей силой.

Он перевёл дух и посмотрел на меня прямо.

— Вы — наш ответ. Вы — доказательство того, что их полусумасшедшие подражатели — всего лишь подобие настоящей силы. А вы — постоянная, стабильная и непоколебимая мощь. Вы должны показать им разницу. От этого напрямую зависит спокойствие гражданского населения.

Генерал, вот же чёртов ублюдок... Интересно, это психологи подсказали командованию мои больные точки и ещё не до конца атрофированную жажду справедливости? Хотя сам ведь знаю ответ. Точно подсказали. Дилетанты на таких постах редки, а в политике любые средства хороши.

Машина мчалась дальше по шоссе, обгоняя колонны военной техники, двигавшиеся в том же направлении. Я смотрел в окно на встречные грузовики с беженцами, на испуганные лица людей в салонах автомобилей. Они видели наш бронированный кортеж и, наверное, думали, что это какой-то важный генерал. Они и не подозревали, что здесь везут даже не человека, а оружие.

— Каковы ограничения? — наконец спросил я. Мой голос прозвучал тихо и хрипло после долгого молчания.

Генерал на мгновение смутился.

— Ограничения?

— На применение моих способностей, — уточнил я. — Есть ли запретные цели помимо дронов? Нужно ли беречь инфраструктуру? И... гражданских?

Генерал и психолог переглянулись. Казалось, они не ожидали такого вопроса.

— Первый, —мягко начал генерал, тщательно выбирая слова. — В приоритете — ликвидация угрозы. Вы должны остановить прорыв любой ценой. Остальное… второстепенно.

— Понятно, — я тихо кивнул.

«Любой ценой». Это означало — всё, полный и законченный кабздец. Это означало, что я могу не сдерживаться. Что могу стать хоть тем самым чудовищем, которым меня и считали. Судя по всему, объединённая армия Европы заставила чинуш и генералов неслабо напрячься, раз мне фактически выдали полный карт-бланш на уничтожение всего вокруг.

Я отвернулся к окну. Вдали, на горизонте, уже было видно зарево. Не от заката. От горящих пригородов.

Глава 3

Броневик резко затормозил. Нас по инерции дёрнуло вперёд, а после натянувшиеся ремни вдавили тела в ткань кресел. Спустя миг корпус машины с глухим лязгом встал как вкопанный. Двигатель, проработавший несколько часов в напряжённом рычании, наконец заглох, и в наступившей тишине оглушительно зазвучали другие шумы. Приглушённый, но непрекращающийся грохот далёкой артиллерии. Треск стрелкового оружия. Навязчивый гул беспилотников где-то высоко в небе.

Воздух, которым я вдохнул, едва выйдя из машины, был густым и тяжёлым. Он был пропитан гарью, пылью, едкой химией от разрывов снарядов и сладковато-приторным, тошнотворным запахом гнили. После стерильной чистоты комплекса и свежего воздуха у его ворот это было похоже на удар по лицу грязной тряпкой.

Меня быстро провели в низкое, полузаглублённое бетонное здание, над которым кое-как был наброшен маскировочный брезент. Внутри царил привычный хаос полевого штаба: гул голосов, треск раций, мерцание экранов на столах, заваленных электронными картами. Воздух был плотным от запаха пота, металла и крепкого табака.

Генерал, мой неизменный спутник, сразу же взял инициативу, выступив вперёд. Он чётко и резко выкрикнул пару рубленых команд, а после его увели в сторону большой тактической панели, где несколько офицеров с измождёнными лицами что-то устало обсуждали. Ко мне же подошёл полковник, чей китель был перепачкан грязью и бурыми разводами, а взгляд был острым и уставшим одновременно — без тени подобострастия или страха, которые я так часто видел в комплексе.

— Первый, — он кивнул мне, как равному, и ткнул пальцем в карту. — Слушайте внимательно.

— Ситуация — полное дерьмо. Противник вот здесь, — его палец упёрся в участок, испещрённый красными отметками, — вклинился в нашу оборону на семь километров по фронту. Давит массой. Их обычные части идут сразу за магами. Ваша цель — эпицентр. Вот этот участок.

Я смотрел на условные знаки, но видел не их. Я видел лишь картины крови, боли, разрухи... Предсмертных захлёбывающихся хрипов, которые когда-то прозвучали из-за меня. И теперь мне предстояло пополнить эту галерею собственной памяти.

— Задачу повторяю, — голос полковника был жёстким, безэмоциональным, не терпящим возражений. — Полное и демонстративное уничтожение вражеской группировки на данном участке. Никаких ограничений по применению способностей. Пресеките прорыв. Любой, лять, ценой.

«Любой ценой» — эта фраза уже словно преследовала меня, как назойливая мошкара. Слова генерала в машине, слова полковника... Это означало, что на пути к магам, этим ублюдочным порождениям научного прогресса, придётся пройти через сотни обычных солдат. Парней, которые так же не хотели оказаться здесь, как и я когда-то. Которых призвали, мобилизовали или они сами пошли, поверив в какую-то свою правду. У них есть лица, имена, семьи. Для меня убить человека было до жуткого легко, даже привычно, но... Предательский червячок человеколюбия и морали упорно грыз меня изнутри. Да, эти люди были врагами. Они пришли убивать, но... Мне было их жалко. Убивать их, простых людей, своими руками... Это было уже тяжело назвать работой. Это... тупая бойня. Несправедливая. Грязная.