«Восточный ветер. Тени империй»

Именно в этот момент, когда блаженная истома достигла своего пика, дверь его кабинета чуть приоткрылась. Негромкий стук в дверь, на который Ивашов даже не успел отреагировать, и в проёме показалась женская фигура.

Она была прекрасна. Это был не тот вызывающий блеск полусвета, который можно купить за деньги, и не вульгарная броскость модных кокоток. В ней чувствовалась та самая истинная порода, которую не вытравить ни временем, ни обстоятельствами: наследница хорошего рода, привыкшая с детства к тому, что мир лежит у её ног.

Ивашов приподнялся было из кресла, но женщина жестом остановила его, шагнув в кабинет.

— Прошу простить мою смелость, — произнесла она низким, с лёгкой хрипотцой голосом, который мгновенно приковал внимание. — Я увидела вас из зала и не смогла удержаться. Мы ведь с вами, кажется, знакомы по дому баронессы Вейс? Вы были там в начале осени, когда устраивали благотворительный вечер для обездоленных. Я тогда сидела рядом с хозяйкой, в третьем ряду… Простите, если ошибаюсь.

Ивашов на секунду задержал взгляд на её лице, пытаясь поймать ускользающее воспоминание. Голова была приятно затуманена, но не настолько, чтобы потерять светскую хватку.

— Возможно, сударыня, — ответил он, чуть наклонив голову и жестом приглашая её присесть. — Признаться, вечер был хлопотный, многое смешалось в памяти. Но если мы встречались, я искренне рад возобновить знакомство.

Она улыбнулась, будто именно такой ответ и ожидала, и села напротив, не снимая перчаток. Движения её были неторопливыми, выверенными, без суеты.

— Благодарю. Вы позволите присоединиться к вам на несколько минут? Я ужинала в зале, но там сегодня так шумно, а мне хотелось тишины. А ваш кабинет показался таким уютным…

Ивашов снова кивнул, на этот раз уже с явным удовольствием. В её присутствии не было ничего угрожающего; напротив, она словно добавляла этому вечеру ещё один оттенок аристократической непринуждённости, которой ему самому порой не хватало.

— Возможно, мы действительно пересекались на каком-то приёме. Но, признаюсь, я не помню вас, и это моя огромная потеря, моё упущение.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла свести с ума любого мужчину, но не была вульгарной. В ней чувствовались ирония и одновременно искреннее любопытство.

— О, не стоит извиняться, подполковник. На таких мероприятиях людей так много, что запомнить всех просто невозможно. — Она сделала паузу, чуть склонив голову, и в свете лампы её янтарные глаза блеснули. — Меня зовут Софья Михайловна Леонтьева. Моя фамилия вряд ли вам что-то скажет, но я знаю некоторых ваших сослуживцев.

Ивашов, всё ещё под впечатлением от её появления, пригласил её сесть, чувствуя, как его настроение стремительно поднимается на новую высоту. Он сам предложил ей выпить с ним бокал шабли, и она согласилась с той лёгкой, едва заметной снисходительностью, которая так привлекательна в женщинах высшего света.

Они разговорились. Беседа лилась легко и естественно. Софья Михайловна оказалась удивительно образованной: она говорила о театре, о последней премьере в Мариинском, цитировала французских поэтов, которые были в моде, и с удивительной осведомлённостью обсуждала политическую обстановку. Ивашов, разгорячённый выпитым и её присутствием, с каждым словом всё сильнее поддавался её обаянию. Она умела слушать, умела переводить разговор на темы, интересные именно ему, и делала это так незаметно, что подполковник и не замечал, как она мягко, но настойчиво выведывает детали его жизни.

— Как вам удаётся сочетать службу с такими изысканными вечерами? — спросила она, наклоняясь чуть ближе. — Ваши сослуживцы, наверное, завидуют вашей свободе и вкусу.

Ивашов усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. От выпитого и от неожиданного внимания красивой женщины его обычно сдержанный ум начал пьянеть сильнее, чем от водки. Он чувствовал себя героем, триумфатором, которому сегодня было позволено всё.

— Мои сослуживцы, — сказал он с лёгкой бравадой, — слишком заняты своими бумажками. А я, знаете, Софья Михайловна, умею наслаждаться жизнью. И сейчас, например, я наслаждаюсь вашей компанией, которая, как мне кажется, … — Он на минуту замешкался, подбирая слова — вы ведь не случайно оказалась в моём кабинете?

Она не смутилась, не отвела глаз. Напротив, в её взгляде появилась та самая искра, которая способна свести мужчину с ума.

— Вы очень проницательны, подполковник, — тихо сказала она. — Действительно, не случайно.

Они выпили ещё по бокалу. Разговор стал более интимным, более личным. Софья Михайловна рассказывала о своей жизни — легко, с долей самоиронии, — о том, как скучно бывает в свете, как трудно найти собеседника, с которым можно говорить по душам. Ивашов слушал, и в его воображении уже разыгрывались картины, одна другой краше. Давно, очень давно у него не было женщины, не было такой, которая могла бы разделить его триумф. Последние полгода, после отъезда жены, он жил как аскет, и теперь, под действием алкоголя и переизбытка чувств, его давно дремавшие инстинкты проснулись с удвоенной силой.

— Вы знаете, — сказал он, подаваясь вперёд и понижая голос, — мне кажется, что мы слишком хорошо провели время, чтобы так просто расставаться. У меня есть отличное вино дома. Настоящее коллекционное бургундское, которое я берёг для особого случая. Может быть, вы составите мне компанию и продолжим нашу беседу в более… уютной обстановке?

Она задумалась на мгновение, и Ивашов испугался, что она откажется. Но вместо этого она подняла на него свои янтарные глаза и произнесла:

— Уютная обстановка — это как раз то, чего мне не хватает в этом шумном городе. Но, подполковник, вы должны понимать: я не из тех женщин, которые соглашаются на случайные приглашения. У нас с вами была прекрасная беседа, и я бы хотела продолжить её без лишних... неловкостей.

— Никаких неловкостей, — поспешно заверил он, уже представляя, как везёт её на извозчике к себе. — Только хорошее вино и интересный разговор. Я клянусь вам честью офицера.

Она улыбнулась — той улыбкой, которую он готов был запомнить навсегда, — и кивнула.

— Что ж, подполковник, я принимаю ваше приглашение. Но только при условии, что вы позволите мне самой выбрать момент, когда наша беседа закончится.

— Разумеется, — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Разумеется.

Глава 11. Бургундское и вересковый мёд

Декабрьская ночь обрушилась на них ледяным ветром, едва они вышли из тёплого вестибюля «Кюба». Ивашов, чувствуя приятное головокружение от выпитого и близости прекрасной женщины, помог Софье Михайловне устроиться в санях, нанятых у подъезда. Извозчик, кутаясь в армяк, хлестнул вожжами, и сани, мягко скользя по накатанному снегу, понеслись по ночному Петербургу.

Внутри было темно и холодно, но Ивашов почти не замечал мороза. Он сидел слишком близко к своей спутнице, вдыхая тонкий аромат её духов, смешанный с запахом морозного воздуха. Его рука, действуя почти инстинктивно, легла на её ладонь. Она не отстранилась, но и не ответила на его прикосновение, лишь слегка усмехнулась в темноте.

Ивашов буквально горел от вожделения. Алкоголь, расслабление, долгие месяцы одиночества и эта невероятная женщина, сидящая рядом, — всё смешалось в его сознании в единый пьяный порыв. Он попытался привлечь её к себе, обнять за талию, но она мягко, но настойчиво отстранилась, положив ладонь ему на грудь.

— Не торопитесь, подполковник, — прошептала она, и в её голосе послышалась насмешливая нотка. — Мы ведь почти приехали, да?

Он ещё сильнее распалился от этого короткого сопротивления. Отказ только подстёгивал его желание, делая его более острым и нетерпеливым. Он смотрел на её профиль, который угадывался в тусклом свете уличных фонарей, и уже не мог думать ни о чём другом.

Наконец пролётка остановилась у дома подполковника. Ивашов расплатился с извозчиком, помогая своей гостье выбраться из саней, и, слегка пошатываясь, повёл её к парадной. Ступени были скользкими, и он поддерживал её под локоть, наслаждаясь этим коротким прикосновением.

В квартире, едва закрыв за собой дверь и задвинув цепочку, Ивашов потерял всякое терпение. Он резко развернул Софью Михайловну к себе, прижал к стене в тёмной прихожей и, не спрашивая позволения, впился в её губы. Поцелуй был грубым, почти животным, и пахло от Ивашова табаком и шабли.

Она рассмеялась — тихо, но с той особенной, чуть насмешливой интонацией, которая могла бы отрезвить любого, но только не Ивашова в его состоянии. Она упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула, но не сильно, а так, чтобы он чувствовал: сопротивление — игра.

— Ну-ну, Константин... Костя, — прошептала она, переходя на «ты» с той лёгкостью, которая свойственна женщинам, привыкшим повелевать. — Не горячитесь. Всему своё время. Где же ваше знаменитое бургундское, которое вы берегли для особого случая? По-моему, этот случай настал.

Она мягко, но настойчиво отстранилась, и Ивашов, опомнившись, отступил на шаг. Его дыхание было тяжелым, но слова гостьи подействовали на него как холодный душ. Он почувствовал себя мальчишкой, у которого отняли игрушку в самый интересный момент. Но в этом, в этой игре, было что-то невероятно притягательное.

— Да, да, конечно, — пробормотал он, проводя рукой по волосам. — Бургундское. Идёмте в гостиную.

Он провёл её через тёмную прихожую в гостиную — небольшую, но уютную комнату, где мягкий свет настольной лампы отражался от полированной поверхности старого дубового стола. В углу стоял массивный книжный шкаф, за стеклом которого угадывались корешки книг в кожаных переплётах. На стене висел портрет какой-то дамы в старинном платье — видимо, покойной матери. Камин был холоден и не топлен, но в комнате сохранялось тепло от печей, которые топили днём.

Ивашов достал из буфета заветную бутылку — старое бургундское «Nuits-Saint-Georges», выдержанное более двадцати лет, с тёмной, почти чёрной этикеткой, на которой золотом было вытиснено название виноградника. Он с наслаждением вытащил пробку, и по комнате разлился тонкий, терпкий аромат выдержанного вина, с нотками спелых ягод и дуба.

— Вы не представляете, как я ждал этого момента, — сказал он, разливая вино по двум изящным бокалам, которые были для этого случая заранее подготовлены. — Это вино я купил три года назад у одного коллекционера. Говорят, что этот урожай был одним из лучших за столетие.

Софья Михайловна взяла бокал, поднесла к свету, любуясь рубиновым оттенком, затем сделала маленький глоток. На её губах заиграла довольная улыбка.

— Превосходно, — признала она. — Вы не обманули моих ожиданий.

Они чокнулись, и Ивашов, чувствуя, как вино разливается по телу, окончательно расслабился. Он опустился на диван напротив неё, и некоторое время они сидели молча, наслаждаясь вкусом и ароматом.

— А знаете, Константин, — сказала она наконец, ставя бокал на стол и слегка подаваясь вперёд, — я ведь не случайно подошла к вам в «Кюба». Я помню вас ещё с приёма у баронессы Вейс, вы были там осенью. Вы тогда показались мне не просто красивым офицером — в вас было что-то особенное. Уверенность, может быть, или та искра, которая отличает мужчину от мальчика. Я не могла забыть вас с тех пор. И когда сегодня увидела в ресторане — просто не смогла удержаться.

Ивашов слушал, и его сердце билось всё чаще. Слова лились мёдом, и он готов был поверить в каждое из них. Он посмотрел на неё, и в её янтарных глазах, освещённых лампой, он увидел нечто такое, что заставило его мысли совсем поплыть. Она была прекрасна, она была желанна, и она была его.

— Мне почему-то кажется, — сказал он, — что это не последний наш вечер, Софья Михайловна... Софи. И я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Я тоже не хочу, — прошептала она, и её глаза стали вызывающими.

Она сделала ещё один глоток, не отрывая от него взгляда, и это был взгляд самки, жаждущей совокупления. Затем она поставила бокал на стол и, подавшись вперёд, сама впилась в его губы, вложив в этот поцелуй всю ту искусственную страсть, которая была её оружием.

Их языки встретились, и Ивашов мгновенно потерял голову. Он привлёк её к себе, чувствуя, как под тонкой тканью её платья бьётся сердце. Это уже было не просто желание — это была одержимость, затмившая всё остальное. Но через мгновение она отстранилась, тяжело дыша, и с улыбкой сказала:

— Ну что же вы, Константин? Идите, приведите себя в порядок, вымойтесь, будьте как следует. Я пока осмотрюсь здесь. Сделайте это для меня.

Ивашов, послушный, как мальчик, кивнул и направился в ванную, на ходу расстёгивая воротничок. В ванной он плеснул в лицо холодной водой, посмотрел на себя в зеркало и усмехнулся: его щёки горели, глаза блестели лихорадочным блеском.

А в гостиной Софья Михайловна действовала быстро и бесшумно. Она открыла свой ридикюль и достала небольшой флакон из тёмного стекла, с узким горлышком. Внутри была бесцветная жидкость без запаха — препарат, которым её снабдил ротмистр Лавров. Это был хлоралгидрат в концентрированном растворе, вещество, которое в те годы использовали врачи как снотворное и успокоительное. Несколько капель этого раствора, смешанные с вином, гарантированно выключали сознание человека на добрых семь-восемь часов, но не убивали, оставляя на утро лишь ощущение тяжёлого, беспробудного сна.

Мгновение, подумав, оценивая массу объекта, она быстро влила в бокал Ивашова столько капель, сколько требовалось для гарантированного эффекта.

Когда Ивашов вернулся в гостиную, накинув халат, она уже сидела в кресле, держа в руке свой бокал. Она протянула ему его бокал, наполненный до краёв.

— Выпьем за то, чтобы этот вечер стал началом чего-то большего, — сказала она, и в голосе её звучала тёплая, загадочная хрипотца.

Ивашов взял бокал, осушил его до дна, чувствуя, как тёплая волна разливается по телу. Софья Михайловна лишь пригубила, оставив вино в бокале нетронутым.

— А теперь, — сказала она, вставая и отступая на шаг, — ступайте в спальню, Костя. Я скоро приду. Мне нужно привести себя в порядок, но я не задержусь.

Она толкнула его в кресло, рассмеялась, и в этом смехе слышалась торжествующая, почти демоническая нотка. Ивашов подчинился, чувствуя, как тяжелеют веки. Он встал и на подгибающихся ногах побрёл в сторону спальни, на ходу сбрасывая халат.

Он лёг на кровать, с улыбкой предвкушая продолжение. Но через минуту его глаза закрылись, и он провалился в глубокий, беспросветный сон — такой же тёмный и холодный, как декабрьская ночь за окном.

Глава 12. Ночной досмотр

Софья Михайловна постояла в дверях, глядя на спящего Ивашова, и её лицо стало жестким и сосредоточенным. Она закрыла дверь спальни, вернулась в гостиную, где извлекла из ридикюля маленький кожаный футляр с набором инструментов для вскрытия замков.

Теперь у неё было несколько часов до того, как он очнётся. И она собиралась использовать их с максимальной пользой — чтобы найти то, что он так старательно прятал.

Она вышла из спальни, прикрыв за собой дверь, и направилась в кабинет. Прошла через гостиную, где на столике ещё стояли бокалы с остатками бургундского, и остановилась на пороге небольшой, но аккуратно обставленной комнаты. Здесь пахло табаком, старой бумагой и тем особым мужским запахом, который всегда сопутствовал кабинетам холостяков или брошенных мужей.

Леонтьева зажгла настольную лампу — яркий свет резанул по глазам после полумрака гостиной. Она подошла к креслу, стоявшему у письменного стола, опустилась в него и не спеша достала из ридикюля длинный мундштук из чёрного дерева, окованный серебром. Затем изящная коробочка с папиросами «Дюк де Монтебелло» — тонкими, ароматными, с золотым ободком, которые в Петербурге были в моде у дам полусвета и тех, кто хотел казаться слегка богемным. Она вставила папиросу в мундштук, чиркнула спичкой, и через мгновение тонкая струйка дыма, пахнущего ванилью и табаком, поплыла к потолку.

Она огляделась. Кабинет был типичным для штаб-офицера его ранга: массивный письменный стол из красного дерева, несколько стульев, книжный шкаф с подшивками старых журналов и справочников, портрет государя в углу, карта Российской империи на стене. Всё чинно, благородно, казённо.

Она выпустила тонкую струйку дыма и задумалась, с чего начать. Стол — всегда лучшее место. Именно на столе, в верхних ящиках, чаще всего прячут то, что не хотят показывать посторонним. Но прежде, чем приступить к досмотру, она взглянула на раскрытый футляр с отмычками, который лежала на краю стола — она достала его из ридикюля, когда вошла. Нахмурилась. Отмычки были не нужны, если можно обойтись другим способом. Она захлопнула футляр и, отложив его в сторону, бесшумно скользнула обратно в спальню.

Ивашов лежал в той же позе, в который она его оставила — на спине, раскинув руки, с лицом, обращённым к потолку. Его дыхание было тяжёлым, но ровным. Она подошла к стулу у кровати, на спинке которого был небрежно повешен френч подполковника. Методично, без лишней спешки, она обследовала карманы. В одном из них — портсигар, в другом — носовой платок, в третьем — связка ключей. Несколько ключей от дверей, один маленький, явно от шкатулки или ящика. Она удовлетворённо хмыкнула, сжав связку в ладони, и бесшумно вернулась в кабинет.

Теперь, обладая ключами, она могла действовать не спеша. Она опустилась в кресло, докурила папиросу, затушила её в пепельнице, и принялась за досмотр. Методично, один за другим, она открывала ящики стола. Верхний — канцелярские принадлежности, чернильница, стопка чистой бумаги. Второй — личные документы, старые письма. Третий ящик был заперт, и ключ, найденный во френче, подошёл к нему идеально.

Когда ящик открылся, Софья Михайловна на мгновение замерла. На дне, аккуратно сложенная стопкой, лежала коллекция порнографических фотографий — довольно откровенных, в духе тех, что можно было купить в подпольных лавках в Пассаже. Она взяла одну из них, поднесла к свету, и на её губах заиграла саркастическая улыбка. Женщины на снимках были пышнотелы, вульгарны и явно принадлежали к низшему сословию.

— Я бы смотрелась лучше, — прошептала она себе под нос с лёгким презрением.

Она отбросила фотографии в сторону и продолжила досмотр. Глубже, в том же ящике, среди старых конвертов и счётчиков, лежала папка с документами. Леонтьева взяла её, раскрыла и поняла: вот оно. Здесь были выкладки по грузовым перевозкам на Транссибе, расписания поездов, данные о пропускной способности станций, запасах угля и состоянии мостов. Некоторые листы были исписаны рукой Ивашова — видимо, ему было лень переписывать все эти сведения в свой блокнот, или же он не успел этого сделать. Другие, отпечатанные на машинке были явно выдраны откуда-то, в верхнем правом углу было напечатано «Секретно». Очевидно, это были именно те сведения, которые он и должен был передать врагу. Она бегло пробежала глазами по страницам, но не стала забирать папку — просто отметила про себя, где её обнаружила и положила обратно в ящик.

Затем она перешла к бюро, стоявшему у стены. Открыв его, она нашла то, что искала: заветный блокнот Ивашова, в котором он делал свои заметки. Леонтьева взяла его в руки, пролистала. Почерк был нервным, с помарками, но записи были подробными — расчёты по перевозкам, замечания по узким местам дороги, личные пометки. Она лишь зафиксировала факт существования блокнота, мысленно отметив, что он является прямым доказательством его преступной деятельности. Забирать его она также не стала.

Наконец, она открыла последний ящик — самый нижний, где у большинства мужчин хранятся вещи, которые они считают наиболее ценными. В нём лежала пачка денег, перевязанная резинкой — несколько пачек по пятьсот рублей. Леонтьева быстро пересчитала: около десяти тысяч. Сумма, которую штаб-офицер никак не мог заработать честным путём. Она усмехнулась. Вот она, плата за предательство.

Сейфа в кабинете не было, и Софья Михайловна отметила это с лёгким сарказмом — Незачем держать секреты дома, не положено.

Ивашов не был так уж осторожен, раз позволил себе хранить компрометирующие документы в домашнем столе. Взгляд Леонтьевой скользнул по визитным карточкам на его столе — несколько из них принадлежали военным агентам Австро-Венгрии и Германии. Она отметила этот факт.

Всё было сделано. Досмотр занял около двух часов. Леонтьева села за стол, взяла лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу и вывела несколько строк изящным, каллиграфическим почерком:

«Константин Аристархович! Благодарю за восхитительный вечер. Вы были безупречны. Но, увы, я не та женщина, которая ждёт утра. Надеюсь, вы поймёте. С наилучшими пожеланиями, С.М.»

Она свернула записку треугольником и поставила её на стол, рядом с пустой папиросной коробкой. Затем поднялась, поправила платье, окинула кабинет прощальным, холодным взглядом и бесшумно вышла в прихожую.

В спальне Ивашов продолжал спать. Она заглянула туда на мгновение — на его лице застыла глупая, расслабленная улыбка, словно ему снилось что-то приятное. Леонтьева скривила губы в презрительной усмешке.

— Прощайте, господин подполковник, — прошептала она.

Она накинула пальто, поправила вуаль и бесшумно, как тень, скользнула к выходу. Дверь за ней закрылась с едва слышным щелчком.

На лестничной клетке её уже ждал Лавров — он стоял в тени, опершись о стену, и курил папиросу, глядя на неё с лёгкой усмешкой.

— Ну что, Софья Михайловна? — спросил он тихо. — Всё прошло гладко?

Она поправила вуаль и кивнула, в её янтарных глазах мелькнула искра удовлетворения.

— Гладко, Владимир Николаевич. У нас есть всё, что нужно. — Подробно описала ротмистру всё, что удалось обнаружить. —Теперь дело за вами.

Они бесшумно спустились по лестнице и исчезли в декабрьской ночи, оставив за собой лишь сонного подполковника, который даже не подозревал, как близко подошёл к своей гибели.

Глава 13. Размышления у камина

Кабинет Лаврова на Таврической, 17, был погружён в полумрак, разгоняемый лишь пламенем камина и настольной лампой, стоявшей на краю рабочего стола, заваленного папками. За окнами выла декабрьская позёмка, но в комнате было тепло и уютно. Два кресла стояли у камина, и в них попивая горячий чай из фарфоровых чашек, расположились хозяин кабинета и его гость.

Лавров, отставив чашку в сторону, задумчиво смотрел на огонь. Пламя, пляшущее в камине, бросало тени на его лицо, делая его ещё более сосредоточенным и умудрёным годами опыта. Напротив него сидел Зыков — внешне спокойный, но в его глазах читалось напряжение человека, привыкшего решать задачи быстро и не терпящего промедления.

— Ну что, Владимир Николаевич, — начал Зыков, прерывая затянувшееся молчание, — пора принимать решение. Ивашов — шпион, это уже вне сомнений. Секретные сведения у него на руках, он собирается передать их японцам. Но что меня поражает — его беспечность. Он хранит документы дома в открытую, встречается с резидентом без всякой маскировки, прямо в форме. Как будто не отдаёт отчёта, чем занимается. Это или верх наглости, или...

— Или глупость, — перебил Лавров, негромко, но весомо. — Но глупость, порождённая не столько слабостью ума, сколько уверенностью в собственной неуязвимости. Он обвёл вокруг пальца своего начальника — и решил, что может обвести всех, что он поймал бога за бороду. И это, Павел Андреевич, самая опасная ловушка для такого человека. Он уже не видит реальности. Он видит только свою игру.

Зыков усмехнулся, и это было скорее усталое согласие.

— Возможно, вы правы. Но я хочу спросить вас вот о чём, Владимир Николаевич. Вы работали с десятками подобных типов. Что движет такими людьми, как Ивашов? Почему офицер, имеющий всё — чин, уважение, карьеру — вдруг решает всё это предать?

Лавров не ответил сразу. Он взял чашку, отпил глоток остывшего чая и поставил её обратно на столик, прежде чем заговорить. Голос его был спокоен, но в нём чувствовалась та глубинная мудрость, которую дают только годы тяжёлой и опасной работы.

— Я часто задавал себе этот вопрос, Павел Андреевич. И знаете, к какому выводу я пришёл? Предательство редко начинается с глобальной идеи. Оно не случается вдруг. Ивашов не проснулся однажды утром и не сказал себе: «Сегодня я стану шпионом». Всё начинается с малого. С карточного долга, с проигрыша, с минуты слабости, когда человек решает, что маленькая уступка — это не страшно. «Я просто возьму эти деньги», «я просто передам эту мелкую бумажку», «со мной ничего не случится». И он делает один шаг, потом второй, а когда оглядывается — позади уже пропасть, и возврата нет.

Он помолчал, давая словам осесть в сознании собеседника, и продолжил:

— Ивашов — это человек, который однажды переступил черту. Он убедил себя, что это не предательство, а всего лишь игра. Он думал, что контролирует ситуацию. Но это иллюзия. Когда человек начинает играть с совестью, он перестаёт быть хозяином своей жизни. Он становится рабом обстоятельств. И чем дальше он заходит, тем сильнее запутывается. В конце концов он уже не выбирает — его выбирают.