«Восточный ветер. Тени империй»

— Подполковник? Что‑то срочное?

Ивашов шагнул вперёд, стараясь держаться прямо, но не слишком по‑строевому — чтобы не выглядеть натянутым.

— Так точно, ваше превосходительство. Не то чтобы срочное… скорее, упреждающее.

Раух чуть наклонил голову, не перебивая. Это был его способ слушать: молчать и смотреть так, будто каждое слово нужно было взвесить, оценить.

— Видите ли, в последнее время я всё чаще натыкаюсь на разночтения в сводках. То по Челябинску одни цифры, то по Омску другие. И мне это не даёт покоя. Если вдруг начнётся переброска войск, а мы будем опираться на несогласованные данные… это может стоить нам дней, а то и недель.

Он сделал короткую паузу, давая словам улечься, и тут же подбросил следующий довод, заранее заготовленный:

— К тому же, на днях я случайно услышал разговор офицеров из Министерства путей сообщения. Они упоминали, что на участке Иркутск — Чита возможны задержки из ‑ за нехватки паровозов. И если это правда, нам нужно знать об этом сейчас, а не тогда, когда эшелоны встанут намертво.

Раух откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу — не нервно, а размеренно, будто отбивал ритм собственных мыслей.

— Выходит, хотите проверить пропускную способность Транссиба и сверить мобилизационные расписания с фактическими данными?

От того, что генерал сам сформулировал его просьбу, Ивашову на миг стало легче — и в то же время страшнее: теперь это звучало не как его личная инициатива, а как задача, которую штаб обязан решать.

— Именно так, ваше превосходительство. Если позволите, я бы провёл выборочную сверку по ключевым узлам: Челябинск, Омск, Иркутск. И сопоставил бы с расписаниями по первому и второму корпусам. Чтобы увидеть, где план расходится с реальностью.

Раух помолчал ещё несколько секунд, и в этой тишине Ивашов вдруг с ужасом и изумлением понял, насколько гладко у него выходит лгать. Слова не путались, доводы ложились ровно, как кирпичи в хорошую кладку. Он говорил ровно то, что должен был сказать офицер, озабоченный боеготовностью, и ни на йоту не выдавал, что за этой заботой стоит совсем другая цель.

«Как легко…» — мелькнуло у него в голове, и от этой лёгкости стало по-настоящему жутко.

Наконец Раух кивнул:

— Хорошо. Займитесь этим. Подготовьте справку к пятнице. И если найдёте серьёзные расхождения — сразу доложите, не ждите совещания.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил Ивашов, снова стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишней поспешности.

— И ещё, — добавил Раух, уже возвращаясь к бумагам, — не гонитесь за мелочами. Мне нужны не все цифры подряд, а выводы: где мы уязвимы и что с этим делать.

— Будет сделано, — коротко бросил Ивашов и, сделав шаг назад, чётко развернулся и вышел, закрыв за собой дверь так же по‑уставному ровно, как и вошёл.

Уже в коридоре он на секунду прислонился спиной к холодной стене. Пальцы слегка дрожали, но он сжал их в кулаки и спрятал в карманы.

«Легко…» — снова подумал он, и на этот раз в этом слове не было облегчения. Было только холодное, горькое понимание: он только что превратил свою ложь в служебное задание. Теперь каждый его шаг по канцеляриям, каждый запрос на папки, каждая выписанная цифра будут выглядеть как добросовестная работа на благо штаба. Никто не заподозрит подвоха, потому что всё будет по правилам.

Глава7. Мобилизационное отделение

Мобилизационное отделение штаба Петербургского военного округа помещалось в дальнем крыле массивного здания на Дворцовой площади. Путь от кабинета подполковника Ивашова до мобилизационного отделения был неблизким — и в этом была своя логика штабной архитектуры: важные службы разводили по разным крыльям, чтобы потоки людей и бумаг не пересекались без нужды.

Ивашов вышел из своего кабинета в офицерском коридоре, где пахло полиролью для паркета и чуть табаком: строевым офицерам курить в коридорах не полагалось, но запах всё равно держался, въедаясь в тёмные панели стен. Он захлопнул дверь, проверил, на месте ли папка с предписанием Рауха, и двинулся вперёд.

Сначала — по знакомому маршруту: мимо дверей с табличками «Дежурный по штабу», «Канцелярия дежурного генерала», где у порога всегда стоял фельдъегерь с седыми усами и взглядом, который, казалось, видел насквозь любого, кто проходил мимо. Дальше коридор делал плавный поворот, и здесь уже начиналась другая часть здания — не парадная, а рабочая.

Он миновал широкую лестницу с чугунными перилами, отполированными тысячами прикосновений. По ней днём сновали писаря с папками, курьеры с пакетами, посыльные с донесениями; по вечерам же она становилась почти безлюдной, и шаги отдавались гулко, как в пустом храме. Спустившись на полмарша, он свернул в боковой коридор, куда почти не доходил свет из окон: здесь горели масляные бра, дававшие тусклый, желтоватый свет, и от этого казалось, что время тут течёт медленнее.

Дальше путь шёл мимо ряда дверей с лаконичными табличками: «Отдел расквартирования», «Хозяйственная часть», «Топографический отдел». У каждой двери висели списки лиц, имевших право входа, и крючки для номерных жетонов. Ивашов не останавливался: его путь лежал дальше, в то крыло, где размещались службы, связанные с планированием и перевозками.

Наконец он вышел к небольшому вестибюлю с двумя дверьми. На одной было выведено чёрным по белому: «Мобилизационное отделение». Рядом висела табличка с часами приёма и перечнем должностей, имевших доступ к документам. Дверь была массивная, дубовая, с латунной ручкой и замком, который запирался на особый ключ — его выдавали только по распоряжению генерал‑квартирмейстера.

Прежде чем постучать, Ивашов на секунду задержался, провёл ладонью по лицу, стряхивая дорожную усталость и напряжение, и только потом трижды коротко ударил в дверь.

Изнутри отозвался голос Басманова:

— Войдите!

Дверь открылась, и его встретил тот самый запах канцелярии: сургуч, старая бумага, чернила, воск. И сразу — другой ритм пространства: не строевой, не парадный, а канцелярский, размеренный, где каждое движение должно быть точным, а каждый звук — оправданным. Здесь царила особая, канцелярская атмосфера, наполненная скрипом перьев, шелестом листов и мерным стуком пишущих машинок.

Здесь работали в большинстве своём гражданские чиновники и классные писари — люди, чья сила была не в командовании, а в учёте, точности и умении содержать бумаги в строгом порядке.

Старший писарь Михаил Петрович Басманов сидел за своим столом, склонившись над ведомостью. На нём был тёмно‑серый сюртук, слегка поношенный, но безупречно опрятный, а на груди поблёскивал знак гражданского ведомства. Перед ним стояла американская пишущая машинка «Ундервуд» — её клавиши щёлкали с сухим, деловитым звуком, когда он с усердием набирал очередной свод.

Подполковник Ивашов подошёл к столу, держа в руках требование с подписью Рауха.

— Здравствуйте, Михаил Петрович. По распоряжению генерал ‑ квартирмейстера мне необходимо проверить соответствие мобилизационных расписаний реальным возможностям Транссиба. Нужны сводки по движению воинских эшелонов за последние три месяца, выборочно по первым, пятнадцатым и последним числам. И ведомости по подаче вагонов на участках Челябинск — Омск и далее до Иркутска.

Басманов кивнул, не удивляясь: такие запросы бывали регулярно, и он привык к тому, что штабные офицеры приходят за сухими цифрами, которые для него были живой тканью службы.

— Так точно, Ваше высокоблагородие. Сейчас подберу. Только прошу: не задерживайте надолго. Особенно папку по резервным графикам — она на особом учете.

Он поднялся, прошёл к шкафам, где папки стояли ровными рядами, каждая с чёткой наклейкой, шифром и датой. Никаких сваленных в кучу бумаг: здесь порядок был почти идеально-ритуальным. На некоторых папках виднелись сургучные печати и пометки «Секретно», «Для служебного пользования», «На учёте». Басманов снял с полки нужные тома, проверил пломбы, поставил штампы и аккуратно сложил их в стопку.

— Вот, пожалуйста. Если понадобится что ‑ то дополнительно, скажите. У нас тут ещё есть месячные сводки по узловым станциям.

Ивашов сдержанно поблагодарил, подписал требование и отнёс папки к своему столу в углу. Там, рядом с его местом, стояла ещё одна пишущая машинка. Но сегодня подполковник не стал к ней прикасаться: он работал по старинке, пером, выписывая цифры в служебную тетрадь, прошитую, пронумерованную и скреплённую печатью канцелярии и сверяя их с ведомостями.

Весь день он провёл над документами, тщательно выписывая показатели пропускной способности узлов, графики подачи вагонов, расхождения между планом и фактом. Он не торопился, не делал резких движений, не поднимал глаз без нужды. Каждый лист он изучал дважды, вчитываясь в каждую цифру, словно старался их запомнить.

Фёдор Ильич Крапивин, чиновник 10‑го класса, сидел за своим столом так, чтобы видеть и вход, и угол, где работал Ивашов. На первый взгляд он занимался обычной канцелярской рутиной: подшивал листы, сверял номера, ставил штампы. Но на деле Фёдор Ильич был секретным сотрудником жандармского управления, проинструктированным ротмистром Зыковым: наблюдать, не привлекая внимания, отмечать любые странности, фиксировать, с какими документами работает подполковник.

Крапивин давно научился быть незаметным. Он не смотрел прямо, а ловил отражения в стекле шкафа, замечал, как меняется поза Ивашова, когда тот открывает ту или иную папку, как задерживается взглядом на отдельных строках. Он отметил, что подполковник делает выписки не только в служебную тетрадь, но и в свой маленький блокнот — тот самый, который он всякий раз прятал в карман, стоило кому‑то подойти ближе.

Когда Ивашов на несколько минут отлучился, Крапивин будто невзначай поднялся, чтобы поправить стопку бумаг на соседнем столе. Он подошёл к столу подполковника ровно настолько, чтобы успеть пробежать глазами по названиям папок, лежавших сверху: «Сводки по движению эшелонов», «Ведомости по подаче вагонов Челябинск — Омск — Иркутск», «Резервные графики обхода узких мест Транссиба». Этого хватило, чтобы получить чёткое представление об интересе Ивашова. Он не трогал бумаг, не пытался заглянуть внутрь — только названия, только порядок, только то, что лежало на поверхности.

Вернувшись на своё место, Крапивин снова склонился над бумагами, будто ничего не произошло. Но в голове он уже складывал отчёт: какие папки, сколько времени, какие выписки, какая тщательность.

Наконец, когда сумерки легли на город, а в канцелярии зажгли керосиновые лампы, Ивашов закрыл последнюю папку, аккуратно сложил свои записи и встал. Он чувствовал, как ноют спина и шея, как гудит голова от бесконечных цифр. Он испытывал облегчение, он сделал то, что должен был сделать, и теперь пути назад не было. Работу он выполнил и, как сам про себя отметил с удовлетворением, выполнил её хорошо.

Он вернул папки Михаилу Петровичу, который уже собирался уходить:

— Всё, Михаил Петрович, благодарю. Завтра, если понадобится, возьму ещё.

— Хорошо, Ваше высокоблагородие, — спокойно ответил писарь.

Ивашов кивнул, надел шинель, поправил фуражку и вышел в коридор.

Едва за ним закрылась дверь, Крапивин поднялся и направился к кабинету штабс-ротмистра Зыкова.

Зыков сидел за столом, и лампа отбрасывала на бумаги узкий, жёсткий свет. Он поднял глаза, едва Крапивин постучал и вошёл.

— Докладывайте.

— Господин штабс - ротмистр, подполковник Ивашов сегодня весь день работал с ведомостями по Транссибу. Сводки по движению эшелонов, графики подачи вагонов, резервные расписания. Особенно интересовался участками Челябинск — Омск — Иркутск. Работал очень тщательно, будто каждую строчку запоминал. Делал выписки не только в служебную тетрадь, но и в личный блокнот.

Зыков чуть наклонил голову, не перебивая.

— Когда он отлучился на несколько минут, я смог ознакомиться с названиями папок на его столе. В том числе была папка «Резервные графики обхода узких мест Транссиба» — документы на особом учёте.

— Долго ли он с ней работал?

— Практически весь день. Не бегло. Тщательно. Методично.

Зыков помолчал, постукивая карандашом по столу — короткий, сухой ритм, в котором слышалось напряжение.

— Понятно. Спасибо, Фёдор Ильич. Продолжайте наблюдение. Но без самодеятельности. Всё через меня.

— Слушаюсь, господин штабс - ротмистр, — коротко ответил Крапивин и вышел, прикрыв за собой дверь.

Глава 8. Таврическая, 17

Декабрь в Петербурге не просто наступал — он обрушивался на город всей своей свинцовой тяжестью. Зыков отпустил извозчика у Суворовского проспекта: ему хотелось пройтись, стряхнуть с себя запах прокуренных кабинетов, канцелярской пыли и тех недоговорённостей, что висели в воздухе штаба, как сизый дым. Он поглубже надвинул фуражку, поднял воротник шинели и пошёл вперёд, туда, где за серыми фасадами пряталась Таврическая.

Мостовая была покрыта тонкой коркой льда, присыпанной снегом; каждый шаг отдавался в сапогах жёстким хрустом. По тротуару сновали люди, и каждый был одет так, будто пытался доказать городу, что ему не холодно: дамы в меховых накидках и шляпках с перьями, прикрывавшие лица муфтами; господа в пальто с каракулевыми воротниками и котелках; мелкие чиновники в поношенных сюртуках, торопливо семенившие, чтобы не замёрзнуть. Извозчики, укутанные в тулупы, покрикивали на лошадей, чьи ноздри выпускали густые клубы пара. У перекрёстков стояли дворники в серых армяках и тёплых варежках, сгребая снег в высокие валы, чтобы потом вывезти его прочь.

На углу, у небольшой вывески, светилось окно кофейни: за стеклом виднелись столики, за которыми сидели студенты и молодые дамы, грея руки о чашки. Оттуда доносился запах свежего кофе и выпечки — тёплый, почти вызывающий на фоне колючего ветра. Зыков на секунду задержался, глядя на эту уютную картину, и тут же одёрнул себя: уют был не для него, не сегодня.

Он свернул к Таврическому саду. Чёрные ветви деревьев стояли неподвижно, будто вырезанные из жести, а редкие фонари отбрасывали на снег жёлтые круги света. В саду было тихо — только изредка скрипел снег под ногами запоздалого прохожего или где‑то вдалеке лаяла собака. Эта тишина казалась Зыкову почти неестественной, как пауза перед выстрелом.

Дальше он шёл по Таврической. Дома здесь были высокие, нарядные, но в декабрьском сумраке их лепнина и эркеры выглядели скорее мрачными, чем красивыми. Дом № 17 выделялся охристым кирпичом и строгими линиями модерна. Полуподвал был отделан гранитной щепой, а над входом висела скромная табличка с названием домоуправления — никаких намёков на то, что внутри скрывается нечто большее, чем обычная контора.

Зыков не пошёл через парадный вход. Он свернул во двор, где между стенами домов висел густой полумрак, разбавленный тусклым светом фонаря. Здесь пахло углём, мокрым камнем и чуть — конским навозом. Дверь в служебные помещения была неприметной, железной, с маленьким глазком и звонком, который почти не слышно было с улицы. Зыков трижды коротко нажал на кнопку, подождал, пока щёлкнет замок, и вошёл. Открывший дверь сотрудник разведочного отделения Семен Митрофанов, одетый в цивильный стеганный сюртук, посторонился, пропуская Зыкова:

— Доброго дня, ваш - бродь — широко улыбнулся Митрофанов.

— Привет, привет, Семён. У себя? — А как же с на месте как обычно.

Внутри пахло воском для паркета и холодным воздухом, который тянулся из приоткрытого окна в коридоре. Здесь не было ни ковров, ни картин, ни лишних деталей — только голые стены, крашенные в спокойный серо‑зелёный цвет, и двери, каждая из которых запиралась на отдельный ключ. Зыков прошёл по коридору, миновал комнату, откуда доносился тихий стук пишущей машинки, и постучал в дверь в конце коридора.

— Войдите, — раздался из‑за двери спокойный голос Лаврова.

Кабинет был устроен так, чтобы никто не догадался о его истинном назначении. С первого взгляда это могла быть квартира солидного чиновника или даже профессора: плотные шторы на окнах, книжные полки, пара гравюр на стенах. Но присмотревшись, можно было заметить детали, выдававшие службу.

У окна стоял массивный письменный стол из тёмного дуба. На нём лежали стопки донесений, карты железных дорог с пометками карандашом, чернильный прибор и несколько папок с грифом «Секретно». Рядом — телефонный аппарат новейшего образца: трубка на вилке, провода, уходящие в стену. В углу стоял тяжёлый сейф с бронзовыми накладками; его дверца была чуть приоткрыта, будто Лавров только что что‑то туда убрал или, наоборот, собирался достать. Но как только вошел посторонний, ротмистр закрыл сейф.

На стене висели карты: Петербург с окрестностями, схема железнодорожных узлов, отдельный лист с обозначением портов и телеграфных линий. На полке — папки с личными делами, каждая помечена шифром и датой. На подоконнике, рядом с графином воды, лежала фуражка Лаврова и перчатки; на спинке стула висел сюртук.

Лавров сидел за столом, слегка наклонившись вперёд, и что‑то писал в толстой тетради. Когда Зыков вошёл, он поднял глаза, но не стал сразу задавать вопросов — просто кивнул на стул напротив.

— Присаживайтесь, Павел Андреевич. Вижу, что устали. Хотите чаю? Тут есть свежий, из самовара.

Зыков покачал головой:

— Спасибо, Владимир Николаевич. Лучше сразу доложу. — Штабс-ротмистр достал из кармана френча блокнот и, сверяясь с записями, начал доклад:

— По результатам наружного наблюдения за подполковником Ивашовым картина пока рутинная: объект не предпринимал никаких действий, которые можно было бы расценить как попытку уклонения от слежки. Маршрут строго однообразен, без отклонений. Утром — выход из дома, примерно в 8 часов 15 минут. Следует на службу пешком либо на извозчике, в зависимости от погоды. Прибывает в штаб Петербургского военного округа около 9 часов. Задерживается до 18-19 часов вечера. Затем возвращается тем же маршрутом. Я запросил у службы установки полную выписку по подполковнику Ивашову. — Он достал из кармана сложенный лист бумаги и положил перед Лавровым. — Можете ознакомиться, но я изложу основное.

— Послужной список Константина Аристарховича Ивашова — совершенно обычный, типичный для офицера его возраста и звания. Родился в 1863 году, из дворян Владимирской губернии, отец — штабс-капитан в отставке, имение небольшое, доходов почти не приносит. Окончил Владимирскую гимназию, затем — Михайловское артиллерийское училище в 1883 году. Выпущен подпоручиком в конную артиллерию. В 1890 году поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил в 1893 году по второму разряду — не блестяще, но вполне прилично. С того времени и служит в штабе. Служба шла без особых карьерных рывков. Получил чин подполковника в 1900 году. Награждён орденами Святого Станислава 3-й и 2-й степени, Святой Анны 3-й степени — всё по выслуге, без боевых отличий, так как в походах и сражениях не участвовал. Никаких взысканий, выговоров или дисциплинарных проступков в деле нет. Характеристики с мест службы — ровные, без восторгов. «Способен, трудолюбив, обладает аналитическим складом ума, но не проявляет инициативы, предпочитает исполнять поручения, а не брать на себя ответственность».

— Звёзд с неба не хватает, — констатировал Лавров. — Серый, как мышь.

— Именно так, Владимир Николаевич, — согласился Зыков. — Но серость эта обманчива. Аналитический склад ума, отмеченный в характеристиках, означает, что он способен работать с большими объёмами информации, находить в них закономерности. Именно это делает его ценным сотрудником в генерал-квартирмейстерской части. Он не просто перекладывает бумаги — он понимает их содержание, видит картину целиком.

— И именно поэтому японцам нужен именно он, — произнёс Лавров. — Не просто доступ к документам, но умение понять, что именно важно.

Зыков кивнул и продолжил:

— Теперь, что касается личных качеств, отмеченных агентурой, опросившей сослуживцев, прислугу и знакомых. Здесь картина более... — он подыскал слово, — колоритная. Ивашов умён, но не амбициозен. Авантюрная жилка у него присутствует — в молодости он был замечен в нескольких сомнительных историях: карточные игры, кутежи, женщины лёгкого поведения. Всегда, впрочем, в рамках приличий, чтобы не попасть под трибунал или суд офицерской чести. Однако, по свидетельству сослуживцев, он азартен — в карты проигрывал часто, иногда крупно, но находил способ перекрывать долги.

— И откуда, интересно, — перебил Лавров, — у штаб - офицера с таким жалованием находятся деньги на крупные карточные долги?

— В том - то и дело, мы задались этим же вопросом. — Зыков перевернул страницу в своём блокноте. — Служба установки выяснила, что около двух лет назад Ивашов очень крупно проигрался в закрытом клубе на Невском. Суммы точно установить не удалось — там свои порядки, но говорят, что речь шла о нескольких тысячах рублей. Долг был погашен в течение недели. Сам Ивашов на вопросы о деньгах отвечал туманно, либо переводил разговор на другое.

Лавров нахмурился.

— Возможно это и есть тот самый хвост, за который его ухватили японцы. Проигрался в карты, подошёл «доброжелатель», предложил выход. Банальная, как мир, история.

— Вполне могло быть, — подтвердил Зыков. — Кроме того, из той же агентурной справки следует, что Ивашов сластолюбив и порочен в житейском смысле. Несколько лет назад у него был роман с женой сослуживца — тайный, но в штабе о нём знали. Жена Ивашова, Елизавета Павловна, узнав об этом, устроила скандал, и с тех пор их отношения окончательно испортились. Вот уже полгода, как она уехала к сестре в Тамбовскую губернию, оставив мужа в Петербурге одного. Соседи говорят, что она не собирается возвращаться, брак фактически распался.

— Одинокий, запутавшийся в долгах человек, с разрушенной семьёй и без серьёзного карьерного будущего, — подвёл итог Лавров. — Идеальная жертва для вербовки.

— Именно, — сказал Зыков. — Он не корыстен в том смысле, что не стремится к деньгам ради самих денег. Но он слаб перед соблазнами, а когда попал в беду, оказался не в силах найти выход самостоятельно. Японец, который подошёл к нему после проигрыша, скорее всего предложил простое решение — и Ивашов ухватился за него, не думая о последствиях.

Лавров встал, подошёл к окну и некоторое время молча смотрел на снежную крупу, кружившуюся за стеклом.

— Карточный долг, — наконец произнёс он, — одна из самых старых ловушек в мире. Но она работает до сих пор. Офицер, попавший в такую переделку, скорее согласится предать родину, чем признается в проигрыше казённых денег. — Он повернулся к Зыкову — А теперь скажите мне, Павел Андреевич, как вы считаете, Ивашов — сознательный предатель или человек, которого просто затянуло, и он пытается выпутаться?

Зыков задумался на мгновение. Его лицо, обычно бесстрастное, слегка оживилось.

— Скорее второе, Павел Андреевич. По тому, как он ведёт себя на маршруте, видно: он не профессионал. Он не заметил наружку, хотя она была достаточно плотной. Он не пытается уйти от слежки, не использует элементарные приёмы контрнаблюдения. Он просто... идёт, погружённый в себя, и, судя по всему, его мучают угрызения совести. Это не черта сознательного шпиона. Сознательный шпион хладнокровен. А Ивашов, по всем наблюдениям, — человек, который сам себе противен тем, что делает.

— Владимир Николаевич, я продолжу?

— Да, конечно, простите за лирической отступление

— Ну-с, так вот, вчера подполковник Ивашов провёл весь день в мобилизационном отделении. Работал с ведомостями по Транссибу: сводками по движению эшелонов, графиками подачи вагонов на участках Челябинск — Омск — Иркутск. Особое внимание уделил папке «Резервные графики обхода узких мест Транссиба» — документам на особом учёте. Работал не бегло, а методично, будто запоминал каждую строчку. Делал выписки не только в служебную тетрадь, но и в личный блокнот. Вот, пока это всё, что у нас есть на Ивашова.

Лавров нахмурился, постучал пальцами по столу — не нервно, а размеренно, как человек, который привык взвешивать каждое слово:

— Личный блокнот… а вот это уже интересно

Он обернулся к Зыкову:

— Наружное наблюдение продолжаем в прежнем режиме. Но только вот что, Павел Андреевич. Судя по всему, информацию он пока японцам не передал, но готовится, а по сему наружку проинструктируете так, что если вдруг у него будет какой-то контакт с незнакомцем, при котором он попытается передать бумаги или какую-либо папку, то только в этом случае задерживаем, мы не можем позволить себе утечку важных сведений врагу, а так просто продолжаем наблюдать, … пока.

Зыков уже взялся за козырёк фуражки, собираясь откланяться, но Лавров лёгким, почти незаметным жестом остановил его — не резко, не властно, а так, как останавливают товарища, чтобы не дать уйти раньше времени.

— Погодите, Павел Андреевич. Думаю, пора подключать, так сказать, тяжёлую артиллерию.

Он поднялся, подошёл к сейфу в углу, повернул массивный бронзовый лимб, щёлкнул замком и достал изнутри стопку одинаковых конвертов. Они и правда были примечательные: плотная кремовая бумага, по периметру — тонкий, замысловатый орнамент, будто виньетка из старинной книги, но без гербов и имён, ничего, что могло бы выдать отправителя.