Снег, кровь и монстры - 3

«Опять двадцать пять». Андрей замер, он стоял спиной к сыну, и у него было время расслабить злую гримасу и проглотить жесткие слова, готовые сорваться. Перед глазами медленно падали невесомые снежинки. С утра укрупнились, и Андрей опять поймал себя на мысли, что они напоминают осадок на океанском дне. В памяти вновь отчетливо всплыли глубоководные съемки в кромешной темноте. Голос за кадром сообщал зрителям, что эти белые хлопья, кои в большом количестве парили в водной толще – останки мертвых рыб, чешуя, раковины, скелеты, планктон. В общем, сплошная мертвечина.

«Там еще Конь с Рудей и Ефим». Мысли его застопорились, будто в мозговые шестеренки попал камень и не дает им провернуться. А пружина давит... Есть два пути разрешения проблемы: либо раскрошится камень, либо сломаются шестеренки. Как же он устал. Пауза затягивалась, Андрей все молчал.

- Пап, - робко подал голос Максим.

- Да, дружище, - когда Андрей повернулся к сыну, то снова улыбался. – Конечно, вернемся и попробуем их спасти. Но скажу сразу, монстр – огромный клоп, которого держали сектанты, вырвался и очень может быть, всех поел и все еще голодный бродит или ползает где-то там под снегом. Ты точно уверен, что хочешь ехать спасать пленных?

- Да, - без запинки выпалил Максим и заулыбался, словно предстояла развлекательная прогулка.

«Он совсем еще ребенок. Он не понимает». Лишившись последнего козыря, Андрей ощутил, как на сердце ложится большой, сырой, отягощенный кровью стейк. Он не стал рассказывать про летающую рыбу, которую видел в пурге и которая по-прежнему рыщет где-то рядом. Напугательскую хитрость Максим легко раскусит и сочтет его за труса. Андрей отвернулся, принялся дальше перебирать вещички, которые могут пригодиться, а при определенных условиях и жизнь спасти.

«Почему она ставит передо мной всегда такой трудный выбор? – спрашивал он ни у кого и даже не у вселенной. – Почему надо постоянно выбирать между чьими-то жизнями? Почему нельзя просто уехать и оставить все как есть? – он злился на судьбу, злился на то, что чертовы обстоятельства раскорячили, поставили его в очень скверное положение: либо ты человек, либо нет, и твой сын это увидит и запомнит».

Руки потяжелели, все тело будто обрякло, ни оно, ни мозг не хотели возвращаться в ад, к жуткому клопоиду, против которого не было оружия. Он повернул голову и через плечо мельком взглянул на сына. Тот смотрел на него. «Что я ему скажу? Я это делаю ради твоей безопасности. Уедем и останемся живы. А совесть она все поймет, со временем простит и забудет?». Но нет, он уже по опыту знал – не забудет. Всю оставшуюся жизнь будет доставать из погреба говенные трупы и хлестать ими. «Дурак, – Андрей разглядывал набор накидных гаечных ключей. - Так поступают дураки. И они гибнут в первую очередь, но если выживают…, если выживают, то становятся лидерами, за которыми идут люди. Народ не обманешь, он все видит и понимает. Взять все дерьмо на себя? Упасть в глазах сына, но при этом спасти его и себя заодно? Поймет ли он это так, как я это понимаю, или сочтет меня трусом, бессердечным, социопатом, «темным эмпатом»? – вспомнив острое словцо из сети, Андрей усмехнулся, печально мотнул головой, захлопнул крышку объемного кофра. – Да и Конь там с Рудей и с этим ( не смог вспомнить слово «логопед») чертовым скороговорщиком. Как-никак рашпиль за меня пострадал, а может, просек, что случай подвернулся, и больше о своем думал. Как бы там ни было, правильно - за ним вернуться. С другой стороны «правильно» не всегда бывает «правильным». Это как посмотреть. Правильно сына и себя спас…».

- Пап.

Андрей обернулся.

- Если ты, конечно, не хочешь, - говорил Максим сухим извиняющимся голосом, - то мы можем не ехать.

Андрей смотрел внимательно на мальчика, на его сконфуженную мордашку, на его смятение и думал: «Теперь он переживает за меня. Просек мое нежелание возвращаться, засунул свои хотелки куда подальше и смирился. Знает, что порыв его души благороден и все ровно из-за меня смиряется, закапывает труп совести на заднем дворе, который потом как зомби...».

- Нет, дружище, - бодро заговорил Андрей. Проваливаясь в глубоком снегу по колено, подошел к сыну, обнял его, - все ты говоришь и мыслишь правильно. Нам надо вернуться и спасти мальчишек с тетушками.

Он передал Максиму карабин, напомнил, как пользоваться оружием. Раньше мальчику приходилось стрелять из калашникова и вроде бы неплохо справлялся.

Спустя десять минут они катили на двух снегоходах, друг за другом по бескрайней белой пустоши, если, конечно, не считать гору с карликовым макушечным леском, присыпанным толстой снежной шубой, который остался позади и с каждым мгновением все отдалялся. Если бы Андрей обернулся в этот момент, то заметил бы, как одна из еловых крон ни с того, ни с сего вдруг осыпалась. Но он не обернулся и не забеспокоился.

Эмиссар прикинул и нашел из скверной ситуации выигрышную позицию. Подспудно к этому его подтолкнул своим заявлением мальчишка, что, дескать, это его папашка. К тому же деревенщина прыгал и размахивал руками не для того, чтобы показать - ничего плохого не замышляет, что наоборот их спас и теперь все в безопасности, словно не он - Муров держал пацана в заложниках. «Еще чертов налетчик не стрелял в спину», – мысленно загнул следующий палец бурильщик.

Да, все сложилось в неплохую комбинацию. Теперь он смотрит им в спины через оптический прицел. Со своего «бинельчика» валил ухарей и с большей дистанции. Сейчас от мишени его разделяло метров пятьсот, шестьсот пустоши. Он их нагнал раньше, и через оптику наблюдал еще на перевале, когда деревенщина потрошил «Авентис». Но там стрелять снизу вверх было не совсем с руки. Муров не стал спешить. Дождался, когда родственнички наденут шлемы и двинутся в путь, заглушая моторами звук его БРПишки.

Он устраивался под кроной и нечаянно задел ветку, что вызвало каскадное снегопадение и, теперь под белым сугробом клял себя - неповоротливого борова. Неподвижный, даже вздохнуть не смел, с тревожным сердцем устремил взгляд вдогонку «родственничкам». Слава богу, те ехали прежним курсом, нисколько не обеспокоенные.

Муров поторапливался - дистанция с каждой секундой увеличивалась, а ему еще готовить позицию. Хотя бы умять для устойчивости снег.

Когда боле менее управился, скинул с прицела чехол, припал глазом к манжете. Он ощущал легкий мандраж, тому виной была и спешка, и физическая нагрузка, и страх упустить добычу. Муров верил - свое вернет непременно. Он умел думать наперед и считал себя в каком-то роде стратегом. К примеру, последний случай. До сих пор обмусоливал и получал дофамин от удачно провернутого финта с мальчишкой. Выкрутиться из такой говенной ситуации не каждый бы смог. «К примеру, Пыр не выкрутился. Вот, теперь мерзнет в компании жиробаса. И Секач вряд ли бы придумал лучше, и Грога с Лэбом хотя числятся советниками. Я расскажу Буре, как дело было, как я сначала отдал, а затем ловко вернул пацана. И получу чертову награду (тот самый БРП, который выдали в прокат на время задания), хрен он меня кинет», - такие мысли гуляли в голове Мурова, пока подстраивал оптику и ловил в прицел родителя.

Отец с сыном катили на двух снегоходах. Муров подумал: вот и славненько, легче попасть. Оказавшись на возвышенности, он оценил удачное место для стрельбы, и главным плюсом было то, что снежная «фата» из-под гусеницы теперь закрывала цель куда меньше.

- Ваш черед стрематься, родственнички, - тихо прогнусавил эмиссар, вспоминая свое постыдное бегство и пережитое унижение страхом.

Отец ехал немного впереди на «Поларисе», сын на китайце параллельным курсом слева и чуть позади. Из-за того, что мальчишка не очень уверенно чувствовал себя в седле, тандем двигался на средней скорости. Муров прикинул: примерно около шестидесяти, семидесяти километров в час.

Сделал два успокаивающих вдоха-выдоха. Задержал воздух, прицелился, некоторое время вел плывущую по снежным волнам мишень, затем плавно нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, толкнуло в плечо, с еловой макушки посыпался снег. «Поларис» круто вильнул влево, едва не протаранил «Авентис». «Черт» - деревенщина был еще верхом. Муров нервно облизал обветренные губы, он рассчитывал увидеть совсем другую картинку. Снова прицелился.

Дичь смекнула. «Поларис» еще секунду катил впритирку с «Авентисом», затем пошел вправо, стремительно смещаясь в «темное» пространство. «Чтоб тебя», - зло процедил бурильщик, повел ствол. Едва зафиксировал перекрестье на пригнувшейся, почти лежащей на бензобаке, совсем как он недавно, темной фигуре в комбинезоне, как снегоход притормозил, снова ускользая в слепое пространство, а когда Муров вновь поймал его в светлый кружок – резко набрал скорость и виражом, запуская снежный каскад, ушел влево.

- Твою мать, - злился стрелок, отправляя посланника смерти в «молоко». Без уверенности в третий раз нажал на спусковой крючок. И еще раз. В магазине ждал своей очереди последний патрон, но по причине обстоятельств непреодолимой силы там и остался.

Андрей ехал и не мог в полной мере порадоваться вновь обретенному счастью. Его мысли, словно голодные волки бродили вокруг отравленной приманки, пускали слюни и опасались одновременно. Он еще не решил, как все обставит, но знал одно - Максима подвергать риску не станет. Обдумывал вариант – оставить его неподалеку, засыпать снегом вместе с машиной и забрать после. Но и тогда, даже когда спрячет, а сам поедет нарываться либо на пулю, либо на мутанта, что с сыном станется, если он погибнет? Что Максим сможет один? Нет, Андрей до конца еще не решил, как поступит, и переметнулся к варианту, когда они проедут мимо хутора и какие слова скажет мальчику, чтобы тот понял и не осуждал.

Вдруг сзади сильно, словно дубиной с размаха саданули по левому плечу. Андрей едва не упал со снегохода. Руку отшвырнуло. Руль выскользнул, машину круто повело влево. «Поларис» встал на правую лыжу, некоторое время балансировал, чудом не врезался в «Авентис».

В суматохе мыслей, страха и боли Андрей катился на одном коньке по краю замерзшего бассейна на крыше небоскреба – вихлял и ужасался. Как в кошмарном сне, он все же удержался, почувствовал под ногами опору, потянул руль. «Поларис» бухнулся на вторую лыжу и круто пошел по дуге вправо.

Ошалелые мысли носились с воплями, сердце рвалось наружу. Левая рука начала неметь, мышцы, словно разрывал стремительно растущий изнутри гриб. Догадок было немного, и все сходились к одному. Хотя выстрела не слышал - немудрено за ревом двигателя и на расстояние, тем не менее знал, что в него стреляли и даже кто.

Принял очевидное решение, которое пришло в голову первым – финтить, усложнять задачу охотнику, стать трудной мишенью, пригнуться, укрыться за кофром. Он крикнул Максиму, который шарахнулся от него в сторону и смотрел вытаращенными, напуганными глазами:

- Уезжай! Гони вперед!! – Проорал Андрей, хотел было махнуть рукой, указывая путь, но не смог, онемение захватило надплечье, плечо, спускалось к локтю. Правой рукой не мог - большой палец держал рычаг газа.

В следующую секунду заложил крутой вираж. Улучил момент, посмотрел назад. Увидел на белом склоне горы темную макушку, то, чего сам избегал, когда на «Рыси» карабкался к вершине. Очередного выстрела он не услышал, как и первого, тем более не видел вспышки, но заметил осыпающийся снег с ветвей.

Андрей притормозил, а через секунду, вдавил гашетку на полную, резко набирая скорость. Вторая пуля юркнула в снег, буквально в сантиметре от рулежной лыжи. Третья пробила кофр, затем сиденье позади водителя.

На очередном вираже Андрей не нашел Максима впереди, как распорядился. Завертел головой. Мальчик ехал неподалеку параллельным курсом, часто поворачивался к нему и явно не понимал, что за кренделя тот выписывает.

- Твою ж налево, - процедил Андрей, заложил вираж в его сторону. Страх, что в сына могут попасть, заставлял сжиматься сердце и злиться, что Максим так беспечен и его не слушает.

- Уезжай! – вновь заорал он, когда сблизился с ним. – По нам стреляют! Гони вовсю!!

Последние слова Максим уже не слышал, да и первые неразборчиво. Отец словно ваты в рот набрал. Лишь тревога отчетливо звучала в его гневном бормотании из-под шлема. Андрей круто отчалил вправо, дабы не упрощать работу стрелку. Мальчик повторил его маневр и отвернул влево. Он не понимал, чего от него добивается отец, не видел причины. «Езжай, стреляют». «Кто стреляет? Откуда?». Максим посмотрел по сторонам, обернулся. Темное пятнышко на склоне ему ни о чем не сказало и тем более не насторожило. Выстрелов он не слышал.

Андрей заметил четвертую пулю, которая пробила низкое ветровое стекло, запустила по карбону белые молнии трещин. А вскоре из-под капота потянулись серо-сизые дымные нити.

Он смог пошевелить поврежденной рукой, положить ее на руль и даже немного сжать рукоятку. Продолжал петлять, то выныривая, то, снова скрываясь за снежным каскадом. Со скорбью отмечал падение мощности машины. Он возблагодарил вселенную, что Максим его не услышал и не умчался вперед. Направил «Поларис» к нему. Когда мальчик в очередной раз повернулся, Андрей оторвал правую руку от руля, быстро махнул, одновременно выкрикивая:

- Макс! Подожди! Стой!

Максим заметил не только жест, но и дым, который уже клубами вырывался из-под капота. Когда сблизились и остановились, Андрей спрыгнул с «Полариса» и быстро, насколько мог, перебрался на сиденье «Авентиса». Крикнул:

- Гони вперед! По нам стреляют! – Андрей затравленно обернулся на склон с осыпавшейся еловой макушкой. Разумеется, ничего кроме черной пирамидки не разглядел, но угрозу, исходящую от нее, почувствовал в полной мере.

Максим секунду еще обрабатывал информацию, а затем втопил.

- Пригнись! – гаркнул отец, перекрывая нарастающий рев мотора, и, стараясь заслонить собой сына. В горячке он перестал ощущать боль и руку в целом. Все мысли работали в одном направлении: «Только бы не в Максимку, только бы не в Максимку». Спиной чувствовал, как хищный взгляд стрелка нащупывает ее в прицел. Внутри все сжималось и ждало пули. Почему бы нет, одна уже прилетела. На мгновение задумался: « Если попадет, пробьет меня насквозь? Если да, как сильно ранит сына?». И он напрягался, затаивал дыхание, стягивал спинные мышцы, чтобы сделать их тверже и затруднить, затормозить проход пули сквозь свое тело.

Они мчались, уносили ноги, спасали жизни и не оборачивались, хотя было на что посмотреть. Над заснеженной горой, ощетинившейся пирамидальными шипами, появилась огромная, плоская, абсолютно белая с белыми глазами, с белой искристой чешуей рыбина. Она величественно и неторопливо взмахивала широким хвостом, шевелила плавниками, будто плыла в толще воды. Рыба удалялась, растворялась на фоне снега.

Позади у зеленой макушки в углубление с четкими отпечатками коленей и локтей остывал в снегу «бинельчик» с еще тянущимся от ствола пороховым дымком и одним патроном в обойме.

Глава 12

Обернувшись в очередной раз, Андрей не различил гор. Не заметил и преследователя. Быстро нашел этому объяснение: «Понял, что добыча ушла, и не рискнул отбить Макса в открытую. Знает, что у нас и карабин, и калаш имеется. Надо ждать его ночью. Сердцем чую, так просто не отвяжется, сволочь. Сто пудов, Бура ему за Асланчика, пукан вырвет».

- Все, Макс, баста! Тормози! – Андрей ощутил, как сильно, то ли занемела, то ли замерзла рука. Он ее почти не чувствовал.

Максим остановил снегоход. От мысли, что отец ранен и в них стреляли, по телу волнами расходился адреналиновый фреш. Едва слез с «Авентиса», сразу же обернулся к отцу, который сидел ссутулившись, прижимал правую руку к левому плечу. Ткань вокруг ладони была мокрая, а пальцы красными.

- Пап, - жалобно заскулил он, - ты как? Насколько это серьезно?

Мрачные мысли мальчика метнулись к истоку их скитаний, взбаламутили память, подняли со дна картинки, когда он с ружьем трясся от страха, когда с ножом в боку отец забрался в УАЗик и, как потом слабел и умирал в ущелье, как долго выздоравливал у доброго Махти. «Неужели опять?».

- Сейчас глянем, - Андрей отпустил левую руку, начал осторожно стаскивать с правой через голову ремень АК-74. Он кряхтел и морщился, было больно. Максим дернулся помочь, Андрей его остановил:

- Нет.

После того как снял автомат, высвободил левую руку из пропитанного кровью комбинезона, стянул окровавленный свитер. Конечность ощущалась онемевшей. С трудом Андрей мог ею двигать и шевелить пальцами. Каждое движение отдавалось болью. Он нашел, сочащееся кровью, входное отверстие, поднял руку, осмотрел внутреннюю поверхность бицепса и возблагодарил всевышнего - обошлось «сквозняком». Судя по цвету крови, повреждена какая-то незначительная вена. А еще больше воспел благодарностей, когда сообразил, что рана лишила его выбора. Теперь они точно не поедут спасать человеков - самим бы выкарабкаться.

Пулевые отверстия припухли, вокруг образовалось покраснение, поврежденные мышцы раздулись.

Максим во все глаза смотрел на рану и ни одним мускулом не выказывал гемофобии.

- Жить буду, - Андрей глянул на сына, кисло улыбнулся. Максим дернул губами, спросил:

- Это опасно, па?

- Нет. Кость цела, серьезных артерий не задето. Меня, знаешь ли, вселенная любит.

Сомнительная ирония промелькнула во взгляде мальчика:

- Разве это любовь, когда тебя подстреливают?

- Ага, - Андрей закивал, - именно так. А сейчас, дружище, поройся по закромам, поищи, чем можно перевязаться.

На перевале он заглянул под сиденье, проверил кофр на заднем багажнике - ничего эдакого для перевязки и вообще похожего на аптечку не обнаружил, но еще оставался непроверенный бардачок под приборной панелью. Пока Максим этим занимался, Андрей достал бутылку воды, промыл рану. После чего снял грязную, окровавленную футболку, скрутил в жгут и под подмышечной впадиной перетянул руку. Под узлом длинной отверткой сделал скрутку, сильнее утягивая самодельный турникет. Кровь почти остановилась. Оголенный по пояс, Андрей едва ощущал холод. Температура была не ниже минус пяти, семи градусов.

Ополовиненный рулон черной изоленты, которую обнаружил Максим, Андрей рассчитывал использовать, как бинт, в запасе держал еще смотку проводов.

- Максимка, дружище, выручи, - встретился глазами с сыном, который все время был рядом и наблюдал за его манипуляциями, - на мне нет ни одной чистой шмотки, одолжи свою футболку.

Андрей знал, что такая у Максима имеется. Он лично ему дал, когда среди прочих вещей постояльцев гостиницы подыскивал замену грязным и мокрым вещичкам. Да, тогда они в последний раз обновили гардероб …

- Конечно, - мальчик принялся с готовностью расстегивать синтепоновую плотную куртку, довольный тем – что хоть чем-то может помочь отцу.

Андрей улыбнулся: «Он у меня такой один на всем Божьем свете».

Наконец, Максим стянул через голову уже не белую, а серую футболку и разлохмаченный, всклокоченный передал ее отцу, Андрей обратил внимание, какой он худенький. Сквозь белую кожу проступали ребра, а тощие руки, казалось, совсем бессильными.

Из его футболки Андрей сложил вытянутую повязку, края замотал в валики, так чтобы они придавливали обе ранки, после чего туго затянул изолентой. Левый рукав на свитере оторвал, так как плечо с турникетом в него не пролазила. Аккуратно натянул комбинезон. Когда собрался тронуться в путь, ощутил в теле слабость и нехватку воздуха. Открыл рот и тяжело задышал, перед глазами поплыли черные пятна. Минуты через две, вроде бы восстановился, но болезненная слабость не уходила. Андрей повернулся к сыну хрипло, негромко сказал (на бодрый голос сил не хватало):

- Смотри, Максимыч, как мы поступим… Понятное дело, спасать уже никого не сможем, - заметил в глазах мальчика понимание, - поедем в Суровикино, - хотя ранее планировал встать на прежний курс и двигаться к Воронежу, - там, я точно знаю, есть люди. Давай, дружок, карабин вешай на грудь под руку, садись за руль и гоним. Только…, Христа ради, осторожно.

То и дело Андрей оборачивался, вглядывался в снежные покои и пытался высмотреть эмиссара. Черт, и тот появился, правда, с другой стороны. Андрей распорядился, чтобы Максим остановился. Они слезли с транспорта, укрылись за ним, приготовили оружие к стрельбе. Андрей еще раз проинструктировал сына по обращению с карабином, как целиться, куда и после какой команды начинать стрелять.

Чем дольше мужчина вглядывался в преследователя, тем меньше понимал. Темное пятно вроде бы двигалось на запад, но затем сменило курс и направилось в их сторону. Судя по выбросу снега из-под гусеницы, размеру ездока, точнее, ездоков - два минимум, становилось понятным, что это кто-то другой, тем не менее тревога не улеглась.

«Беженцы-сектанты, - пробовал догадаться Андрей, - мигрируют в безопасное место, возможно, в Калач или вовсе в Волгоград, хотя есть и ближе, к примеру, Суровикино или тот же Бурацкий. Или везде наследили и теперь подальше валят? И почему свернули, как только заметили нас? Хотят грабануть? Отнять снежик? Вон как им тесно на одном. Так я их встречу. Нам как раз второй нужен, а если повезет и аптечку надыбаем».

Андрей заводил себя, подготавливал, чтобы без колебаний и оглядок на сына выстрелить в нужный момент. Положил цевье на черный дерматин сиденья, прижал приклад к плечу, но еще не целился - мишень была слишком далеко.

Желто-красный, яркий снегоход, словно катил с какого-то карнавала, остановился в метрах двухстах. Человек, сидевший за рулем, с торчащим из-за плеча стволом, снял шлем, положил на бак, приставил руки ко рту рупором, прокричал:

- Андрей! Это ты!?

- Кракена мне в бухту, - проговорил Андрей, уголки губ потянулись в стороны.

Он посмотрел на сына, тот внимательно рассматривал его мимику и не понимал радости отца.

- Это друзья, - сказал Андрей и тут же испытал укол совести от своих недавних рассуждений насчет этих самых «друзей». Но быстро минимизировал ущерб – так было надо. Следом пришла незваная мысль: «Поехал бы их выручать, не будь со мной Макса? – ответ искренний и правдивый пришел сразу без сучка и задоринки – да». Он не сомневался, что так бы и сделал. По крайней мере, сейчас в это верил, когда смотрел на снегоход с тремя пассажирами.

- Эй! Парни! – закричал радостно он, поднимаясь над сиденьем. – Это я! Езжайте ко мне! – замахал здоровой рукой.

Андрей посмотрел вниз на Максима, который продолжал укрываться за «Авентисом» и внимательно следил за ним:

- Пока не высовывайся, - Андрей все улыбался. Хотя кожа была бледной, улыбка вышла радостной, - надо поближе глянуть, - подмигнул сыну. Максим подмигнул в ответ и тоже заулыбался.

Несмотря, что снегоход оказался большим, втроем они сидели тесно. За рулем, как ранее по голосу догадался Андрей, был Рудя. За ним, судя по куртке и грязным штанам поникший Конь. Голова его была обмотана шерстяным армейским одеялом. На кистях вместо рукавиц растрепавшиеся обмотки. Последним вдавливался спиной в кофр Ефим. Он обеими руками, тоже в обмотках поддерживал рашпиля. Вместо шлема его голову укрывал пестрый желто-красный шарф.

- Андреич! – радостный Рудя поднял визор, полез со снегохода. Не успел сделать и шага, как за его спиной, потеряв подпорку, быстро начал крениться Конь. Ефим его не удержал и тот рухнул в снег топором – сутулый, поникший и, как показалось Андрею, окаменевший. Конь не попытался смягчить или предотвратить падение. Он упал вперед и вбок, погрузив в рыхлый снег плечо и часть головы. Рашпиль не шевелился.

Андрей с мрачной печалью поправил себя: «Не «окаменевший», а «окоченевший». Когда поднимали Коня, догадка подтвердилась. Он умер не так давно, мышцы еще немного, поддавались растяжению, но тупо, словно находились в срединном состоянии между подвижностью и затвердением.

- Конь, Конь, - тихо, с горечью проговорил Андрей, переворачивая рашпиля на спину. Ноги, согнутые в коленях – в таком положение они находились, когда ехал на снегоходе, медленно распрямлялись, продавливали снег. Брючины грязных штанов задирались, оголяя лодыжки и голени. Куртка на его правом боку вся промокла от крови, но это уже не имело значения. Рудя стоял на коленях тут же и придерживал рашпилю голову.

Максим поднялся в полный рост, и из-за сиденья наблюдал за происходящим. Правой рукой, Андрей сдвинул намотанное одеяло, открыл лицо Коня. Кожа у него приобрела землисто-серый оттенок, губы посинели, глазные яблоки, будто утонули в глазницах.

- Конь, - произнес Андрей, осознавая со всей отчетливостью и ясностью, что своим спасением, жизнью обязан этому худому, изможденному, сломленному, но восставшему «гладиатору». – Конь, - прошептал Андрей, в горле застрял ком. Он уткнулся лбом в одеяло у его уха, произнес совсем тихо, а может, и не произнес вовсе, а лишь подумал: «Прости». Он каялся за свои намерения, что ради спасения сына готов был, точнее, уже бросил его, оставил за спиной. «Как же, сука, трудно все сделать правильно. Просто пипец, как невозможно. Надо рвать из себя куски, чтобы каждому... Прости, друг».