Маг, сдерживающий армии

— Пей. Не брезгуй. Прости, ничего крепче предложить не могу — ты нам ещё нужен в твёрдом здравии.

Я взял флягу. Внутри оказался не вода или алкоголь, а крепкий, холодный чай с лимоном и сахаром. Я сделал несколько глотков, чувствуя, как сладкая прохлада разливается по измождённому телу. Это было до смешного приятно.

—Спасибо.

—Не за что, солдат, — генерал откинулся на спинку сиденья, доставая планшет. — Отчёт о выполнении боевой задачи уже изучал. Задача выполнена. Даже более чем. Молодец.

Он включил планшет. На экране замерцало видео — то самое, снятое с дронов. Я видел себя со стороны: золотая сфера щита, вспышки, чудовищный рывок, а затем... Пафосная нарезка из хаотичного града гильз, котелков и осколков. Кадры были смонтированы в динамичный ролик, залихватская драйвовая музыка заглушала естественные звуки боя, а закадровый голос пафосно вещал о «несокрушимой мощи первого мага», «неотвратимом возмездии врагу»...

Генерал щёлкнул, и видео сменилось прямой трансляцией с какой-то городской площади. Тысячи людей. Лица, искажённые не страхом, а детским восторгом. Они смотрели на огромный экран, где я разрывал землю и сминал магов. Кто-то плакал, кто-то обнимался, молодые парни с горящими глазами скандировали что-то, сжимая кулаки.

— Смотри, — генерал ткнул пальцем в экран. Его голос был лишён пафоса, он был простым, усталым, но удовлетворённым, как у старшего товарища, показывающего младшему результаты его трудов. — Видишь их? Вчера они паниковали, готовили сумки, чтобы бежать из города. А сегодня... Они снова верят. Они видят в тебе не очередного монстра. Они видят героя. Реальную, осязаемую защиту. После твоего выступления панические настроения в тылу упали почти на семьдесят процентов. Магазины снова открываются, люди возвращаются к работе. Ты дал им то, что не смогла дать ни одна наша победа за последний месяц — уверенность.

Он выключил планшет и посмотрел на меня прямо. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было ни лести, ни подобострастия.

— Я не буду тебе врать, сынок. Для верхов ты — стратегический актив. Удобная политическая фигура. Оружие. Для меня же... — он тяжело вздохнул, — для меня ты, в первую очередь, солдат. Измотанный, прошедший через такие круги ада, какие мне и не снились, но солдат. И я, как старший по званию, обязан о тебе позаботиться. Пусть даже моя работа и заключается в том, чтобы использовать тебя.

В его словах была горькая, солдатская правда. Он не приукрашивал и не лицемерил. Говорил всё прямо и чётко. В лицо. Он видел во мне не бога, не чудовище, а именно солдата. Пусть и сверхъестественно могущественного. И в этой простой, суровой логике была своя, странная забота.

—Понимаю, — тихо сказал я.

—Вот и славно, — генерал удовлетворённо кивнул. — Теперь слушай внимательно, что тебе предстоит. У здания штаба тебя будет ждать... пресса.

Я невольно поморщился. Воспоминания о первой встрече с журналистами, об этих слепящих вспышках и жадных до сенсаций лицах, были свежи и неприятны.

—Не пугайся, — генерал, кажется, уловил мою реакцию. — Никаких интервью от тебя не требуют. Наоборот. Молчание — твой лучший союзник. Оно создаёт образ. Образ сурового, немногословного защитника. Героя, который снизошёл до смертных, чтобы совершить подвиг, но не собирается тратить время на пустые слова. Твоё дело — делать, а не говорить. Это куда сильнее воздействует на умы, чем любые пафосные речи.

Он помолчал, давая мне это осознать.

—Но, — продолжил он после паузы, — посветить лицом тебе придётся. Выйти, постоять, дать им сделать пару кадров. Позволь им увидеть своего защитника. Уставшего, но несломленного. Это важно. Народ должен увидеть своего героя. Хотя бы на минуту.

Броневик резко затормозил, подъехав к центральному входу штабного здания. Генерал положил руку на моё плечо. Жест был твёрдым, отцовским. За дверью бронемашины стал слышен нарастающий гул толпы.

— Готов? — спросил генерал.

Я молча кивнул.

Дверь открылась. И снова — ослепительная стена вспышек. Рёв толпы, крики репортёров. Но на этот раз это был не тот, жадный до сенсаций гул, а нечто иное. В нём слышались надежда, облегчение, почти религиозный восторг.

«ПЕРВЫЙ! СМОТРИТЕ СЮДА!»

«СПАСИБО!»

«ДАЙТЕ БОГ ВАМ ЗДОРОВЬЯ!»

«МЫ С ВАМИ,ПЕРВЫЙ!»

Пройдя по утоптанному плацу, я поднялся на небольшую, специально сооружённую площадку. Не улыбался. Не махал рукой. Просто стоял. Смотрел поверх голов, вдаль, на багровое зарево, всё ещё висевшее над горизонтом. Я позволил им увидеть моё лицо. Лицо, на котором была написана не гордая отвага, а суровая усталость, какое-то приземлённое мужество, наверное. И, кажется, это сработало. Крики стали тише, сменившись более уважительными возгласами. Вспышки камер теперь не слепили, а будто бы освещали, выделяли мою фигуру из окружающего пространства...

Я простоял так, как и договаривались, минуту. А потом, не говоря ни слова, развернулся и в сопровождении спецгруппы ушёл внутрь полевого штаба. Дверь за моей спиной захлопнулась, и оглушительный шум сменился тишиной пустого коридора.

Генерал, шедший рядом, одобрительно хмыкнул.

—Отлично. Даже почти идеально. Молчание сказало им больше, чем тысяча слов. Теперь иди. Пётр Алексеевич тебя уже ждёт.

И вправду, на очередном повороте коридора меня встречал пожилой психолог из комплекса. Его молодая помощница Саша с планшетом стояла чуть поодаль. Выражение его лица было как всегда привычно-бесстрастным, но в глазах я прочитал лёгкое, профессиональное удовлетворение. Его главный подопечный вернулся живым, стабильным и даже выполнил боевую задачу. Для него это был бесценный результат.

— Первый, пройдёмте, — голос старика был как всегда ровный, располагающий и приятный. — Необходимо провести ваш осмотр.

Я молча последовал за ним в очередной кабинет. Пахло бумагой и табаком...

—Присаживайтесь, — психолог мягко указал на одно из кожаных кресел, удобно расположившихся вокруг круглого стола в центре комнаты.

Я устало сел, позволяя уставшему телу расслабиться. Кресло было мягким, приятно-прохладным, удобным...

—Как вы себя чувствуете? — стандартный, протокольный вопрос.

Главный психолог уже доставал свой планшет, готовясь заносить наблюдения.

—Устал, — честно ответил я.

—Физически или морально?

—И так, и так. Но морально — больше.

Пожилой мужчина молча кивнул, неспеша делая пометки в своём блокноте.

—Опишите ваше состояние после применения сил. Были ли головные боли, головокружение, слуховые или зрительные галлюцинации? Что-то необычное?

—Головная боль. Сильная. После того, как пришлось блокировать массовую атаку телекинетика. Из носа и ушей шла кровь. Зрение на несколько секунд помутнело.

—Время восстановления? — глубокие глаза загорелись профессиональным интересом.

—Секунды. Не больше.

—Хм... Интересно, — он сделал новую пометку. — Теперь перейдём к эмоциональной составляющей. Опишите ваши чувства во время боя. В момент убийства вражеских магов.

Я закрыл глаза. Передо мной снова встали образы: горящий огневик, щитовик, раздавленный в разломе, телекинетик с глазами, полными детской обиды...

—Никаких особых чувств не было. Только... отстранённость, наверное. И злость. На последнего, который попытался ударить по нашим окопам.

—Злость? Интересно... А после боя? Что вы чувствовали, когда вернулись к нашим позициям?

Я открыл глаза и посмотрел на него. Он был похож на хирурга, вскрывающего труп.

—Облегчение. Я... защитил их. Тех парней. Наконец-то сделал что-то хорошее. Не убил, а именно защитил.

Психолог снова что-то записал, его лицо оставалось расслабленным. Я всегда поражался тому, как этот мужчина одним своим присутствием погружает собеседника в расслабляющий транс... С ним всегда чувствуешь спокойствие... Хочется ему открываться... Безумно опасный старичок с добрыми и мудрыми глазами.

—Вы осознаёте, что уничтожили трёх человек?

—Я уничтожил три угрозы. Они уже не были людьми. Они были оружием. Как и я.

—Но вы же называете других магов «несчастными». В ваших мыслях, которые мы зафиксировали ранее, вы выражали сожаление.

Я устало вздохнул. Эта игра в кошки-мышки мне давно надоела.

—Я испытываю сожаление к тому, кем они были. К тем людям, которых сломали и превратили в... ЭТО. К тому, что с ними сделали. Но к тому, во что они превратились на поле боя, сожаления нет. Только необходимость их устранения.

Психолог кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

—Хорошо. Рациональная, обоснованная позиция. Отсутствие неконтролируемой агрессии, равно как и разрушительного чувства вины. Пси-стабильность на высоком уровне. Последний вопрос, Первый.

Он отложил планшет и посмотрел на меня пристально.

—Как ваше изначальное желание... Оно всё ещё присутствует? Или...

Я замер. Этот вопрос ударил в самую суть... Я думал о воронке, о взрыве, о том, как летел вниз с надеждой на конец. А потом думал о лицах солдат в блиндаже. Об их молчаливой благодарности. О гречневой каше. О странном, почти отеческом жесте генерала.

—Оно... притупилось... — наконец выдавил я. — Сегодня... Сегодня я впервые за долгие годы не хотел умирать. Пока шёл бой. Пока знал, что от меня зависят их жизни...

Психолог продолжал внимательно смотреть на меня, словно сканируя.

—Но теперь, когда бой окончен, оно вернулось?

Я медленно кивнул, глядя в пол.

—Да. Вернулось. Но… не с той же силой. Оно теперь смешано с чем-то ещё. С чем-то, чего я не могу сейчас объяснить.

Психолог сделал последнюю, размашистую пометку в планшете и отложил его.

—Обследование завершено, молодой человек. Ваше психическое состояние стабильно. Деградации рассудка не наблюдаю. Даже напротив, я вижу отчётливую положительную динамику — появление новых про-социальных эмоциональных связей и ослабление суицидальных тенденций в контексте выполнения защитной функции. Поздравляю вас. Вы не только с честью выполнили свою задачу, но и сделали большой шаг вперёд.

Он сказал это без тени фальши или подобострастия. Он всегда так умело и... как-то по-родному и уважительно подбирает слова, что его похвала кажется особенно веской и тёплой...

Глава 6

Психолог снова кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, помимо профессионального удовлетворения, — лёгкая, почти отеческая теплота, которую он редко позволял себе демонстрировать.

— Я рад это видеть. Любой прогресс, даже самый скромный, — это победа.

Он отложил планшет, встал и, к моему удивлению, протянул мне руку через стол.

Я на секунду замер, глядя на его сухую, исчерченную прожилками руку. Жест был настолько простым, человеческим и лишённым того оттенка опаски или подобострастия, к которым я привык, что вызвал короткое замыкание в мозгу. Затем я медленно поднял свою ладонь и аккуратно ответил на рукопожатие.

— Спасибо за вашу работу сегодня, Первый. И за вашу честность.

Он отпустил мою руку и, сделав паузу, мягко добавил:

— И, если позволите небольшое личное замечание… я горд вами. И как специалист, и как человек.

В его словах не было слышно фальши. Этот старик, знавший меня, возможно, лучше, чем даже я сам, видел все трещины и тёмные пещеры моего рассудка и умело этим пользовался. Это было одновременно и лестно, и до жуткости цинично. Он мастерски играл на той самой, едва зародившейся во мне потребности в одобрении, в простом человеческом «спасибо». И он знал, что я понимаю это. Знал, что я знаю это.

— Теперь… — он снова стал деловитым. — Прошу вас остаться. К вам нанесёт визит… высшее руководство. Речь пойдёт о вашем дальнейшем благополучии и, разумеется, деятельности. Думаю, вы понимаете, что успешный дебют на фронте не останется без внимания.

«Высшее руководство». Не командование, не генералы… Выходит, политики. Те самые, что вечно прятались за спиной президента и его блестящим образом. Цирк с конями начинался…

— Понял, — я кивнул, всеми силами стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ничего, кроме усталого согласия. — Буду ждать.

— Отлично. Александра составит вам компанию.

Он кивнул в сторону Саши, которая всё это время молча стояла у стены, уткнувшись в свой планшет.

— На случай, если… потребуется оперативный мониторинг.

На случай, если у бесценного актива внезапно поедет крыша от предстоящей встречи с большими шишками, — мысленно перевёл я. Чистая формальность, конечно. Если у меня «поедет крыша», ни одной Саше с её планшетом меня не удержать. Но ритуал есть ритуал. И самообман, что всё под контролем, у высшего руководства должен оставаться.

Психолог ещё раз напоследок коротко кивнул на прощание и вышел, мягко закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

Комната погрузилась в молчание, нарушаемое лишь тихим гудением блоков питания на столе и моим собственным дыханием. Саша, не поднимая глаз, переместилась в кресло в углу, продолжая что-то печатать. Я отчётливо чувствовал её взгляд на себе, даже когда она, казалось бы, увлечённо смотрела в монитор… Мне бы такие навыки, да боюсь, косоглазие заработаю…

Но сейчас мне нужно было осмотреться, побродить, привести мысли в порядок. Начал я, разумеется, с первого пункта: осмотра комнаты. Это был не личный кабинет, а временное пристанище внутри обычной квартиры, реквизированной под нужды штаба. Следы прежних хозяев ещё угадывались: пыльное пятно на стене от снятой картины, потёртый серый ковёр, стандартная мебель из светлого дерева.

Пока я ходил, в голове, словно на закольцованной плёнке, прокручивались события этого дня. Воспоминания появлялись обрывками, вспышками.

Тот самый огневик. Уже даже не человек, а живой, страдающий и стонущий костёр. Его глаза… Нет, не глаза, а пустые, дымящиеся впадины глазниц… И запах — палёного мяса и волос. Я не чувствовал триумфа, когда моя рука легко прошла сквозь его глотку. Только ледяное, знакомое отвращение. Отвращение к тому, чем он стал. И к тому, что сделал я. Когда-то это был обычный и, судя по всему, худощавый мужчина… Сомневаюсь, что в его мечты входило стать живым и сгорающим заживо куском мяса… Даже жалко его. Не заслуживают люди такой участи.

Дальше память услужливо подкинула лица солдат в блиндаже… Те мальчишки с восторгом и ужасом в глазах… И Марков. Лейтенант, который смотрел на меня не как на оружие, а как на солдата, товарища. Его усталое «спасибо» весило для меня больше, чем все благодарности генералов и чиновников вместе взятых. Это была простая, мужская правда, без подтекста и политики. Он видел результат, а не героический символ.

Генерал… Седая, грубая акула в мундире. Но он не юлил. Не лебезил. Говорил прямо, по-солдатски. «Для верхов ты — стратегический актив… для меня — солдат». Да, конечно, это был тонкий расчёт. Кто-то из психологов, наверняка этот самый старик, дал справку, что-то вроде: «Субъект негативно реагирует на ложь и подобострастие, ценит прямолинейность и воспринимает её как знак уважения». А потому они прислали мне именно этого старого волка, чтобы он своим простым, грубоватым тоном завоевал моё доверие. И, чёрт побери, это сработало! Я знал, что мной манипулируют, видел все ниточки, но… даже так я ему поверил. Мне хотелось ему верить. Потому что в его манипуляции была своя, солдатская честность. Он использовал правду как инструмент, и это было гениально и отвратительно одновременно.

Мой неспешный круг по кабинету привёл меня к небольшому шкафу, забитому книгами. Видимо, прежний владелец был любителем чтения. Классика. Учебники. И на отдельной полке — художественная литература. Достоевский. «Преступление и наказание». Булгаков. «Мастер и Маргарита». Замятин. «Мы». Оруэлл. «1984». Хороший набор для интеллигента… Интересно, это его личная библиотека или просто декорация, часть атмосферы?

Я потянулся к корешку с числом «1984», но мои пальцы остановились на другой книге, стоявшей рядом. Скромный томик в тёмно-синей обложке. «Народные русские сказки». Издание аж прошлого века… Неожиданно. Я бережно снял книгу с полки. Бумага была пожелтевшей, пахла пылью и временем. Я машинально открыл её на случайной странице. «Иван-царевич и Серый Волк».

Циничная усмешка сама собой сорвалась с губ. Иван-дурак, которому волк помогает добыть диковинки, а в итоге и царство в придачу. Вот уж точно народный герой. А я кто? Первый маг. Символ новой эпохи. Новый былинный богатырь, от взмаха руки которого враги обращаются в прах. Из меня ведь по сути вылепили ту же самую сказку… Только в роли Серого Волка, приносящего победу, у меня выступает магия, подаренная сотнями смертельных инъекций и пятнадцатью годами в бетонной коробке.

Я аккуратно вернул книгу на полку и, наконец, опустился в кресло. Оно было таким удобным… успокаивающим…

Мысли возвращались к генералу и его планшету. К тем кадрам. К ликующим толпам на площадях. Они смотрели на меня и видели не чудовище, не палача, а защитника. Спасителя. Государственная пропаганда, как всегда, работала безупречно. Они взяли кровавую бойню, смонтировали из неё эпичный блокбастер с пафосной музыкой и выдали населению. А народ, напуганный, отчаявшийся, с радостью ухватился за подсунутый образ. Им нужен был сильный, непобедимый герой. И они его получили.

И теперь политики, эти «высокие гости», придут ко мне. Они будут жать мне руку, смотреть в глаза, говорить о «судьбе Отечества» и «воле народа». Они будут старательно раскачивать новый тренд по полной. Моё лицо будет на плакатах, моё имя зазвучит в лозунгах. Из меня выжмут всю возможную политическую и пропагандистскую пользу. Я стану иконой. Живым знаменем, под которым они поведут людей на новые жертвы.

А что будет, когда образ начнёт трещать? Когда появятся первые неудачи? Или когда я, не дай бог, откажусь выполнять какой-нибудь их приказ? Логично было бы предположить, что они уже выращивают в своих лабораториях нового «Первого». Более управляемого. Более сговорчивого. Или ищут способ всё-таки сломать мой разум…

Я мысленно перебрал всё, что знал о магах и новых разработках. Нет… Вероятность появления нового чудовища в ближайшей перспективе была крайне мала. Семьсот с лишним инъекций. Пятнадцать лет отбора. Уникальное стечение мутаций, приведшее к стабильности, а не к безумию. Они не смогут повторить это быстро. Все их нынешние «стабильные» маги — это лишь мои бледные тени, продукты моей крови и генома, способные выдержать лишь один курс препарата. Я же — уникальный экземпляр. Незаменимый. Пока что. Разрыв слишком велик, и быстро нагнать его не получится.

А раз так, со мной будут пытаться договариваться. Искать рычаги давления, конечно, не перестанут, но в основе всегда будут лежать договорённости и диалог. Торг.

И если это торг… значит, у меня есть своя позиция… Свои условия. Свои, как это ни парадоксально, желания.

Мысль оформилась внезапно, кристально чётко, вызвав новую, кривую усмешку.

Они хотят, чтобы я был их оружием? Их символом? Хорошо. Но за это они заплатят. И цена за это пусть будет… своеобразной.

Я снова посмотрел на стеллаж с книгами, мысленно вернувшись к тому, с чего начал этот день, к тому, что привело меня в эту комнату, на эту войну. К своему единственному, самому заветному, самому отчаянному желанию, теперь откладывающемуся на неопределённый срок.

Они ведь боятся, что я стану слишком сильным? Что превращусь в неуправляемого лже-бога? А что, если я сам этого захочу? Что, если моя цена — продолжение экспериментов? Новая доза. Ещё одна. И ещё… Прямо здесь, на фронте. Без их стерильных лабораторий и бронированных столов.

Ведь каждая новая инъекция — это сила. Шаг к тому, чтобы стать чем-то настолько могущественным, что никакие генералы и политики уже не смогут мной вертеть… Тогда я смогу навязывать свои собственные условия… хоть целому миру…

Да, они будут пытаться мной управлять. Но я могу заставить их платить за это самую высокую для них цену — рисковать своим главным активом, подпитывая его силу, которая, возможно, однажды обратится против них самих. Ирония заключалась в том, что они, скорее всего, согласятся. Потому что им позарез нужны победы. А я, принимая препарат, вежливо соглашусь стать гарантией этих побед.

В углу комнаты Саша что-то нажала на своём планшете. Тихий щелчок прозвучал как выстрел в тишине…

Ну что же… Готовьте ваш шприц, господа, — злорадно подумал я, глядя на дверь, за которой вот-вот должны были появиться «высокие гости». — Герой затребует продолжения банкета…

Несмотря на всё моё ожидание, щелчок замка прозвучал не как предвестие чьего-то прихода, а как сигнал тревоги. Ровный, механический звук, после которого дверь в кабинет не просто открылась, а была плавно, но стремительно отброшена внутрь.

И в эту секунду моё спокойное, почти расслабленное состояние разбилось вдребезги.

В проёме, заполнив его собой, стояли они. Не щеголеватые адъютанты в парадной форме и не дорогие костюмы с пустыми глазами, охочими до денег. В кабинет вошла группа из четырёх человек, облачённых в матово-чёрную тактическую броню последнего поколения. Броня, полностью лишённая каких-либо бликов, казалось, поглощала сам свет. Шлемы с затемнёнными забралами, полностью скрывающие лица, делали их безликими исполнителями. В их руках — не привычные АК, а странные, угловатые автоматы, чьи линии и дульные срезы кричали о чудовищной цене и крайне узкой специализации… Те самые «маго-киллеры», штучные экземпляры, о которых я слышал лишь краем уха. Оружие, специально разработанное, чтобы пробивать такие пси-щиты, как мой, на ранних стадиях. Сейчас они были бесполезны против меня, но сам факт их появления был красноречивее любых слов…

Но это было лишь обрамление. Главной была фигура, что вошла следом, в разрыв, созданный этими чёрными фигурами.

Президент.

Иван Сергеевич. Тот самый, чей голос несколько часов назад лился с экранов, успокаивая миллионы. Тот, чьи портреты висели в каждом госучреждении. Но сейчас он был не просто интеллигентным политиком, а чем-то иным.

Он был в тёмном, почти чёрном, безупречно сидящем на нём костюме без галстука. И это отсутствие галстука, эта кажущаяся неформальность, делала его лишь опаснее. Он не казался статным — он был монолитным. Широкие плечи, прямая, как натянутая струна, спина, осанка, в которой читались годы настоящей выучки. Его лицо, обычно несущее на себе маску государственной скорби или уверенности, сейчас было очищено от всего лишнего. Оно было усталым. Глубокие морщины у глаз и рта казались высеченными резцом. Но в этой усталости не было слабости. Была холодная, почти ледяная концентрация. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по комнате, на долю секунды задержался на Саше, застывшей у стены с побелевшим от шока лицом, и затем, не останавливаясь, замер на мне.

Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло и сжалось. Это была не просто неожиданность. Это было землетрясение на карте моих ожиданий. Я готовился к торгу с чиновниками, к игре в кошки-мышки с политиками. Я уже строил планы, как буду диктовать свои условия кардиналам из администрации. И вот вместо них передо мной стоял главный политик всей страны. Вершина пирамиды. Тот, кто принимает решения, от которых зависит всё.

Я даже не попытался встать. Какая-то часть моего мозга, не занятая обработкой этого шока, просто отказалась выполнять этот бессмысленный ритуал. Что я ему докажу? Своё уважение? Он пришёл ко мне. В мой «кабинет». Это был его жест, и его правила.

Пока я сидел, парализованный этим визитом, чёрные тени его охраны пришли в движение. Быстро, беззвучно, с убийственной эффективностью двое мгновенно прочесали комнату, их шлемы с лёгким жужжанием сервоприводов поворачивались, сканируя пространство в спектрах, невидимых глазу. Один заглянул в соседнюю комнату, другой проверил гардероб. Их движения были отточены до автоматизма, до состояния рефлекса. Они не просто искали угрозы — они демилитаризировали пространство, превращая его в стерильную зону вокруг своего подопечного.

Президент не смотрел на них. Его взгляд, холодный, уставший и словно бы всевидящий, был прикован ко мне. Он прошёл через комнату и остановился прямо передо мной, так, что мне пришлось закинуть голову, чтобы встретить его глаза. Он смотрел на меня сверху вниз. Молча. Давление этой тишины было почти осязаемым… физическим.