Хранители кедров

Алексей Григорьевич Карелин имя было знакомое. Томский купец, возвысившийся на золотых приисках и кожевенных заводах, а ныне правая рука городского головы. Человек, которого в городе побаивались, слишком цепкие пальцы, слишком долгая память.

Шумилов, скрыв невольное неудовольствие, пригласил гостя в дом. Анна Григорьевна, услышав шум, вышла в гостиную бледная, в сиреневом платье, с кружевным чепцом, держа спину так прямо, будто на нее надели корсет из стали.

Карелин, увидев ее, замер. Бумаги в его руке дрогнули.

- Анна... Григорьевна? - выдохнул он, и в голосе его пропала вся деловая уверенность, осталось что-то мальчишеское, почти испуганное. - Анна Баркова? Неужто не помните? Иркутская гимназия, вы на три класса младше учились, а мне с французским помогали!

Анна Григорьевна посмотрела на гостя долгим, изучающим взглядом, губы ее дрогнули не то в улыбке, не то в гримасе отвращения.

- Алексей Григорьевич, - сказала она тихо, почти беззвучно. - Вы ли это? Какими судьбами?

- Судьбами, судьбами, - забормотал Карелин, все еще не сводя с нее глаз. - Век бы не поверил, что встречу тут. Вы... вы замужем. Стало быть, за Шумиловым. И живете здесь, в глуши!

Шумилову тогда очень не понравилось, как этот чиновник пожирает взглядом его супругу, и тот факт, что они ранее были в знакомствах. Но делать было нечего, не каждый день в гости заезжает правая рука головы из управления, поэтому нужно было принять его в соответствии с чином.

- Не желаете ли на кедровый промысел взглянуть, а в доме пока все к обеду подготовят – ледяным тоном поинтересовался Федор Петрович. Карелин не сразу его услышал, бесстыдным и жадным взглядом продолжая оглядывать Анну Григорьевну, но потом спохватившись суетливо проговорил:

- Ах, конечно, извольте, извольте!

Спустя час уже сидели за столом. Сначала говорили о делах, о ценах на орех, о поставках в Ирбит, о новом губернаторе Кошелеве, который, говорят, крут, но справедлив. Дочери Катя и Настя присутствовали при трапезе, но молчали, опустив глаза, как учила мать. Катя только раз взглянула на гостя с детским любопытством, но он смотрел не на нее. Он смотрел на Анну Григорьевну, и то и дело сворачивал разговор на былые времена.

- А помните, - разгорячившись, Карелин уже сам не замечал, как говорил на высоких тонах, не подстать этикету. – Помните, как мы в гимназии ставили «Мизантропа» на французском? Вы, Анна Григорьевна, играли Селимену, я тогда еще подумал: другой такой Селимены не сыскать во всей Сибири. У вас даже голос был особенный, с хрипотцой, когда волнуетесь. И сейчас, я слышу, тот же.

- Пустое, Алексей Григорьевич, - Анна Григорьевна опустила глаза. - Было и сплыло. Я и по-французски то уже не говорю. В глуши-то с кем, с медведями разве что...

- А вы попробуйте, - настаивал он. - Помните, как учили меня ударению в латыни? «Amicus, - говорили вы строго, ударение на первый слог». А я все путал.

- Вы и сейчас путаете, - Анна Григорьевна позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

Карелин рассмеялся громко, раскатисто, и Шумилову показалось, что смех этот звучит слишком по-хозяйски в его доме.

- А помните наш спор о Державине? - продолжал гость, не замечая, или не желая замечать нахмуренного лица хозяина. - Вы ведь и тогда были умнее меня на голову, хоть и младше на три класса.

«Три класса это много» - подумала про себя Анна Григорьевна, помешивая ложечкой чай. – «Особенно когда тебе четырнадцать, а ему семнадцать».

- Ах, как вы были хороши тогда, - не унимался Карелин, и в голосе его зазвучала неподдельная, почти мальчишеская тоска. - Помните? Синее платье, белый воротничок, коса до пояса. Вы шли по коридору, а все мальчишки замирали. А я... я вам записки писал. Вы их не читали, я знаю, но я писал.

- Читала, - вырвалось у Анны Григорьевны, и она тут же прикусила губу, будто сказала лишнее.

- Читали? - Карелин даже привстал из-за стола. - И ни разу не ответили?

- А что было отвечать? - она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то давнее, почти забытое. - Вы были сын иркутского купца, я дочь разорившегося чиновника. Вам отец готовил невесту с приданым, а мне судьбу гувернантки или смиренной жены какого-нибудь... - она запнулась, взглянув на мужа, - какого-нибудь делового человека, который возьмет меня без денег, но за родословную.

Шумилов молчал. Он не знал, что его жена училась в одной гимназии с этим человеком. Не знал о записках, о синем платье, о спорах на французском. Он вдруг почувствовал себя чужим за собственным столом.

Катя, сидевшая рядом с сестрой, переводила любопытный взгляд с матери на гостя и обратно. Настя опустила глаза в тарелку и не поднимала. Даже Дашка, подававшая кушанья, замерла с подносом, забыв опустить его на стол.

- А помните, - вновь заговорил Карелин, и голос его стал тише, задушевнее, - как мы бегали на Ангару смотреть ледоход? Всех гимназистов строем водили, а вы отпросились под предлогом недуга, а я просто сбежал от своих. И мы стояли на берегу, а лед трещал, и вы сказали: «Вот так и жизнь трещит по швам, не заметишь, как пройдет». Я тогда не понимал, а теперь, кажется, понимаю.

Шумилов сжал край стола так, что побелели костяшки пальцев.

После обеда, когда дочерей отправили в детскую, а самовар унесли, Карелин отставил чашку и, обведя взглядом гостиную, произнес с нарочитой небрежностью:

- Федор Петрович, Анна Григорьевна... я бы попросил у вас приватной беседы. Без слуг, без лишних ушей, дело сие и для мужа, и для жены одинаково важное.

Шумилов нахмурился. Анна Григорьевна, стоявшая у клавесина, медленно опустила руки на клавиши не играя, а просто положила, словно бы ища опоры. Она переглянулась с мужем, тот кивнул.

Карелин положил на стол кожаный портфель, который привез с собой, и вынул из него несколько пожелтевших старых листов с выцветшими чернилами и печатями, которые уже почти стерлись, но еще угадывались.

- В архиве Томского магистрата, - начал он, понизив голос, - хранятся дела... как бы это сказать... неудобные, для некоторых семейств. Я, выполняя поручение городского головы, разбирал старые бумаги и наткнулся на одно любопытное дело. О вашем деде, Федор Петрович, и о воеводе Миклашевском.

- Что за дело? - спросил Шумилов, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже все клокотало.

Карелин развернул бумаги и пододвинул их к хозяину.

- А вот, земля на которой вы стоите, урочище Медвежий Изгиб, была отписана вашему деду в 1741 году под вырубку кедрового леса. Вырубка не состоялась и что там случилось, бог весть, пурга, что ли, людей погубила... Но дед ваш, Федор Петрович старший, не стал отчаиваться. Он пошел к воеводе Миклашевскому и попросил переписать бумаги, мол, не лес валить буду, а орех добывать, и Миклашевский согласился. А согласился он потому, что ваш дед ссудил ему три тысячи рублей на постройку дома. Это называется взятка, Федор Петрович, и в 1744 году, когда Миклашевского отдали под суд и сослали в Березов, всплыли и эти бумаги. Их подшили к делу... и забыли. На пятьдесят три года.

Шумилов схватил бумаги, перечитал. Чернила поблекли, но слова были ясны. Приписка на полях, сделанная канцелярским почерком: «Земля в урочище Медвежий Изгиб купцом Шумиловым якобы для орехового промысла испрашиваемая, изначально под вырубку дана была. А вырубка не состоялась, документы о переводе на ореховый промысел подписаны, но путем получения взятки. Миклашевский три тысячи рублей за то получил, и далее под суд поставлен».

Он поднял глаза на Карелина. Лицо его было бледным, но спокойным, поддаваться на провокацию Шумилов явно не собирался.

- И что вы хотите, Алексей Григорьевич? - спросил он глухо. - Гласности? Скандала? Чтобы мою семью вышвырнули из этого дома, который строил еще мой отец? Чтобы дочери мои пошли по миру?

Карелин откинулся на спинку стула, погладил бакенбарды, усмехнулся, но не зло, а даже ласково, как усмехаются кошки, заигравшиеся с мышью.

- Зачем же скандал, Федор Петрович, Боже упаси!? Я человек деловой, и я не враг вам. Я мог бы просто... сделать вид, что ничего не видел. Бумаги лягут обратно в архив, и более того, поправка о взятке вообще может исчезнуть. Но есть одно «но».

Он перевел взгляд на Анну Григорьевну, помолчал некоторое время и глаза его вдруг стали масляными, липкими, теплыми, как у удава перед броском.

- Я признаюсь честно, что хотел просить у вас денег за свое молчание. Да, не смотрите на меня так, обыкновенная взятка, и все было бы забыто. Но теперь кое-что поменялось. Теперь я хочу, чтобы вы... уговорили вашу жену. Ну понимаете? Всего-то на одну ночь. Она мне отдаст то, что должна была отдать еще в гимназии, а я забуду об этих бумагах. Навсегда. И земля останется вашей.

Он сказал это просто, буднично, будто речь шла о продаже лошади или обмене амбара. И в этой простоте было что-то более страшное, чем любая угроза.

Шумилов резко встал. Стул его отлетел назад, ударил спинкой о стену. Лицо его налилось кровью, кулаки сжались, жилы на шее вздулись тугими канатами.

- Ты... - зашипел он, и голос его сорвался на хрип. - Ты, чиновничья крыса, смеешь предлагать мне такое? В моем доме, при моей жене?

Он шагнул к Карелину, и тот, хоть и был человеком жилистым, попятился назад, ведь что-то звериное, дикое проснулось в Федоре Петровиче, то самое, что заставляло кедры склоняться как перед ураганом.

- Я вызываю тебя, - сказал Шумилов, и каждое слово его было как удар топора. - Сегодняшним вечером у реки, с десяти шагов, пистолеты мои. Свидетели мой Степан Ильич и твой писарек. И не смей отказываться, потому что, если откажешься, я сам тебя прямо сейчас зарежу, как свинью, и зарою в кедровой роще. Тайга большая, место найдется.

Карелин побледнел. Он, видно, не ожидал такой решительности, губы его задрожали, он открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

- Нет, - сказала Анна Григорьевна.

Голос ее был тихим, но невероятно твердым, и оба мужчины обернулись к ней.

Она стояла у окна, бледная, с прямой спиной, с лицом, на котором не читалось ни страха, ни гнева, ни отвращения. Только страшное, неживое спокойствие человека, который принял решение, от которого уже нет пути назад.

- Что нет!? - переспросил Шумилов, не веря своим ушам.

- Нет дуэли, - сказала она. - Нет убийства. Не в моем доме, не при наших детях.

Она повернулась к Карелину. Тот стоял, прижавшись спиной к стене, и в глазах его уже читалась не только трусость, но и надежда на спасение. Он решил, что она согласна.

- Алексей Григорьевич, - сказала она спокойно, почти ласково. - Вы приехали с предложением. Я принимаю его. Приезжайте через неделю, к тому времени я все решу, и все обустрою.

- Анна! - крикнул Шумилов, бросаясь к ней. - Ты с ума сошла! Ты не сделаешь этого!

Она подняла руку, и он замер. Такого в ней не было никогда. Эта тихая, печальная женщина, которая играла на расстроенном клавесине и пекла хлеб по утрам, вдруг стала холодной, расчетливой, почти страшной в своей решимости.

- Это мой выбор - проговорила она глядя стеклянным взглядом в окно. - Если таким образом можно спасти наше родовое имение, без крови и потерь, я согласна заплатить такую цену. В конце концов я сама вольна распоряжаться своим телом.

Карелин поклонился, засеменил к двери, бормоча что-то о том, что «будет ждать», что «не ошибся в ее благоразумии», что «все останется в тайне». Дверь за ним закрылась, карета без промедления тронулась, и стук копыт вскоре затих в таежной дали.

Шумилов стоял посреди гостиной, дрожащий, сжавший кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

- Как ты могла, - прошептал он. — Как ты могла... согласиться? Ты моя жена, мать моих дочерей. Ты...

- Феденька, - сказала она тихо, подходя к нему и беря его сжатые кулаки в свои холодные ладони. - Ты не понял, я согласилась не для того, чтобы лечь с ним в постель, приняв его условия.

Он поднял на нее глаза. В них были растерянность, боль, ярость - все сразу.

- А для чего же?

Анна Григорьевна оглянулась на дверь, та была заперта. Потом подвела мужа к окну, за которым чернели кедры, и сказала шепотом, почти неслышным:

- Тайга большая, Федя, очень большая. А мы живем здесь не первый год, и знаем каждую тропинку, каждый овраг, каждое место, где медведь об березу спину чешет. А он городской человек, мало ли что с ним может случиться по дороге сюда. В тайге всякое происходит.

Шумилов смотрел на нее, не веря своим ушам. Эта тихая, бледная женщина с печальными глазами говорила о смерти с таким спокойствием, будто речь шла о том, как засолить грибы на зиму.

- Ты предлагаешь... убить его? - выдохнул он.

- Я предлагаю, - ответила она ледяным тоном, - защитить нашу семью. Нашу землю, наших дочерей. Мы просто подготовимся, на всякий случай. Думается мне он струсил, и не вернется сюда больше. Но если все же приедет, значит, он сам выбрал свою судьбу. Тайга примет его, а мы… мы ничего не видели, ничего не знаем. Его никто не звал, и не приглашал более. Тайга большая, Феденька, и она умеет хранить тайны.

Шумилов медленно разжал кулаки и осторожно обнял жену, будто она могла рассыпаться от прикосновения, и прошептал:

- Неделя, говоришь? Стало быть подготовимся?

- Подготовимся, родной. - Ответила она, уткнувшись ему в плечо. - У нас есть Ермолай, который знает тайгу как свои пять пальцев. Есть солдат Степан Ильич, который не раз смотрел смерти в глаза. Есть тайга, которая все спишет, и все простит. И есть я, Федя. Я не отдамся никому, кроме тебя, и до дуэли тебя не допущу, я не могу так рисковать.

Федор Петрович был в крайней степени удивлен и поражен тому, с какой стороны раскрылась его милая, нежная супруга. Такого он точно не ждал, и подумать о таком даже не мог.

***

Три дня прошло в тягостных раздумьях. Шумилов почти не спал ночами, ворочался с боку на бок, вставал, подходил к окну, смотрел на черные силуэты кедров. Анна Григорьевна тоже не смыкая глаз лежала рядом, тихая, с открытыми глазами, и в голове ее, как мельничные жернова, перемалывались одни и те же вопросы: как? Когда? И где? Им нужен был надежный план, план, который не оставит следов. Убить человека в тайге дело нехитрое, трудность заключалась в том, чтобы сделать это так, чтобы никто об этом не прознал.

- Если он приедет, - говорил Шумилов, шагая из угла в угол по гостиной, - он приедет не один. У таких, как он, всегда есть при себе писарек, охранник или кучер. В прошлый раз с ним был молодой человек с портфелем. Значит, надо думать и о них.

- А если подкупить? - предложила Анна Григорьевна. - Деньги у нас есть, кому нужны чужие тайны, когда можно получить звонкую монету?

- Подкуп все равно означает, что есть свидетель, - ответил муж, останавливаясь у окна. - Подкупленный может продаться дважды, в первый раз, когда берет деньги, второй раз, когда рассказывает, у кого их взял. Нет, Анна, никого чужого. Только свои, и своих как можно меньше.

Они перебирали варианты, но ни один не виделся им верным. Сначала думали устроить засаду на дороге, подкупить шорцев, они народ молчаливый, и могут согласиться сделать грязную работу. Но потом отказались от этой мысли все по той же причине, что они же впоследствии могут и разболтать о содеянном. Потом думали привлечь к этому делу старого кучера Ермолая и бывшего солдата Степана Ильича. Они были им верны на службе уже много лет. Но затем вновь стали закрадываться сомнения, на сколько верны им будут эти двое, и на сколько далеко готовы будут зайти. Действительно, не получится обойтись одним только убийством Карелина. Ведь с ним все равно кто-то будет в сопровождении, возможно и не один.

Как-то надо было так все обустроить, чтобы ни с какой стороны даже и близко никаких подозрений на Шумиловых лечь не могло. Но как именно это сделать, пока не представлялось вовсе.

На четвертый день после отъезда Карелина, в полдень, когда солнце стояло в зените и тени от кедров были короткими, черными, похожими на пни, Настя подошла к отцу. Она была тихая в последние дни, даже тише обычного. Не бегала по усадьбе, не визжала, открывая ставни, не заглядывала в библиотеку рассматривать картинки. Сидела на крыльце, положив голову на колени, и смотрела в сторону старого кедра, у которого были причудливые корни, похожие на вросшего человека.

- Папенька, - сказала она, дернув его за рукав. - Пойдем со мной.

- Куда, Настенька? - спросил Шумилов, отрываясь от бумаг. Он вновь и вновь перечитывал документы Карелина, ища в них хоть какую-то зацепку, хоть какую-то надежду на спасение. - Мне некогда, дочка.

- Надо, - сказала она твердо, не по-детски, и в ее больших удивленных глазах вдруг появилось что-то такое, от чего у Шумилова пробежал холодок по спине. - Дерево просит, оно давно просит, а я боялась сказать. А теперь нельзя молчать.

- Какое дерево?

- Старое. Которое похоже на дедушку. Оно говорит, папенька. Оно давно со мной говорит, а сегодня сказало: «Приведи хозяина, ему надо услышать».

Шумилов хотел было рассмеяться, ну что за ребячество? Но смех не вышел, слишком серьезным было лицо дочери, слишком настойчивым взгляд. Он вспомнил, как сам когда-то, глянув в глазницы этого ствола, вздрогнул и почувствовал, как волосы встают дыбом. И тогда же ощущение улетучилось, он посчитал его наваждением. А что, если не наваждение?

- Ну пойдем, - подчиняясь воле случая сказал он, откладывая бумаги.

Настя взяла его маленькой, теплой ладошкой за руку, и повела через рощу, мимо амбаров и сушильни, мимо тех мест, где лазаки сбивали шишки. Мужики, видя барина с дочкой, кланялись, но Шумилов не отвечал, а лишь шел вперед, глядя прямо перед собой, туда, где в глубине рощи чернел старый, непохожий на других кедр.

Они подошли к нему. Дерево стояло, как и прежде огромное, кора покрыта подтеками застывшей смолы, похожими на янтарные слезы. Корни его, вздыбившиеся за полвека, образовали причудливое сплетение, и в этом сплетении, если приглядеться, угадывались очертания человеческой фигуры: туловище, прижатое к стволу, руки, вросшие в кору, ноги, ушедшие в землю по колено. И в коре два углубления, похожих на глазницы. Пустые, черные, смотрящие куда-то внутрь, в глубь дерева, в глубь времени.

- Прислони ухо, папенька, - сказала Настя тихо. - К корням. Оно тебя слышит, и ты услышишь.

Шумилов помедлил, потом опустился на колени, трава под ногами была сухой и жесткой, пахло смолой и грибами. Он наклонился, прижался ухом к шершавой, потрескавшейся коре одного из корней, который был похож на плечо вросшего человека, и услышал.

Сначала непонятный, однообразный и далекий гул, будто внутри дерева течет, как подземный ручей. Потом голос, шипящий, картавый, с присвистом, будто говоривший давно не разжимал губ и слова протискивались сквозь щель в пересохшем горле.

- Слысыс, хозяин? - спросил голос. - Слысыс того, кто здесь раньсе тебя был?

Шумилов хотел отпрянуть, но не смог, тело не слушалось. Он был прикован к корню, как тот, кто врос в него полвека назад.

- Не бойся, - прошипел голос. - Я не враг тебе. Я был врагом этих кедров давным-давно, и они меня пленили. Теперь я их голос, я память. А ты их хозяин. Ты стороз и благодетель. Ты и твоя семья.

- Кто ты? - выдохнул Шумилов, и голос его прозвучал тонко и испуганно, так, что он сам себя не узнал.

- Я тот, кто присол рубить эти кедры много зим тому назад, а в итоге стал их частью. Имя мое Тихон. Тихон Зуй.

Шумилов замер. Сердце его колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

- Я знаю, - продолжал голос, и в нем зазвучала человеческая боль и тоска, - какая напасть присла к твоему дому. Подлый целовек хоцет изгнать тебя и твою зену с этой земли. Он дерзит в руках бумаги, которые страснее топора. И он хоцет не землю, он хоцет твою жену. Мы видим, мы все видим, и все слысым. Мы все ведаем.

- Что мне делать? - прошептал Шумилов. - Как защитить семью? Я не хочу убивать, не хочу крови. Но и подложить ее под него... просто не могу.

- И не надо, - сказал голос. - Не надо крови, не надо топора, не надо яда. Кедр сделает все сам.

Шумилов хотел спросить как? Но голос зашипел громче, настойчивее, и в нем зазвучала власть, которой невозможно было перечить.

- Слусай, хозяин, когда подлый целовек вернется - а он вернется, так пусть твоя зена приведет его сюда, к этому кедру. Сказы ей, пусть позовет его на прогулку, пусть заманит сюда. Прельсением и сладостными рецями пусть заставит его прислониться сюда, к этому стволу. И тогда мы его заберем.

- Заберете? - переспросил Шумилов. – То есть он умрет?

- Нет, - ответил голос, и в нем была слышна шепелявая усмешка. - Не умрет тело, тело останется зывое, дысасее и ходясее. Оно уедет из твоей усадьбы, вернется в город, и никто по насялу не заметит подмены. Кедры заберут подлого целовека на исправление, а в его тело поместится Тихон Зуй. Тихон Зуй узе отбыл свой срок, и его мозно отпустить. Тело зивет, знацит целовек зив.

Шумилов оторвался от корня. Сердце его выло. В голове кружилось.

- Это... это колдовство, - прошептал он. - Это демонизм!

Ответом на это было молчание. Шумилов поднял глаза на Настю, девочка стояла в двух шагах, смотрела на отца, и в ее больших, удивленных глазах не было ни страха, ни удивления. Только спокойствие, такое спокойствие, которое бывает у тех, кто знает больше, чем говорит.

- Ты слышал, папенька? - спросила она тихо.

- Слышал, - ответил он, поднимаясь с колен. Ноги его дрожали. - Слышал.

- Ты сделаешь, как дерево сказало?

Шумилов посмотрел на старый кедр. На его бархатную, смоляную кору, на глазницы, которые смотрели теперь не в глубину дерева, а прямо на него.

- Сделаю, - ответил он.

***

Вечером того же дня Шумилов рассказал все Анне Григорьевне. Она слушала молча, не перебивая, только бледнела все больше и больше, а когда он закончил, долго сидела, глядя в окно на темнеющие кедры.

- Ты веришь в это? - спросила она наконец.

- Не знаю, - ответил он честно. - Но у нас нет другого плана. Либо мы берем грех на душу, совершаем убийство, проливаем кровь, а это свидетели и риск. Либо мы... доверяемся тайге. Она здесь старше нас, и она, кажется, на нашей стороне.

Анна Григорьевна подошла к мужу, положила голову ему на плечо:

- Ты предлагаешь мне заманить Карелина к этому дереву? Уговорить его прислониться к его стволу?

- Да.

- А если ничего не произойдет? Или если он откажется, заподозрит неладное?

Шумилов обнял ее, прижал к себе.

- Тогда будем поступать исходя из обстоятельств. Я буду вооружен, и буду находиться неподалеку. Если вдруг ты закричишь и позовешь, то я сразу приду к тебе на помощь, а дальше уже будь что будет.

Она молчала долго, потом кивнула раз, другой, потом третий, будто убеждая саму себя.

- Хорошо, - сказала она твердо. - Я сделаю это, приведу его к кедру. И пусть кедр забирает его душу. – Она нервно трижды перекрестилась, а потом добавила: - Посмотрим, что из этого выйдет.

***

Ровно через неделю, в урочный час, на дороге снова показалась карета. Анна Григорьевна стояла у крыльца одна, без мужа, без дочерей, даже слуги и рабочие в этот день были сосланы подальше. На ней было не новое платье небесно – лазурного оттенка, напоминавшее ей гимназические годы, ледоход на Ангаре и мальчишеские записки.

Карелин вылез из кареты неуклюже, путаясь в собственных ногах, пыхтя и отводя глаза. Всю неделю он не спал, и это было видно по красным, воспаленным векам, по нервной дрожи пальцев, и по тому, как он то и дело поправлял жабо, будто оно душило его.

- Анна Григорьевна... - начал он и запнулся, не найдя слов.

- Алексей Григорьевич, - ответила она ровно, холодно, но в этом холоде было что-то манящее и неприкосновенное. - Вы приехали, я этого ждала.

Он шагнул к ней, протянул руки, но она отступила на шаг чуть кокетливо, как учили когда-то в гимназии на уроках танцев.

- Пойдемте за мной, - сказала она тихо.

Карелин обернулся к карете. Молодой писарь с бледным, испитым лицом уже вылез и стоял у дверцы, переминаясь с ноги на ногу. Кучер, старый, седой, правил лошадей и делал вид, что ничего не слышит.

- Через два часа, - громко сказал Карелин, и голос его скрипнул, как несмазанная дверь. - Если я не вернусь... поезжайте в город и заявите о моей пропаже, понятно вам?

Писарь кивнул, побледнев еще больше. Анна Григорьевна улыбнулась такой улыбкой, которая обещает все, что только можно вообразить.

- Не бойтесь, Алексей Григорьевич, - сказала она, беря его под руку. - С вами ничего не случится, вы получите то, что требуете.

Тропа вилась между стволами, узкая, едва заметная, усыпанная прошлогодними шишками и рыжей хвоей. Анна Григорьевна шла впереди, и Карелин жадно смотрел на ее спину, на то, как синее платье облегает талию, как из-под чепца выбивается русый локон, как она ступает легко, едва касаясь земли.