Вино из розового рассвета

Общество потеряло опору. Оно перестало считать воровство чем-то постыдным. Воровство стало средством получить и прожить, и виноватым становится не тот, кто украл, а кто попался.

Такой же перекос произошел в отношении к убийству. Нет, общество не признало убийство нормой—обыватель слишком любит свою жизнь, чтобы списать ее в утиль. Но сами мотивы и способы сделали некоторые виды убийства настоящим фетишем.

Страх перед убийством размылся чувством вины, точно так же как страх перед воровством —жадностью.

Обыватель начинает оправдывать убийцу-мстителя или убийцу-воина. Необходимость и справедливость, обстоятельства, в которые был поставлен убийца, превалируют над чувством самосохранения—обыватель не отожествляет более себя с жертвой. Он провозглашает себя судьей, кем-то, кто стоит над событием. Он высокомерно рассматривает убитого и убийцу, взвешивая их на весах собственной совести и самомнения, не понимая, что завтра жертвой может оказать сам.

Но он не окажется. Конечно, не окажется. Он же не ходит темными переулками. И осторожно водит автомобиль. И не носит наличку в кошельке. Его не подстережет садист на лестничной клетке или насильник за гаражами. Легко сказать «сама виновата» или «сам виноват», глядя на экран телевизора или компьютера, не соизмеряя себя с ситуацией, которую тебе нарисовали на экране.

А как прекрасен мститель с обнаженным торсом и бешенным огнем в глазах!

Дурачье.

Нет никакой разницы между убивающим в имя цели и убивающим ради собственной прихоти. И тот, и другой отбирают чужую жизнь. Только я, Бог, высший судья и палач, знаю отличие между жертвой и убийцей. А я говорю—этого отличия не существует. Нет виноватой жертвы и нет невиновного палача. Жертва получает по своим грезам, убийца по своим. И между ними не всегда лежит пропасть,

Правда, есть одно «но».

В войнах во имя веры палачами всегда являются обе стороны. И несут ответственность они примерно одинаково.

Сейчас обыватель бы закатил глаза и сказал, что я ничего не понимаю, что нужно смотреть на вещи с точки зрения закона справедливости.

Дурак и есть дурак.

Справедливость не отменяет чистоту рук и души. Справедливость не презерватив, который можно натянуть на что угодно, хоть на огурец, хоть на член, или надуть как воздушный шарик. Справедливость требует воздаяния всем по делам их. Только вот судья, который применяет пресловутый закон справедливости, должен быть безупречен передо мной. Потому что, если он не безупречен, и его мораль искажена воспитанием, образованием или извращенными истинами, он из судьи превращается в палача.

Но даже такому безупречному судье я не отведу право разрешить убийство.

Я не разрешал убийство и никогда не разрешу, ни во имя высокой цели, ни во имя спасения, ни во имя веры.

Каждый убийца отправляется прямиком в ад, в болото. Думаю, ему найдут там работу по специальности, там полно таких любителей. Или он может стать жертвой, если окажется слабее. В любом случае у него будет возможность доказать жизнеспособность своей позиции по отношению к убийству. Только без меня. И не со мной.

Я создавал живое существо не для того, чтобы оно убивало себе подобных. Если бы я этого хотел, я бы населил планету хищниками или, на худой конец, пуками.

Я хочу сказать, что размытость греховности—не моя вина.

Все грехи четко и конкретно прописаны в священных текстах. Надо отдать должное тем, кто писал —они это сделали добросовестно и очень искренне. Они хотели счастья и процветания человечеству. Они хотели честного и богобоязненного общества, в котором уважается женщина и материнство. Где нет кражи, убийства и унижения себе подобных. Где все уважают друг друга. Где каждый строит свою жизнь, сообразуясь с удобством и мнением окружающих. Где нет обиженных детей, стариков и слабых. Где каждый носит в себе чувство вины перед собой и перед обществом, в котором живет.

Чувство вины… Вот мы и подошли к самому главному.

В современном обществе размыто не только понятие греховности. В нем размыто чувство вины.

Виновность—то, чего усиленно сторонится современный человек. Даже в малых дозах виновность вызывает в нем анорексию, удушье и сердцебиение.

Современный человек не может быть виноват.

Никогда.

Он извернется как угорь, выкрутится, переложит ответственность на соседа, жену, сокурсника или сослуживца, правительство или страну, но он никогда, никогда не будет виноват.

Это патологическое явление —признак загнивания общества.

Вина не несет в себе ущербности. Она несет очищение. Но этого не требуется человеку. Он готов вымараться в грязи по самую макушку, но себя не признает виновным ни внутри, ни тем более пред обществом, в котором живет. Если его уже поймали на горячем, он найдет причину, почему его вина все равно станет размытой обстоятельствами, поступками других людей или чувствами.

Даже принимая греховность как элемент собственной культуры, человек с размытым чувством вины никогда не натянет на себя эти самые грехи, как презерватив не натянуть на арбуз, даже при всем желании. Слишком раздутое самомнение у арбуза.

—Почему вина так страшит его?

—Потому что делает его неудачником в собственных глазах и глазах окружающих. Не забывай, в каком обществе ты живешь. Его основной принцип — это успешность любой ценой. Неуспешный человек— неудачник и изгой. Его можно презирать, над ним можно насмехаться, его можно пинать при каждом удобном случае. Признание вины равносильно падению в унитаз головой. Человек чувствует себя униженным, потому что общество давно растеряло жалость и к виновным, и к потерпевшим от виновных. Они одинаково презираемы—потерпевший за то, что позволил, виновный за то, что попался и признался. Ореол героя сохраняется за садистом и палачом ровно до того момента, как он опустит голову и, задыхаясь в слезах и соплях, признает свою вину.

Он становится слабаком, отверженным. Он теряет статус сильного и переходит в разряд слабых.

Общество, в котором сила определяет статусность, власть и право, не терпит потерпевших поражение, даже в борьбе в собственной совестью.

—Неужели это общество, в котором я живу?

—А где ты, по-твоему, живешь? На Луне недостаточно места для человека, чтобы он испоганил свое первое пристанище во вселенной. И никакого другого места в солнечной системе человек не получит. Хватит того, что он испоганил планету Земля.

—Но не все ведь люди таковы.

—Кого ты имеешь сейчас в виду? Мы говорим о размытой греховности, о том, что человек исказил не только основные постулаты греха и его суть, но и само отношение к совершаемым поступкам.

Мораль взращивается не в семье и даже не в государстве. Сейчас это общепланетарный проект. Единая мораль навязана человечеству средствами массовой информации и крайне далека от морали, которую проповедовали Христос, пророк Мухаммед, другие пророки и святые.

Современная мораль основана на отсутствии морали как таковой. Она культивирует безразличие к соседу, тому, что происходит на улице, за стеной, в городе или стране. Она ставит на первое место интересы и заботы и себе любимом. При такой вытравленной морали, морали из которой ушло само понятие греховности, нечего требовать от ребенка понимания и сочувствия к соседской кошке или бездомной собаке, или бомжу, который живет на чердаке. Общество стало нетерпимо к собакам. Оно заклеймило их изгоями, выставило за порог сострадание. Осталась только выхолощенная семья, в которой каждый живет сам по себе. В которой родители не знают, чем занимаются их дети. В которой сын подсматривает за отцом и его любовницей. В которой мать спит с начальником за повышение по службе.

Новая мораль требует от ребенка иного отношения к действительности. Она искажена не тем, что ребенок чувствует, а тем, я что его заставили чувствовать.

Пройдет совсем немного времени, и ребенок забудет, что раньше он плакал или делал что-то просто так, что радовался успехам подруги, что не завидовал велосипеду или телефону.

Он забудет, что раньше мама не проверяла его вены, а папа не прятал от него деньги и ценности. Что он не презирал свою мать и не ненавидел отца. Что у него не было чувства глубокого отвращения к себе и к миру, в котором он живет.

Ребенка окунули в грязь, и он стал грязью.

Его не спасет даже любовь. Она в нем так же извращена, как и понятия вины и греховности.

Потому что любовь тоже перешла в разряд париев, презираемых обществом.

Любовь теперь покупается и продается вместе с женщиной, которая ее предлагает. Цена разная, но итог один—на свалке вместе с потерянными грезами и отброшенной виной.

Добро пожаловать в мир монстров, дитя мое.

Часть 4. Грустный клоун

—Это не интересно.

—О чем ты?

—Говорить о человеческих грехах не интересно. Человек так внимательно их все препарировал, разобрал на мелочи, разложил по полочкам. Теперь каждый точно знает, что такое ложь, что есть предательство, чью жену можно хотеть, а чью нельзя. Не интересен даже сам их перечень. Потому что за столько тысячелетий истории человек не смог или не захотел его хоть сколько-нибудь расширить или уточнить.

Беда не том, что человек грешен—это было бы еще полбеды.

Беда в том, что он безуспешно грешен.

Не понимаешь?

Наслаждение своей порочностью давно стало нормой на планете Земля. Человеку слишком долго внушали возможность прощения. Ты можешь быть сколько угодно грешен, хоть до мозга костей, говорит религия— большинство верований в этом сходны— но стоит тебе попросить прощения, покаяться, и ты снова становишься чист словно младенец.

Убийца входит в храм с опущенной головой, и, обливаясь слезами, рассказывает священнику, как он раскаялся в том, что сделал. Разоривший своего друга предприниматель тащит в храм пожертвование, пытаясь замолить запоздавшие муки совести. Проигравшийся муж несет последние копейки, чтобы облегчить свою вину перед семьей, которую он оставил без крыши над головой. Насильник плачет крокодильими слезами, вспоминая свое преступление и женщину, которую он растоптал, быть может, навсегда превратив в инвалида.

Мужчина просит прощения за обманутую жену, брошенных детей, разоренный дом, женщина за измену с начальником и мелкое воровство, ребенок—за маленькую ложь маме и плохое слово, которое он сказал бабушке.

Степень прегрешения всегда главенствует над степень вины. Не понимаешь?

Человек всегда старается понизить степень прегрешения и катастрофически раздувает степень вины. Ему кажется, что чем сильнее он кается, чем громче плачет, тем достойнее выглядит перед Богом.

Меня не интересует степень вины. Для меня вся вина одинаковая—и мальчика с плохим словом и начальника с испачканным членом. Она всегда равна состоянию чистоты, которая живет в душе человека, и определяется только ею. Для одного плохое слово тяжелее, чем для другого убийство.

А вот степень прегрешения…

Я бы не стал так уверенно утверждать, что перечень грехов, данных человеку, является исчерпывающим. Ты помнишь, сколько уровней в аду?

—Кажется, двести восемьдесят. Мне тогда говорили, что их количество соответствует количеству грехов.

—Тебя не обманули. Но даже двести восемьдесят —это не предел, это только уровень определения греха. На каждом уровне еще есть подуровни, где основной грех делится на более уточненные характеристики.

—Так сколько же их тогда?

—Сколько? Около трех миллионов разновидностей грехов. Ты уверена, что найдется хоть кто-нибудь, способный не нарушить ни одного из них?

—Не уверена, теперь уже не уверена. Но ведь святые…

—Все были грешниками. Их отличие от остальных людей не в том, что они не грешили, а в том, что они судили себя строже, чем я судил их. Они устанавливали для себя наказание при жизни, понимая и принимая, что они-то и есть самые великие грешники. Они не смотрели по сторонам, не выискивали кого-то, кто хуже их. Они всегда считали и считают, что человек грешен, и что грех есть часть его натуры, и что от этого невозможно спастись.

Они взошли на смерть как на плаху, совершенно уверенные, что недостойны моей любви.

В этом отличие святого от не святого. Обычный человек как раз, наоборот, свято верит в то, что достоин моей любви. Он преуменьшает свои недостатки, выпячивая достоинства. Он торгуется со мной как на базаре за каждую мелочь, каждое нарушение поста, за каждое дурное слово, каждый мелкий проступок в надеже, что я забуду, кого он предал и кого ненавидел так искренне, что выжег себя до дна. Человек никогда не принимал и не примет своей ущербности, потому что в его натуре—постоянное оправдание себя.

Психологи человеческого мира очень хорошо поднимаются на этой человеческой слабости. Их основная задача—заставить человека полюбить себя и оправдать себя. Они втолковывают обывателю, который им платит, что самоуважение—ступенька вверх, к счастливой спокойной жизни. Что самолюбование в небольших дозах не вред, а польза. Что сосуществование в человеческом сообществе предполагает прислушиваться к состоянию собеседника и требует скрывать свою агрессию и свое неприятие его позиции, выслушать его мнение и вести себя сдержанно в коллективе, даже если этот коллектив вызывает в тебе рвотный рефлекс.

Способность притворяться—это честное понятие, не завуалированное психологом—стало основой человеческой морали.

Вас встретит знакомый и станет расспрашивать о жизни. Он выслушает, как у вас все хорошо, поулыбается и уйдет с ядом в душе, потому что всю жизнь презирал и ненавидел вас. Он вам это скажет? Да боже упаси! Он же хорошо воспитанный человек. Его научили, что надо скрывать свои чувства, не показывать их, менять злость на радушие, неприятие на лесть, раздражение на радость. Проулыбавшись таким образом целый день, человек к вечеру уже не понимает, кто он, какие у него принципы, и существуют ли идеалы. Он превращается в мертвую игрушку, куклу, которую общество дергает за ниточки. Он не в состоянии здраво рассудить, что сам чувствует, где его личное мнение, а где мнение, навязанное ему обществом. Он забывает себя, потому что окунается в клоунаду, и сам становится клоуном.

Только очень грустным клоуном.

Потерявшим себя.

Так это он только слушал. А что с ним будет, когда он начнет говорить!

Слова человека есть отражение шаблонных инстинктов, которыми его напичкали с детства. Я говорю об общении с себе подобными в социуме, в котором человек живет.

Условно человеческие существа, говорящие на языке слов, можно разделить на несколько категорий.

Первые— слушающие. Они молчаливые, кивающие, иногда вставляющие несколько слов, подтверждающих приятие и понимание собеседника. Их любят больше всего, потому что на них можно вывалить всю грязь, которая у собеседника скопилась в душе при условии, если слушающий не врет и действительно разделяет с тобой твои проблемы. Если слушающий врет и в глубине души просто насмехается над тобой, мы имеем энергетический коллапс, когда энергия, которую отдает говорящий, впитывается слушающим и возвращается обратно, напитанная его ядом и ложью. После такого разговора жалобщик может оказаться на больничной койке, потому что негатив вернулся к нему в тысячу раз усиленный негативом лгуна. В этом случае счастливого освобождения от негатива не случилось—словесный выброс ударил по тому, кто его выпустил, если не добил его.

Дальше у нас идут агрессивные алкоголики, я так их называю. Это те, кто постоянно фонтанирует словесными выбросами, вкладывая в них свои агрессию и негатив. Таким людям все равно, на кого выливать свой мусор. Им нравится сам процесс. Они получают наслаждение, когда видят глаза несчастной жертвы, столкнувшейся с бешеным напором мерзости, который на нее выливается. Жгучее наслаждение агрессивного алкоголика длится недолго. Ему нужна постоянная подпитка. Поэтому он будет искать повод поругаться, поскандалить с кем-нибудь еще. И будет делать то самозабвенно и с большой энергией. Как правило, такие люди всегда очень энергичны и подвижны. Они живут за счет чужой беды, чужой обиды, подавленной агрессии, которые их собеседник сдерживает в себе, ведь общество требует сдерживать себя, разве на так?

—И что надо делать?

—В морду дать. И плевать, что будет потом. Подавление в себе неприятия чужой мерзости делает тебя самого мерзостным. Потому что ты принимаешь ее в себя. Потому что пропускаешь в свою душу. И она там задерживается твоими страданием, обидой и болью. Если ее не выпустить, она заразит тебя, превратится в болезнь, может быть, даже смертельную.

От грязи надо очищаться. Каким образом этот сделает человек, это его дело. Но с таким в храм идти бесполезно. Храм приемлет искренность, а в человеке —сломанная ложь. Он не извлек ее из себя из-за своей слабости или чувства стыда—какая разница, из-за чего—и превратил себя в отстойник чужой мерзости. Накапливание подобного может привести к гибели души.

Есть еще одна категория. Холодные садисты. Она самая страшная. Это тонко чувствующие чужую энергетику люди, которые питаются чужим отчаянием. Они всегда воспитаны и вежливы. Они редко говорят гадости открыто. Но они умеют так ударить словом, что человек сляжет. Понимаешь меня?

—Да, понимаю.

—Осознание унижения может прийти на сразу, но когда оно приходит, то разрушает изнутри. Это всегда слуги инферно. Даже если они этого не знают. Даже если считают себя безупречными. Даже если каждую неделю ходят в храм и отмаливают свои грехи. Дело в том, что они-то себя считают чистыми, правдивыми и особенными. Они думают, что видят других насквозь и тонко радуются особенно изысканно сказанной гадости, наблюдая за реакцией своей жертвы с чисто академическим интересом.

Они всегда слуги ада. Не хочу говорить о них. Мерзость.

— А честные, правдивые люди?

—Их нет.

—Их не может не быть.

—Где ты станешь искать правду? Священник никогда не скажет в лицо убийце «ты мразь». Он отправит его читать псалмы и покаянные молитвы и заставит прийти снова. Или отпустит его прегрешения сразу—какой священник, такое и отпущение.

Психолог никогда не скажет убийце, что он мразь. Он начнет копаться в его прошлом, ища причины плохого поведения в том, что его не любили в детстве или что папа бил маму, и это травмировало нежную психику ребенка. Счастливый убийца, понимая, что он не виноват в своей ущербности, уходит успокоенный до следующего раза, когда сорвется. И психолог доволен, потому что честно отработал полученное вознаграждение.

Мать никогда не скажет убийце, что он мразь, потому что любит своего сына любым и принимает его любого. Может быть, посмотрит с печалью и укором, потом погладит по голове, и убийца прижмется к ее коленям, ощущая, какой он маленький и несчастливый.

Отец может сказать убийце, что он мразь. Это единственный человек, который имеет право этот сделать.

Кроме меня.

Я говорю грешнику, что он грешен.

И я говорю грешнику, что ни один совершенный им грех никогда не будет замолен.

Никогда.

На весах, взвешивающих хорошие и плохие мысли, чувства, поступки, слова, с филигранной точностью устанавливается, что человек сделал, как жил, кого любил, кого обидел. Плохие и хорошие поступки—мерило для уровня ада.

Согрешившему нечего делать в моем раю. Ни одному.

—Но как же… праведники и святые…

—Ты плохо слушала, любовь моя. Я же сказал—праведники и святые сами себе судьи и палачи. Они приходят ко мне с уже вынесенным приговором, который сами же и исполнили. Они закрыли счет своим преступлениям, будучи живыми. Они приходят ко мне чистыми. Мне не за что судить их.

—Неужели отпущения грехов…?

—Его не существует. И никогда не существовало.

Часть 5. Жажда

—Хочешь поговорит о зависимости? В самом деле не считаешь ее грехом?

—Я думала, это скорее болезнь.

—Или полное отсутствие контроля над собой, своими чувствами и желаниями. Ты никогда не думала, почему некоторые люди так склонны к алкогольной или наркотической зависимости?

—Кажется, наркотическую зависимость можно привить и насильно.

—Есть такое. Но от нее можно избавиться даже при таком неблагоприятном раскладе, если человек этого хочет. Большая часть алкоголиков и наркоманов не хотят излечиваться. Как ты думаешь, почему?

—Потому что не могут расстаться с чувством эйфории?

—Вот именно. Жажда и ее удовлетворение—две стороны эйфории, которые испытывает такой человек Его трясет от жажды и предвкушения—это одна из составляющих удовольствия. Когда он ждет, когда желает. У него трясутся руки, в глазах стоит туман. Он тянется к предмету своего вожделения с болью. Его всего выворачивает от желания. И момент, когда он его удовлетворяет—самый сильный и самый острый в его жизни. Ему не нужна женщина, не нужен оргазм. Его наслаждение, острое, бесконечное, сладостное, не сравнится ни с чем. Потом приходят боль и ломка, и все начинается сначала.

—Что с ними не так? С этими людьми? Почему они так погружаются в это чувство?

—Потому что они помнят его, в отличие от остальных. И потому что они не могут ему сопротивляться. Это не уродство, а специфичность психики. Обрати внимание, я говорю не обо всей когорте алкоголиков и наркоманов. Только о тех, кто доходит до предела. Кто теряет человеческое лицо. Кто не просыхает. Кто постоянно находится в полусне. Кто не выныривает на поверхность реальности.

Их жажда патологична, и потому понимаема и оправдываема мной. Я не хочу сказать, что прощаю их за то, что они довели свои семьи до нищеты и отчаяния, за то, что выносили из дома последнее, чтобы добыть выпивку или дозу. Я говорю о том, что их души помнят лучше других чувство, которое их когда-то соединило в Богом, и погружаются в него, спасаясь от окружающей действительности. Это чувство первоначально вызывает восторг, потом боль, но всегда—наслаждение. Помнишь опыт с обезьяной? Ей давали кнопку, нажимая на которую она активировала в мозгу область, отвечающую за наслаждение. Через какое-то время обезьяна перестала есть, пить и спать. Она нажимала кнопку, пока не умерла.

Отсутствие контроля за сознанием в незрелом существе всегда ведет к катастрофе. Особенно в человеческом обществе, наделенном помимо физических оболочек еще и духовной составляющей.

Страсть к пороку тяжело понимаема человеком, потому что она есть в каждом живущем.

Жажда наслаждения—неотъемлемая часть животной составляющей. Она заставляет живое существо размножаться не потому, что этого требует долг, а потому что оно испытывает при этом наслаждение, которое не может получить иным способом. Такое же наслаждение оно получает от еды после долгого воздержания, от воды, сна и даже от испражнения.

Наслаждение— сладкая конфетка жизни вообще и человеческой в частности, побудительный мотив, который заставляет двигаться, что-делать, к чему-то стремиться.

Мужчина может лежать днями на диване, уткнувшись в телевизор, если ему не нужна женщина. Но если он захотел женщину, он довольно резво развернется. Он найдет способы и время. Он приведет себя в порядок. Он созвонится в друзьями и устроит вечеринку с девочками. Да он просто снимет шлюху на одну ночь в конце концов. Он, конечно, может проделать все то же самое, не сходя с дивана, но это уже извращение. Таких мужчин полно сейчас на планете Земля. Потому население и вырождается.

—Но это ведь частность.

—Почему ты так считаешь? Погашение жажды всегда одной природы. Действие и воля. Нужно поднять свою задницу с дивана и идти за водой, за едой, в туалет, за женщиной. Добыть деньги на все это. Изображать из себя джентльмена. Или найти наркодилера. Любое из этих действий требует, чтобы к ним приложили волю.

—Значит она все-таки есть. Воля. Значит, у зависимых она не атрофировалась.

—Нет, конечно. Просто она переориентирована на другие цели. Наоборот, у зависимых воображение и сила воли достигают небывалых высот. Чтобы добыть дозу и погасить жажду, ему требуется вся его смекалка и воображение. Да, он теряет все моральные принципы. Да, для него не существует никаких границ. Да, он лжет и изворачивается, и пойдет на что угодно. Но он добивается гораздо большего результата одной такой операцией по добыче желаемого, чем иной кандидат наук за месяц бессонной работы в своей лаборатории.

Мы имеем дело с извращенным умом, который заточен на определенную цель.

На наркотик. На женщину. На деньги. На карьеру. На власть. На доминирование в науке или искусстве. На порносайт или казино, в конце концов.

Цель всегда разная, но клинические проявления жажды одинаковые. Это всегда болезненное предвкушение и такое же болезненное наслаждение.

—И ты после этого говоришь, что они нормальные.

—Разумеется, они нормальные. Просто более других любят сладкое. Они поставили свою жизнь на службу наслаждению. Они все отдадут за счастье испытать его.

—Это одержимость?

—Да, это одержимость. Но не отклонение от нормы, как утверждает ваша психиатрия. Безумных людей вообще очень мало. Большая часть душевно больных это всего лишь люди с измененным уровнем сознания, с патологией в душе или трещиной в физической оболочке, вызванной потрясением или внешним вмешательством. Душевная болезнь в ее чистом виде—это всегда одержимость демоном или светлым ангелом. Святость — это одержимость со знаком плюс. Как и гениальность, между прочим.