«Восточный ветер. Тени империй»

Лавров выбрал один, раскрыл, вложил внутрь листок, на котором ровным, мелким почерком были выведены всего три цифры. Никаких имён, никаких адресов — только дата и время.

Зыков чуть усмехнулся, едва заметно, одними уголками губ. Он знал, кому предназначалось послание.

— «Павел Петрович», ну вы знаете — тихо произнёс Лавров, будто не хотел, чтобы само имя лишний раз звучало в комнате. — Три цифры — это дата и время встречи. Место ему известно (явочная квартира, которая по платёжным ведомостям контрразведки проходила как «Медведь»).

— Знаю, Владимир Николаевич, — спокойно ответил Зыков.

— Не сочтите за труд, Павел Андреевич, — Лавров чуть запнулся, поправился с лёгкой усмешкой, — простите, … отнесите сами. Голубчик, ну вы знаете, куда. Пусть не будет никаких курьеров, никаких лишних рук.

Зыков кивнул. В этой просьбе Лаврова было не недоверие к другим, а понимание: когда речь идёт о самом тонком звене, лучше сделать всё самому, а Зыкову он доверял.

Штабс-ротмистр снова приложил руку к козырьку, коротко, по‑уставному, но на этот раз Лавров не стал его задерживать. Зыков вышел, прикрыв за собой дверь так, чтобы не хлопнуло: в этом коридоре любой резкий звук казался неуместным, почти вызывающим.

Глава 9. Явочная квартира «Медведь»

Лавров прибыл на явочную квартиру за полчаса до оговоренного времени. Это были азы агентурной работы — никогда не приходить точно к сроку, всегда иметь запас времени, чтобы осмотреться, проверить окружение, убедиться, что за тобой нет хвоста. За тринадцать лет службы это вошло в плоть и кровь, стало рефлексом, который не отключался никогда.

Явка располагалась в доходном доме на углу Бассейной улицы и Баскова переулка — в районе, где селились мелкие чиновники, отставные военные и ремесленники. Дом был пятиэтажным, с тёмным двором‑колодцем и чугунной лестницей, по которой шаги звучали глухо, будто проваливаясь в пустоту. Чёрный ход, выходивший в узкий проход между домами, позволял приходить и уходить незаметно: ни дворник, ни соседи не успевали толком разглядеть, кто свернул в этот коридор.

Квартира принадлежала охранному отделению ещё с тех времён, когда Лавров служил в нём. Она была приобретена в начале девяностых, оборудована с соблюдением всех мер конспирации и использовалась для самых деликатных операций. Когда Лавров, по приглашению начальника Главного Управления Генерального Штаба (ГУГШ) генерал‑лейтенанта Сахарова, перешёл в контрразведку, он получил карт-бланш на формирование структур своего нового подразделения и, естественно, забрал с собой лучших агентов, а вместе с ними — и эту квартиру. Жандармы расставались с ней очень неохотно. С тех пор «Медведь» числился в ведомостях Лаврова, и жандармы, хотя и ворчали, но доступ к квартире потеряли навсегда.

Содержательницей явки была Анна Никитична Парамонова, вдова городового, погибшего десять лет назад в схватке с уголовниками на Выборгской стороне. Ей тогда едва перевалило за сорок, и она осталась одна, без средств к существованию. Охранное отделение, ценя память погибшего служащего, предложило ей работу: стать содержательницей явочной квартиры. Анна Никитична согласилась без колебаний — во-первых, это были деньги, а охранка платила очень хорошо за необременительный труд, во-вторых, она чувствовала себя частью того дела, за которое муж отдал жизнь.

Сейчас Анне Никитичной было около пятидесяти лет, но она сохранила остатки былой красоты: дородная, с пышной грудью, румяными щеками и живыми, хитроватыми карими глазами. Она любила хорошо одеваться, любила вкусно поесть и, что самое важное для Лаврова, умела хранить тайны. Впрочем, за десять лет работы она усвоила главное правило: не задавать лишних вопросов. Хозяйка конспиративной квартиры никогда не должна интересоваться теми, с кем встречается оперативник, и уж тем более заводить разговоры о предстоящей встрече. Анна Никитична знала это твёрдо и никогда не нарушала негласного правила.

Когда Лавров вошёл в прихожую — от входной двери квартиры у него был свой ключ, Анна Никитична, предупреждённая ротмистром, уже хлопотала на кухне. Заслышав знакомые шаги, она вышла ему навстречу, вытирая руки о передник, и молча, лишь чуть склонив голову в знак приветствия, указала на дверь в гостиную и бесшумно вернулась на кухню.

На столе в гостиной красовалась бутылка выдержанного бордо и эклеры из кондитерской «Абрикосов» на фарфоровой тарелке, словом, всё то, что предпочитал агент на встречах с Лавровым. На стене висела икона в серебряном окладе, рядом — фотография покойного мужа в мундире городового. В комнате было тепло — печка топилась с утра, и воздух был сухим, спокойным. На подоконнике стояла ваза с сухими цветами, на полке — несколько книг: дешёвые издания романов, которые никто не читал, и толстый том «Домостроя» — для вида, чтобы квартира выглядела как жилище обычной вдовы.

За стеной, на кухне, было тихо — Анна Никитична удалилась в дальнюю комнату, как и положено содержательнице явки, которая не должна видеть гостей и слышать их разговоры. Лавров знал, что она не выйдет, пока он сам не позовёт её или пока не уйдёт последний посетитель. В этом доме царила железная дисциплина, и каждый знал своё место.

Лавров поднялся с дивана, подошёл к окну, чуть раздвинул портьеру и выглянул наружу. Двор-колодец был пуст, только внизу, на мокрых камнях, отражался свет единственного фонаря, да где-то в глубине арки мелькнула тень кошки. Всё было спокойно.

Лавров опустился на диван, вытянул ноги и с наслаждением откинулся на спинку. Диван был старым, продавленным, но удобным. Он достал из кармана брегет щёлкнул крышкой и посмотрел на циферблат, стрелки медленно ползли к восьми.

Когда часы показали без пяти минут восемь, в прихожей раздался условный звонок — один короткий и два длинных.

Ротмистр бесшумно поднялся, поправил галстук, одёрнул сюртук и, ступая неслышно, как тень, направился к входной двери. Он сам лично спустился в прихожую, отодвинул цепочку и, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы видеть стоящего на пороге, тихо произнёс:

— Входите. Я жду вас.

Лавров посторонился, пропуская гостя. Мимо него, чуть коснувшись плечом дверного косяка, в прихожую бесшумно скользнула молодая женщина. На ней было дорогое драповое пальто темно-вишневого цвета, отороченное черным каракулем на воротнике и рукавах, — такие носили жены состоятельных чиновников или актрисы императорских театров. Из-под пальто выглядывал край темно-синего шерстяного платья строгого, но изящного покроя. На голове — небольшая шляпка-капор с вуалью, скрывавшей лицо до самого подбородка, и тонкие лайковые перчатки, плотно обтягивавшие изящные кисти рук. В одной руке она держала ридикюль из крокодиловой кожи с серебряной застежкой, в другой — небольшой зонтик, хотя снег за окном давно уже не шел. Она двигалась с той особенной, текучей грацией, которую не купишь за деньги и не выработаешь упражнениями, — это было врожденное изящество, свойственное женщинам, выросшим в достатке и привыкшим к вниманию.

Лавров прикрыл за ней дверь, задвинул цепочку и жестом пригласил гостью пройти в гостиную. Женщина, не снимая перчаток, проследовала за ним, и только когда они оказались в комнате, залитой мягким светом настольной лампы, она остановилась у зеркала в тяжелой дубовой раме, висевшего в простенке между окнами.

Медленно, с легким, почти театральным жестом, она откинула вуаль.

На Лаврова смотрела женщина удивительной, почти невероятной красоты. Лет тридцати — тридцати пяти, не больше, с идеально правильными чертами лица, которое могло бы сойти за образец для античной камеи. Большие, чуть раскосые глаза цвета темного янтаря с золотистыми искрами, высокие скулы, точеный нос с легкой горбинкой, пухлые, чувственные губы, тронутые едва заметной улыбкой. Ее волосы, густые и волнистые, отливали в свете лампы медным, почти рыжим блеском, хотя в тени казались темно-каштановыми. Она была высокой, стройной, с тонкой талией и горделивой посадкой головы, что выдавало в ней не только природную стать, но и привычку к власти — пусть и скрытой, но несомненной.

— Ну здравствуйте, Владимир Николаевич, — произнесла она низким, с легкой хрипотцой голосом, в котором, однако, не было ни капли вульгарности. — Как всегда, вовремя. Вы не находите?

Лавров шагнул к ней и, взяв поданную ему руку, коснулся губами тонкой лайковой перчатки чуть выше запястья — почтительно, но с оттенком снисходительности, словно он позволял себе эту вольность, зная, что она это оценит. Впрочем, женщина и не думала выглядеть смущенной или польщенной. Она приняла этот жест как должное, как принимают старый, давно заведенный ритуал, и опустилась на диван, даже не спросив разрешения.

— Софья Михайловна, — с легкой улыбкой произнес Лавров, — вы, как всегда, неотразимы. Прошу вас, располагайтесь.

Она откинулась на спинку дивана, небрежно, но с достоинством, затем, достав из ридикюля небольшое овальное зеркальце в серебряной оправе, молча посмотрелась в него. Несколько мгновений она поправляла прядь волос, выбившуюся из-под шляпки, затем слегка промокнула платком кончики губ и, закрыв зеркальце, снова убрала его в ридикюль. Ее взгляд, устремленный теперь на Лаврова, был спокоен и внимателен. Она выжидала.

Софья Михайловна Леонтьева. Именно так звали агента, известного в узких кругах под псевдонимом «Павел Петрович», — псевдонимом, который она выбрала сама, с той особенной женской иронией, которая всегда была ей свойственна. Она была ценнейшим агентом, настоящей жемчужиной контрразведки, человеком, без которого многие громкие дела охранного отделения могли бы просто не состояться. Лавров знал ее историю от начала до конца, и каждый раз, когда она появлялась на пороге, он мысленно возвращался к тому дню, когда впервые узнал о ней от самого Сергея Васильевича Зубатова.

В 1895 году, когда Зубатов возглавлял Московское охранное отделение, к нему пришла молодая женщина — тогда ей едва исполнилось двадцать два. Она была дочерью небогатого, но образованного помещика из Симбирской губернии, получила блестящее домашнее воспитание: знала немецкий и французский в совершенстве, читала Шиллера и Бальзака в подлиннике, музицировала, разбиралась в политике. Ее отправили в Москву для продолжения образования, и там, среди передовой молодежи, она увлеклась революционными идеями. Вступила в один из тогдашних кружков — эсеровских, хотя тогда они еще не называли себя эсерами официально, — читала запрещенную литературу, участвовала в диспутах, мечтала о справедливом переустройстве мира.

Но реальность оказалась жестокой. Те, с кем она делила идеалы, быстро показали ей свое истинное лицо: методы насилия, готовность убивать, презрение к человеческой жизни, прикрытое красивыми лозунгами. Она увидела, как ее товарищи обсуждают покушения с таким же спокойствием, с каким она обсуждала бы поездку на летнюю дачу. И в ней что-то надломилось. Она поняла, что не может быть частью этого мира — мира крови и жестокости, где идеалы служат лишь прикрытием для низменных страстей.

Тогда она приняла решение, которое могло бы стоить ей жизни. Она сама, без чьей-либо просьбы или уговоров, пришла в Московское охранное отделение, попросилась к самому начальнику и, сев напротив Зубатова, сказала просто и ясно:

— Я хочу работать на вас. Я многое знаю о тех, кто называет себя борцами за свободу. И я готова помочь вам их остановить. Но у меня будет одно условие: мое имя останется в тайне, и я сама выберу себе псевдоним.

Зубатов, опытный и циничный оперативник, сначала отнесся к ней с подозрением — такие предложения могли быть ловушкой. Но он проверил ее информацию, и она оказалась точной. Он проверил ее связи — она не была ни с кем в близких отношениях, у нее не было семьи, которой могли бы угрожать революционеры. И тогда он принял ее предложение. Она сама предложила псевдоним — «Павел Петрович», объяснив это тем, что никто не заподозрит мужчину в женщине, а женщину — в секретном агенте.

Подписка о сотрудничестве, которую она дала тогда Зубатову, была короткой и сухой:

«Я, нижеподписавшаяся, дочь коллежского советника, Софья Михайловна Леонтьева, добровольно обязуюсь оказывать содействие Московскому охранному отделению в деле борьбы с революционным движением, доводить до сведения обо всем, что станет мне известно, и не разглашать факта моего сотрудничества. Обязуюсь также не вступать в сношения с лицами, подозреваемыми в государственных преступлениях, без ведома начальства. Агентурные сообщения буду подписывать псевдонимом «Павел Петрович»

Подпись — С. Леонтьева».

С тех пор ее послужной список был богат и впечатляющ. В 1897 году при ее непосредственном участии был разгромлен подпольный центр эсеровской организации в Москве — тогда арестовали более двадцати человек, изъяли оружие и типографию. Ее информация о явках, связях и планах боевиков позволила охранному отделению нанести удар, от которого революционеры оправлялись несколько лет. Именно тогда о ней впервые услышал Лавров, тогда еще служивший в Петербурге.

Когда Зубатов был переведен в столицу и возглавил Особый отдел Департамента полиции, он привез Софью Михайловну с собой. Но нагружать ее работой в новой должности не стал — она была слишком ценным агентом, чтобы светить ее на поверхности. Вместо этого он познакомил ее с Лавровым, которому доверял безоговорочно, и передал с рук на руки. С тех пор «Павел Петрович» работала только на него, и ни один другой оперативник даже не знал о ее существовании.

— Что ж, Софья Михайловна, — сказал Лавров, присаживаясь напротив нее в кресло, — рад видеть вас в добром здравии. Прежде всего, угощайтесь. — он жестом показал на стол — Всё, как вы любите… Бордо, эклеры, словом располагайтесь»

Мельком бросив взгляд на стол, госпожа Леонтьева неожиданно для Лаврова спросила:

— А знаете, Владимир Николаевич, а нет ли у вас водки, я бы, пожалуй, выпила рюмку другую, на улице такая мерзость…— она поёжилась, кокетливо передёрнув плечиками.

— Сей момент, неожиданно, сейчас — он вышел из комнаты, притворив за собой дверь и через несколько минут вернулся от Анны Никитичны с подносом в руках, на котором стоял графинчик с белой прозрачной жидкостью, двумя рюмками и тарелочкой груздей. — Вот, извольте Софья Михайловна.

Поставив на стол поднос, он наполнил рюмки и жестом пригласил даму к столу.

— Ну, за встречу, Софья Михайловна — он поднял рюмку, и они дружно выпили. Чуть поморщившись, закусывая подцепленным на вилку груздем, Леонтьева жестом показала на рюмку, требуя повторить. Усмехнувшись, Лавров, не возражая, налил ещё по одной. Ритуал повторился. После чего Леонтьева прошла к дивану и с размаху упала на спинку широко раскинув руки. Лицо её от выпитой водки раскраснелось, а в глазах заплясали чертики. Лавров в который раз поразился в миг произошедшей с ней переменой. Вот, только что была светская дама из высшего общества, а теперь он наблюдал вульгарную женщину вамп из полусвета.

— Софья Михайловна, и как это вам всегда удаётся так быстро перевоплощаться? Вы брали уроки актерского мастерства. А? — Совершенно искренне рассмеялся ротмистр.

Дама из полусвета достала из ридикюля сложенный веер, поднялась с дивана и вульгарной, вихляющей походкой приблизилась к Лаврову.

— Ну что, красавчик, может развлечёмся? — хриплым прокуренным голосом произнесла она с улыбкой, проведя веером по лицу ротмистра, усаживаясь к нему на колени.

Ну надо же, она даже тембр голоса изменила — Отметил про себя Лавров. Он знал, что Софья Михайловна неравнодушна к нему, да и она сама не раз признавалась ему в этом, добиваясь близости. Лавров несколько смущённый, решительно, но в тоже время нежно освободился от объятий красавицы. Встал, одернул сюртук и смеясь произнёс: — Ох, с огнём играете, Софья Михайловна, я ведь когда-нибудь не выдержу и тогда…

— Ох, и когда же наступит наконец это «тогда» — томно произнесла молодая куртизанка, делая ударение на слове тогда, задумчиво подперев веером свой подбородок. И в тот же миг она перевоплотилась опять в светскую даму, даже нет, не светскую, а в деловую, решительную женщину. Глаза её прищурились и остро впились в Лаврова. Он невольно передернул плечами, наблюдая такие перемены.

— Итак, ротмистр, зачем я вам понадобилась на этот раз? — произнесла она чуть насмешливо, — не тяните. Я не люблю, когда меня заставляют ждать.

Лавров на секунду задержал взгляд на её лице — не как на женщине, а как на лучшем агенте, которого он знал, — и кивнул.

— Никак не могу привыкнуть к вашим метаморфозам. Уверен, из вас вышла бы великая актриса, Софья Михайловна. Впрочем, да, к делу. …У нас появился объект, который требует вашего особого внимания, — продолжил Лавров. — Подполковник Ивашов Константин Аристархович. Штаб-офицер управления генерал-квартирмейстера. Мы подозреваем его в сотрудничестве с японской разведкой.

Она чуть приподняла одну бровь, ожидая продолжения, и Лавров заметил, как при этом движении ее лицо стало еще более выразительным. Она слегка наклонила голову, и в ее янтарных глазах мелькнула искра интереса.

— Японцы? — переспросила она, и голос ее стал чуть жестче, профессиональнее. — Вы это серьёзно, ротмистр? Где мы, а где японцы …

— И тем не менее, — продолжил Лавров. Он рассказал агенту всё, что им удалось выяснить об Ивашове, его образе жизни, привычках, особенностях характера. В данном случае он делал это осознанно, предоставляя агенту полную информацию и давая «Павлу Петровичу» карт - бланш в выборе средств и методов разработки объекта. Он не сомневался, что агент справится с поставленной задачей:

— Софья Михайловна, вам надо будет побывать у него дома, убедится, что собранные им материалы всё ещё у него и выяснить, где они хранятся. Может обнаружите и ещё, что-нибудь интересное и полезной для нас.

— Ясно, я люблю такие задачи— кивнула она и улыбнулась той самой улыбкой, которая могла бы сразить любого мужчину наповал, если бы он не знал, кто скрывается за этой красивой оболочкой. — Когда начинать?

— Давайте так, ближайшее время неотлучно находитесь дома и как только мы зафиксируем его, ну, скажем, поход в ресторан, то вас тотчас известят и тогда ваш выход.

Леонтьева послушно кивнула и встала, правильно полагая, что встреча закончена.

Глава 10. Неожиданное знакомство

Следующие два дня для Ивашова прошли в привычной, почти убаюкивающей рутине. Утром — подъём, ледяное умывание, безупречный китель, и в штаб, где всё было на своих местах: кипы бумаг на столе, привычный запах сургуча и чернил, почтительные кивки сослуживцев. Встреча с Тано, муки совести, холодный страх, сковавший грудь тогда, на набережной, — всё это вдруг куда-то отступило, словно растворилось в петербургском тумане.

Он даже повеселел. Впервые за последние недели он чувствовал себя почти безмятежно. Всё прошло гладко, даже более чем гладко. Он лишний раз прокручивал в голове сцену с генералом Раухом — как ловко, как естественно он нашёл нужные слова, как убедительно сослался на необходимость уточнить данные по Транссибу. Комар носа не подточит. Генерал не только не заподозрил ничего, но и, кажется, проникся уважением к его дотошности.

И вот теперь, когда задание Тано было благополучно выполнено, Ивашов почувствовал, что в груди разливается приятное тепло. Он был находчив. Он был умён. Он обвёл вокруг пальца целый штаб! И это чувство — головокружительное, пьянящее — требовало заслуженной награды.

Сегодня вечером он непременно намеревался отметить свой успех. Он перебрал в уме несколько столичных ресторанов, достойных его настроения и кошелька. «Медведь» — слишком шумно, там купечество и приезжие, да и американский бар, говорят, в моде, а он хотел чего-то более солидного. «Контан» — безусловно, шикарно, но там собирается литературная богема, слишком много посторонних глаз, а ему хотелось уединения и комфорта. «Вена» — на Малой Морской, конечно, хороша, но там, говорят, свои, журналистские, компании.

И тогда он остановился на «Кюба». Этот выбор был не случаен. «Кюба» на Большой Морской, 16, был не просто рестораном — он был символом, местом, где обедала и ужинала высшая петербургская знать, где завтраки были обязательны для денди, а вечером можно было встретить всю «золотую молодёжь» столицы. Он славился своей безупречной репутацией и французской кухней, которую считали лучшей в городе. Именно здесь можно было почувствовать себя не просто успешным штаб-офицером, а человеком, стоящим на самой вершине. Там, за столиком в отдельном кабинете, можно было не спеша насладиться дорогим вином, ощутить вкус победы и предвкушение ещё большего вознаграждения. «Кюба» был для него идеальным местом, чтобы в полной мере прочувствовать свою новую, опасную и в то же время такую манящую роль.

Итак, «Кюба».

Ивашов вошёл в вестибюль ресторана с тем ощущением приятного возбуждения, которое всегда сопутствовало посещению мест, где ты чувствуешь себя не просто посетителем, а полноправным участником высшей жизни. Швейцар в ливрее, с бакенбардами и выправкой гвардейца, принял его шинель с почтительной церемонностью, которую здесь оказывали каждому, кто переступал порог.

Просторный вестибюль с высокими зеркалами и мраморными колоннами плавно переходил в главный зал. Ивашов задержался на мгновение, окидывая его взглядом. Свет хрустальных люстр отражался в полированных дубовых панелях и белоснежных скатертях, за которыми сидели представители самого блестящего петербургского общества. Здесь можно было увидеть всё и всех — от великих князей и балетоманов до финансовых воротил и известных адвокатов. Атмосфера царила та особенная, присущая только «Кюба», — утончённая, чуть снисходительная, но при этом невероятно уютная благодаря тяжелым кремовым гардинам и мягкому свету настенных бра. Заведение с безупречной репутацией, где могли появляться даже дамы без сопровождения кавалеров, считалось «одной из «академий гурманства»».

Ивашов, чувствуя на себе любопытные оценивающие взгляды посетителей, проследовал в отдельный кабинет. Уединённый, обитый штофом, с массивным круглым столом и тяжёлыми портьерами, он давал ощущение защищённости, столь необходимое ему сегодня. Он хотел побыть наедине с собой, насладиться своей маленькой победой в полной мере.

Усевшись в мягкое кресло, он взял в руки меню — толстую карту в кожаном переплёте, пестрящую названиями, от которых у обывателя пошла бы кругом голова, а у истинного гурмана — загорелись глаза. Впрочем, сегодня Ивашов был не просто гурманом, он был победителем. И победитель заслуживает лучшего.

Пролистав страницы, он остановил свой выбор на классике, но в лучшем её исполнении. На закуску — паштет из гусиной печени по-страсбургски, тающий во рту, с тончайшим ароматом трюфелей. Затем — консоме с кнелями из рябчика, прозрачный, как слёзы, и обжигающе горячий. На горячее — филе сёмги, поданное под белым вином с каперсами и лимоном, нежное и ароматное. И, наконец, десерт — сладкое, невесомое пирожное, достойное венчать этот пир.

Но самый важный выбор был за напитками. Ивашов перебирал винные листы, изучая выдержанные бордо и тонкие бургундские. К сёмге он решил взять шабли, которое так хорошо оттеняло её вкус, а перед едой… перед едой была водка. И только лучшая.

Он перебрал в уме знакомые названия: водка Штриттера, которую в Петербурге считали эталонной благодаря дистиллированной воде, или «Смирновская», продукция торгового дома Петра Смирнова, которая уже тогда была хорошо известна и даже удостоилась высочайшего внимания. И среди всего этого великолепия Ивашов остановился на водке «Смирновъ № 21». Не та, что шла в массовую продажу, а та, что производилась для особых ценителей и «высочайшего двора». Он слышал, что она отличается особенной мягкостью и чистотой, достигаемой многоступенчатой дистилляцией из лучшего зерна. Это был выбор настоящего знатока.

Когда графин в серебряном ведёрце со льдом, запотевший от холода, оказался на столе, Ивашов наполнил небольшую рюмку. Он поднёс её к свету, любуясь прозрачностью жидкости. Затем — одним глотком опрокинул её в рот, как и подобает настоящему офицеру и мгновение спустя, ощутил, как жар разливается по телу, согревая изнутри.

Кушанья сменяли друг друга с безупречной точностью. Официанты во фраках двигались бесшумно, предугадывая желания. Ивашов наслаждался каждым куском, каждым глотком. Он чувствовал, как уходит напряжение последних дней, как возвращается аппетит и удовольствие от жизни. Вкус сёмги, идеально прожаренной и политой винным соусом, напоминал ему о лучших временах, о Париже, который он когда-то посещал, о тех днях, когда его совесть была чиста, а карманы полны. Но сейчас это воспоминание не причиняло боли — оно добавляло пикантности его нынешнему триумфу.

В этом кабинете, за этим столом, он не был подполковником, запутавшимся в долгах и предательстве. Он был господином своей судьбы, умным игроком, который только что сделал удачный ход и уже предвкушал следующий, более крупный выигрыш. Голова слегка кружилась от выпитого. Он чувствовал ту приятную, расслабленную тяжесть, когда мир перестаёт быть резким и колючим, а все проблемы кажутся далёкими и незначительными. Душа пела. Ещё бы — он только что переиграл целый штаб, обвёл вокруг пальца самого генерала Рауха и теперь сидел в лучшем ресторане столицы, ощущая себя вершителем судеб.