Вино из розового рассвета

—Значит, зависимость это все же грех?

—Разумеется. Потакать своей природе, внешней или внутренней—это путь в никуда. Это всегда подчинение страсти, которая в конце концов пожрет тебя. Но, как я уже сказал, эта категория людей наиболее склонна именно к жажде, желанию испытать наслаждение. Этому желанию очень тяжело противиться. Нужно приложить немало усилий и воли, чтобы выстоять в борьбе с ним. Это все равно, что научить рыбу дышать воздухом. Но в конце концов, ведь она же научилась, так что и остальные не безнадежны.

С животными инстинктами сложнее. Если интеллектуальная зависимость —власть, деньги, популярность, статус, —при должном контроле позволяет вести более-менее нормальный образ жизни, физическая, животная, зависимость—наркотик, женщина, пища, внешность—могут довести человека до полного распада личности.

Мне жаль, мне так жаль, что им ничем не помочь.

—Ты сказал, что их души помнят свет, который другие забыли.

—Не свет. Наслаждение от соприкосновения с ним. Это высокое чувство счастья, которое испытывает человек от прикосновения к божественной сути. Остальным стерли память, а эти не забыли. Отголоски этого света они ищут в наслаждениях, которые им доступны. Каждый находит свой способ погасить жажду, но это всегда только искусственная имитация, замена полового акта. понимаешь? Именно поэтому им всегда мало. Именно поэтому они ищут повторения. И всегда ошибаются, потом что это заменить невозможно.

—Божественную любовь?

—Да, божественную любовь. Ту, что испытывает живое существо, когда приходит ко мне.

—Значит ли это, что верующие…

—Так же жаждут? А почему тебя это смущает? Не надо ставить верующего в ряд с наркоманом, хотя зависимость у них одного вида. Верующий находит отдушину, лазейку в мироздании, через которую получает чистый божественный свет, хоть и разбавленный инферно, в котором плавает планета Земля. Испытав это чувство во время исступленной молитвы, он будет постоянно искать его, добиваясь повторения. Так что смена наркоманами наркотика на веру не так уж непонятна. Смена уродливой зависимости на спокойную счастливую жизнь рядом с источником света не так плоха, как думают некоторые. Потому что сегодня верующий фанатик не так опасен, как в прежние века. Он никого не ведет на костры инквизиции хотя бы.

—Но убивает с помощью поясов шахидов.

—Я не говорю, что религиозные фанатики вымерли как класс. Я говорю, что они стали менее опасны, потому что религиозный фанатизм гасится современным обществом за счет других паталогических страстей, другой среды.

Секс и деньги—самые популярные среди них. Мужчина или женщина, уставшие от одиночества, ночами просиживают на порносайтах или сайтах знакомств. Они коллекционируют партнеров как дети раньше коллекционировали значки и марки. Или делают деньги. Каждая удачная сделка доводит их до состояния оргазма, и даже близость с женщиной не в состоянии заменить его. Или получают просто болезненное удовольствие, когда кого-то обманут или у кого-то украдут. Да хоть доску с чужого двора. Они живут от предвкушения до мгновения жгучего счастья, и между этими двумя состояниями проходит вся их жизнь.

Страсть и жажда в изнеженном обществе потребителей и ленивцев стала их смыслом. Даже те, кто еле сводит концы с концами, давно не знают, что такое настоящий голод и отсутствие крыши над головой. Бомж в повале или среди коммуникаций умеет извлекать наслаждение из своего состояния не хуже, чем олигарх на своей яхте, курсирующей по Адриатике. Потому что только страсть и жажда делают их жизнь не такой невыносимой.

Никто не хочет смириться с мысль, что человек рожден для страдания.

—Подожди минутку. А как же искушение? Черный ангел, шепчущий на ухо? Это существует?

—Разумеется. Но мы ведь говорим не о них. Они только катализатор. Подтолкнуть это не то же самое, что заставить. Понимаешь?

Часть 6. Истоки веры

—Ты уверена, что хочешь говорить об этом? Вера —довольно болезненная тема. На планете Земля верующие ревнивы и довольно злобны, когда касается их предпочтений. Религиозные войны всегда были самыми кровавыми, потому что неизменно использовали жестокость против иноверцев. Иноверец— значит враг, и не нужно искать причину чтобы ненавидеть его. Он враг, по сути, изначально. И неважно, какой он человек— если иноверец, значит, уже плохой. И женщины иноверцев даже и не люди почти, потому что молятся чужому богу, а, значит, не заслуживают ни на уважение, ни на жалость, ни на сострадание.

—Мне бы хотелось понять…

—Понять что? Где кончается вера и начинается цинизм? Да нигде. Цинизм идет за верой, потому что вера предполагает деление общества на тех, кто с тобой, и тех, кто против тебя. Другого не дано. И здесь мы подходим к самому интересному.

Язычники были гораздо счастливее тех, кто верит в единого бога. У них всегда была альтернатива. Язычник находил в своем пантеоне подходящего бога, ну, знаешь, такого, который отвечает за его предпочтения в жизни и полностью соответствует его внутреннему вкусу, и начинал молиться ему. Бог по выбору давал язычнику возможность безболезненно сосуществовать рядом с другими верующими хотя бы потому, что таких богов было до хрена и больше. Не без стычек с доказыванием, какой бог главнее, но война не могла носить глобальный характер только лишь по той причине, что поклонников какого-то определенного бога не набралось бы на целую армию.

Язычник с удовольствием предавался насилию, насаждая своего бога, но не мог заставить верить в него целые континенты. И не мог понудить верить других. Деревянный или каменный истукан стояли в каждом доме или около него, и каждый желающий мог приложиться к вере или сменить ее. Или верить в нескольких богов попеременно, или во всех сразу.

Возникновение веры в единоначального бога изменило мир, и не в лучшую строну. Поклонники, собирающиеся в армии, несущие, так сказать, свет в другие народы, завоевывающие континенты и страны—бич планеты Земля.

Религиозные войны —самые жестокие и кровавые. Они попирают человеческое достоинство и превращают людей в послушный скот, который насильно присоединяют к чужому мировоззрению. Толпы поклонников какой-то одной веры строят дома и храмы. Они фанатично требуют у своего бога мирового господства и уничтожения чужой религии. Даже если эти призывы не звучат явно, они сидят в подкорке каждого верующего, потому что как же иначе. Разве его вера не самая правильная? Разве не она спасает? Разве не через нее придут мир и благоденствие в этот говенный мир? Все остальные веры меркнут перед светом истины, которая открылась нашему верующему, и которую он непременно желает навязать всему миру.

Он презрительно или с опаской косится на другие столпы веры, на их дома и храмы. С опаской потому, что в глубине души боится потерять опору. А вдруг он услышит что-то крамольное. А вдруг это крамольное заденет его глубже, чем он хотел бы.

В основе такого страха лежит неуверенность в себе и в вере, которую выбрал.

Истинно верующему человеку наплевать на других. Он нашел бога в себе, он говорит с ним, и не важно, на каком языке и с помощью какой молитвы.

Я слышу его. И помню о нем. Но только о нем одном.

Мне не нужны толпы верующих, которые вспоминают обо мне, когда хотят попросить что-то. И не нужны паладины веры, которые несут, так сказать, свет в другие общины, города и социальные группы. Мне вообще не нужны религии. Ни одна.

Мне нужно чистое светлое существо, которое настолько проникло в свою суть, что нашло там бога. И не важно, как его называют, какое имя он носит, как одет, как изображен, и изображен ли вообще. И неважно нашелся ли храм, чтобы достойно воспеть его.

Мне плевать на все, и на это тоже.

Мне не плевать только на свет, который горит внутри, пусть даже одного единственного существа на планете Земля. Пусть неграмотного, немного невоспитанного, нищего, не умеющего пользоваться столовыми приборами, не видевшего ничего кроме тяжелой работы.

Мне вообще не важно, кто и чем занимается. Потому что, понимаешь ли, оболочка человека, оболочка животного, может быть какой угодно.

Душа развивается не образованием и не воспитанием, а чувством, тем глубоким чувством, которое пронзает до самой глубины. Туда, где горит яркий чистый свет. Где поют ангелы. Где живу я.

Я—это не религия и не вера. Я—это глубокая четность перед самим собой и чистая открыта радость от встречи с своей внутренней сутью. Не презрение, а принятие. Не ненависть, а понимание. Это даже не любовь. Это гораздо страшнее и тяжелее. Это сожжение себя и принятие себя. И наказание себя. Не когда-нибудь потом, в конце дороги. Не банальное прощение всех и себя в том числе. А вынесение приговора себе и его исполнение.

Я там, где меня нет. Где живое судит себя строже, чем я бы осудил его. И, прощая себя, принимая себя, находит меня там, где не ожидает встретить.

И эти мгновение прозрения для меня драгоценнее самых великих даров.

Часть 7. Метаморфоза

—Когда ты идешь на диалог, дитя мое, это несколько напрягает. Это означает всегда, что в тебе начался какой-то перелом, качественный скачок. Как опытный одинокий отец должен признаться, что начинаю готовить биту и аптечку с медицинскими препаратами.

—Ты смеешься надо мной.

—Нет, что ты. Пытаюсь объяснить тебе и себе, что с тобой происходит. Информация имеет тенденцию усваиваться после накопления. Немного отлежавшись, она начинает изменять сознание, потому что факты, цепляясь друг за друга, создают целостную картину. И эта картина иногда меняет реальность. Ты понимаешь, о чем я?

Человек в течении своей жизни меняется несколько раз. Ребенок, каким он был, не понимает и никогда не поймет взрослого, которым он стал. У них разные жизненные принципы, взгляд на вещи и явления. Они разные. Их мысли и желания тоже разные. Даже странно, если бы человек, встав рядом с собой прежним, принял бы его, не осудил.

Старики особенно опасны. Это взрослые дети планеты Земля. Человеческое существо, если бы оно не деградировало, только к возрасту пятидесяти-шестидесяти лет могло сказать, что стало взрослым. До этого момента просто идет сбор и поглощение информации. Она должна улежаться в сознании, пропитаться чувствами, опытом. Только когда приходит зрелость, человек осознает себя как личность.

И тогда наступает самое интересное.

Он находит в себе силы оттолкнуть некоторые нормы, которые общество навязывало ему с детства и которые он считал незыблемыми. Он вдруг с отвращением понимает, что не хочет больше улыбаться говорливому соседу и слушать его бред. Он не хочет врать или, наоборот, не хочет говорить правду. Он хочет ненавидеть соседку Маню или соседскую кошку и получать удовольствие от этой ненависти. Он начинает читать Толстого, хотя всю жизнь считал, что ненавидит его. Он перестает ездить на рыбалку и увлекается шахматами. Он забрасывает свой автомобиль и покупает велосипед. Он начинает интересоваться женщинами, хотя после смерти жены никого не имел.

Он становится другим человеком.

Оболочка та же, а начинка полностью переформатировалась.

Что же происходит?

Он перебрал свою корзинку с грехами, старыми обидами, помятыми чувствами. Он вдруг обнаружил, что там много залежалого, старого, того, что давно пора, по его мнению, выбросить на свалку. И он делает так называемую солидными европейцами смертную уборку. Он очищает себя от всего наносного, от маски, которую носил всю жизнь. Почему-то вдруг она сваливается сама, в самый неподходящий момент. Просто однажды, открыв утром глаза, он понимает, что изменился.

Ничего не происходит само, любовь моя.

Да, я поставил человеку предел. Но этот предел определялся сроком жизни моих первых детей, а он был гораздо более длительным, чем у человека Земли. Для них шестьдесят лет —выход из младенчества, для человека Земли —вход в смерть.

У человека не хватает времени, чтобы осознать глубину катастрофы, в которую он вляпался. Потратить жизнь, так и не став взрослым—это надо еще ухитриться.

—Не знаю. Старики, вероятно, страдают больше от своей немощи, чем от открытий, которые они сделали, покопавшись в своей корзинке с грехами.

—Немощь—всего лишь результат генетических экспериментов, жертвой которых стал человек. С тех пор, как остальные жители вселенной заметили, что человек стал деградировать, перестал развиваться, они избавились от своего раболепия перед составляющей человека—его душой, а некоторые вылили свое раздражение в открытую ненависть. Теперь человек презираем и попираем в физической вселенной. Он раб и останется рабом, вероятно, уже до конца ее существования.

Даже высокоразвитые существа ревнуют меня к человеку. Они невзлюбили человека за божественную искру, которую я вложил в него, и теперь считают своим долгом унижать его как можно сильнее, наслаждаясь увечьями и страданием. А что им ответить на это? Внешне не прикопнешься. Страдание — это ведь развитие, не так ли?

—Что же делать человеку со своей жизнью? Со своей старостью?

—То, что советуют все священники и кого никто не слушает. Оставить свои жизненные заботы и начинать искать себя. Вывернуть себя наизнанку. Встать поутру. Посмотреть в окно. Подумать. Поднять старые фотографии. Прожить каждый день своей жизни заново. Понять себя. Осудить себя. Простить себя. Принять себя. И, если возможно, отпустить все, что связывает и тревожит. Подготовка к переходу в иную жизнь это же не поступление у МГИМО. Тут ни связи, ни знание языков не помогут. Но багаж знаний, разложенный по полочкам, прошнурованный и пронумерованный, должен быть при поступающем.

—Ты говоришь, что к старости с человека сползает все то наносное, чем его пичкали всю жизнь?

—Не совсем сползает. Что-то усвоилось. Что-то стало гнилью. Что-то прост висит неподъемным грузом. Я предлагаю оставить только то, что усвоилось.

Ну, как тебе объяснить.

Плохой мальчик не станет хорошим дедушкой. Он станет плохим старым мальчиком. Завистливая злая девочка не станет хорошей старушкой. Она превратится в старую ведьму с дурным склочным характером.

—Тогда, где же налицо прогресс?

—Прогресс, дитя мое, в том, что человек становится собой. Все, от чего он бежал, отказывался в себе, от чего закрывался, выходит на поверхность, словно шлюзы срывает.

В младенце мы видим мир, откуда он пришел, в старике—мир, в который он уходит.

Если как следует присмотреться, то можно увидеть, что черты характера, истинные черты, обрели плотность, усилились и раскрылись. Что некоторые черты исчезли, другие появились.

Целостность всегда неоднородна. Она динамична. Она не застывшая норма. Она изменяется со временем, и человеку очень повезет, если в лучшую сторону. Ведь именно затем он приходит на планету Земля—что бы стать лучше. Разве не так?

Часть 8. Дети обмана

—О чем ты думала?

—О проповедниках, которых часто показывают по телевизору.

—О лжепророках? Такова судьба этого мира —должно свершиться то, что предначертано о появлении лжепророков и их влиянии на души человеческие.

—Почему ты называешь их лжепророками? Разве они не проповедуют истины, изложенные в Книге?

—Их особенность в том, что они сами верят в то, что проповедуют. Это не злонамеренная ложь, потому что они родились с этой ложью. Разве я не говорил тебе, что ложь —основа этого мира? Люди лгут своим женам и мужьям, своим детям и родителям. Но самое главное, они лгут самим себе. Они берут с собой ложь, когда выходят из дома. Они ложатся с ложью в постель, укладывая ее на подушке рядом с собой. Она рядом, когда они засыпают, их самая лучшая подруга. И рядом, когда они утром открывают глаза.

Человек, говорящий правду —самый отвергаемый и самый ненавидимый, потому что он не вписывается в картину мира. Это оттого, что ложь несет покой и надежду, а правда груба, грязна и жестока.

Вера —самая большая ложь на Земле. Люди верят в мир, куда уйдут, светлый и прекрасный мир, куда они попадут, если станут соблюдать заповеди, будут добрыми и праведными. Они придумали рай и ад еще до того, как они были созданы на самом деле. Созданы такими, какими они их представляли.

Будешь праведным —попадешь в рай.

Будешь неправедным —попадешь в ад.

Человек уверен, что ему обеспечено местечко в раю, потому что он был добр, любил, соблюдал заповеди, хорошо относился к своим домашним, своим рабам, слугам, своим животным. Он поступал с ними, по справедливости, разве это не праведность? Он наказывал их, когда они того заслуживали, строго спрашивал за их прегрешения. Он чтил заповеди, ходил в церковь по воскресеньям, усиленно молился Богу, соблюдал все посты и праздники. Он уверен в себе, уверен, что он достоин того места, что приготовлено ему в раю.

А что он скажет, когда узнает, что я приготовил ему место, которого он заслуживает, и это место не в раю, а в аду?

Будущее человека определяется не жизнью, которую он прожил, и не его поступками. Оно определяется его душой, у которой есть своя судьба и свое предназначение.

Христос, ходивший по Земле, не сказал людям правды, хотя и не обманул их. Он говорил о другой жизни как о перерождении души. Он объяснял, что можно прийти в светлый мир, только переродившись. Но он не сказал людям, что большинству их них это не судилось, что перерождение —судьба избранных. И что избранность —единственный путь ко мне. Он не зависит от того, какой веры тот или иной человек и верит ли он вообще. Христос сказал: «Верьте, и спасетесь», а должен был сказать: «Верьте, и, может быть, вы спасетесь». Как ты думаешь, понравилось бы это верующим людям? Что бы они сделали, если бы узнали, что их вера – всего лишь ложь, иллюзия, внушающая несбыточную надежду?

—А тот, кого люди зовут дьяволом?

—Он тоже лжет, но не из любви и жалости, как Христос, а ради собственной выгоды. В некоторых вещах он всегда честен —он никогда не обманывает, когда речь идет о его желаниях и его плате за те или иные услуги. Но он лжет жестоко и беспринципно, когда обещает свободу и защиту от Бога. Он не может дать ни того, ни другого.

—Почему ты так поступаешь с людьми? Зачем заставляешь их жить в обмане?

— Они —дети обмана. Их прародительница обманула и меня, и своего мужа. Как же они могут быть другими?

—Но правда… неужели ей нет места на Земле?

—Конечно, есть. Правда —единственная вещь во вселенной, которая меня интересует. Люди—носители правды — избраны. Они носят на себе мою печать, печать избранности, но она не голубая, не синяя и не золотая. Она цвета крови, потому что полита кровью, их собственной и кровью других людей. Правда жестока и болезненна. Она не свойственна этому миру. В этом мире не взрастают ее семена—вокруг них образуется вакуум. Но эти люди идут по жизни, неся правду, и я принимаю их в свой дом независимо от того, верят они в меня или нет, несмотря на их ошибки и заблуждения.

Они должны любить и жалеть людей.

В них не должно быть ни капли ненависти.

И даже если в них не будет любви, в них должна быть жалость и сострадание.

Только тогда они —мои избранники. Они знают истину, скрытую от других людей. И эта истина заключается в том, что важным является не то, что они любят меня. Главное —чтобы я любил их. Только тогда они —мои. Только тогда я все прощаю, все забываю, со всем мирюсь, исправляя их проступки и прегрешения.

Потому что моя любовь —единственная правда в мире лжи. И если она в них есть, они будут со мной, в моем доме

Часть 9. Печать порока

—Мне жаль моих детей. Я бы им плохим отцом.

—Почему ты так говоришь?

—Я пытался научить их полезному. Доброте и любви. Но я забыл, что они не способны усвоить то, чего не принимает их душа.

—О чем ты?

—О том, что человек делает то, к чему стремится его душа, и бесполезно пытаться заставить его подчиняться стереотипным законам.

—Но ведь ты сам дал их.

—Да, знаю. Но кто может утверждать, что следует всем заповедям, которые принес Христос? Он сам не всем следовал, да и я не лучше его. Я дал эти заповеди людям, но сам никогда не следовал им. Эти заповеди —для рабов.

—Люди и называют себя твоими рабами.

—Но неосознанно они всегда нарушают заповеди. Заставлять себя исполнять заповеди и следовать им —разные вещи. Неправильное восприятие заповедей рождает святош, а мне не нужны святоши. Только следующий движению своей души исполняет заповедь, а следующих всем найти крайне трудно.

—Неужели нет ни одного достойного войти в твой дом?

—По большому счету нет. Но они живут в раю. Только апостолы были истинно близки к святости. Кроме того, есть еще святые, мученики и праведники, которые послужили мне.

—Я не совсем понимаю в таком случае разницы.

—Человек не должен заставлять себя. Он должен идти на поводу своего чувства. Заповедь говорит: «Не воруй», а он ворует. Он знает, что нарушает заповедь, раскаивается и снова ворует. Человек пьет. Он знает, что поступает плохо, когда просыпается утром, что причиняет боль окружающим. Он говорит, что больше не будет пить, но снова пьет. Потому что в глубине души он никогда не считал пьянство пороком. Или воровство. Или прелюбодеяние. Это —болезни не тела, а души. Как бы человек не заставлял себя, он не может изменить своей сути, пусть даже будет ходить постоянно на исповедь. Исповедь не спасет его. Он должен погрузиться в свое чувство, пройти его до конца, и в конце концов, либо изменится, либо погибнуть. Он должен почувствовать отвращение к тому, что делает, восторжествовать над злом, сам победить своих демонов.

—Ты хочешь сказать, что это неотвратимо—порок? Это словно печать, отметина на всю жизнь?

—Совершенно, верно. Человек носит в душе порок, а это означает только одно— я отвернулся от него. Если он преодолеет порок, он, несомненно, избран мной. Именно поэтому так мало людей бросают пить.

В большинстве своем люди уверены, что их недостатки не так уж существенны, а кроме того —главное —они не считают их недостатками. Заповеди ведь очень сложная норма поведения, и каждый век трактует их по-своему.

Говорится: «Не возжелай жены ближнего своего». Но церковь разрешает развод. Следовательно, формально заповедь не нарушена.

Говорится: «Возлюби ближнего своего как самого себя». Но большинство убийц мало уважают себя, и, убивая, убивают себя в своих жертвах. «Его били в детстве, и теперь он бьет других», —говорят люди.

Говорится: «Не возжелай дома ближнего своего, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего». Но если ближний обманул, купив вола по дешевке, то вернуть своего вола и наказать ближнего — не грех.

А что касается нормы «относиться к другим так, как хочешь, чтобы они относились к тебе» —заповедь о совести человеческой – всегда возможно оправдать себя, опираясь на бессовестность других, которые воруют и убивают.

—Неужели человек рождается с желанием убивать?

—В аду много места. Но вообще, в заповеди написано: «Не убий», но не написано, кого. Если следовать ей буквально, то каждый человек грешен, поскольку поедает мясо других живых существ и даже растения.

Христос нигде не говорил: «Будьте покорными». Если ты хорошо подумаешь, то ответишь, что происходит с человеком, которого, справедливо или глумливо, бьют по щеке? В нем вспыхивает гнев, или разгорается ненависть, или пробуждается страх? В чем он нуждается больше всего? Во времени, чтобы подумать. И что как нельзя лучше дает ему толчок подумать, прежде чем принять решение? Вторая пощечина. После второй пощечины его поступок уже не неосознанный, а результат его размышлений. Человеку нужно время, чтобы принять решение.

Что же касается непротивления злу… Как поступает человек, если убивают его детей, насилуют мать, заставляют его жену заниматься развратом? Он должен ощутить в себе боль, ощутить ненависть и пройти с ней до конца, пусть даже она опустошит его душу. И когда в ней ничего не останется, там может вырасти новая жизнь. Или погибнуть навсегда.

—Но убийство?

—Я не одобряю убийства. Кроме того, Христос говорил: «Не убий», но не говорил: «Не мучай».

—Мучать такой же грех, как и убивать.

—Ты не понимаешь. Человек рисует картину. Он может нарисовать ее просто для того, чтобы продать и получить свои деньги. А может рисовать потому, что хочет рисовать. В первом случае это так, халтура. В ней нет души. Во втором случае этот может быть настоящий шедевр. Человек должен перерасти свои чувства. Он должен пройти с ними до конца, чтобы понять их и одолеть их. Он должен пережить всю страсть и все безумие чувства, сжигающего его, чтобы восстать или умереть навсегда.

Я же говорю, я плохой отец. Я дал человеку заповеди, но не научил, как ими пользоваться. Я оставил своих детей детьми, так и не научив, как стать взрослыми. А человек должен стать взрослым.

—В монастырях люди стараются вести праведную жизнь.

—Монастыри —исключение, а не правило. Я не одобряю монастыри. В них люди прячутся от жизни. А жизнь—это не монастырь. Она полна боли, ужаса, страдания. И все это должно испытать человеку, через все это он обязан пройти, чтобы найти свое место. Кроме того, в монастыре невозможно избавиться от соблазна, если он живет в душе.