Воспоминания о письмах

Воспоминания о письмах

Пролог

В провинции Цзянсу был город под названием Яньчжоу, и город этот окружали вечнозелёные горы, кристальные реки и озёра, а также множество маленьких деревень, среди которых была деревня Чэньлу. Именно в ней последние три года проживали брат и сестра из семьи Хоу — Лэ Нин и Нянь Цзи.

Нянь Цзи никогда не спрашивала брата о том, откуда у него столько денег, чтобы им хватало на вполне комфортную жизнь. Иногда она строила тягостные предположения относительно его обеспеченных друзей, которые ещё могли у него остаться после смерти обоих родителей, но ей было так стыдно даже подумать о том, как её добросердечный брат занимает у друзей деньги, что она старалась не забивать этим голову. Брат клялся ей, что в долги не влезал, и этих слов ей было достаточно.

Рядом с их традиционным китайским домом она нередко видела некий чёрный автомобиль, окна которого всегда были занавешены шторками. Нянь Цзи всегда замечала его, ведь было весьма странно лицезреть подобный объект в их «грязной» деревне Чэньлу, какой её прозвали жители Яньчжоу за плохие дороги, полные пыли, ям и ухабов. Тем не менее Нянь Цзи не придавала этому автомобилю значения, ведь не имела к нему никакого отношения. Во всяком случае, именно в этом она старалась убедить саму себя, хотя в глубине её души закрадывались сомнения в случайности его присутствия. Тем более этот автомобиль она замечала исключительно во время отсутствия Лэ Нина дома. В конце концов Нянь Цзи не пыталась узнать природу присутствия в Чэньлу этого автомобиля и забывала о нём, как только он пропадал с её глаз.

Пять лет назад, когда ещё господин Хоу, отец Лэ Нина и Нянь Цзи, был жив, он отправил шестнадцатилетнего сына в военную академию, как поступали едва ли не все отцы, имеющие какое-либо отношение к военным делам. Господин Хоу отправил Лэ Нина в военную академию по одной простой причине, заключающейся в том, что вот уже несколько лет по всему Китаю время от времени происходили жуткие инциденты и стычки, в которых японская и китайская армии боролись друг против друга. Страдали не только солдаты, но и мирные жители. Такие инциденты стали для китайцев обыденностью, но новости о них всё ещё ужасали. Господин Хоу заранее знал, чем эти инциденты в будущем могут обернуться, но Лэ Нин заинтересовался ими лишь в последние дни августа тысяча девятьсот тридцать шестого года и с тех пор нередко привозил из Яньчжоу газеты о подобных происшествиях. Лэ Нин с самого детства был крайне чувствительным ребёнком, жалеющим даже насекомых, к тому же в его первый год обучения в военной академии господин Хоу погиб на поле боя, и вскоре после госпожа Ляо, мать Лэ Нина и Нянь Цзи, умерла от горя, поэтому уже в начале второго года обучения Лэ Нина исключили из военной академии. На следующий год он поступил в университет и был очень этому рад.

ГЛАВА I

Утро двадцать третьего октября тысяча девятьсот тридцать шестого года было промозглым и пасмурным. Ночной ливень превратил землю в скользкую грязь, потому Нянь Цзи приготовила для брата высокие чёрные сапоги.

Она ждала его за столом на кухне, соединённой с небольших размеров гостиной. На столе был нехитрый завтрак: две миски риса, пять блюдец овощей и два стакана молока. Лэ Нин всё не приходил, но он не опаздывал, потому Нянь Цзи не торопила его.

В это же время в соседней комнате за задвинутыми дверьми Лэ Нин — юноша двадцати одного года с нежными и мягкими чертами круглого лица — заседал по-турецки на джутовой циновке и тяжело размышлял о сделанном выборе. Он расположился перед низеньким письменным столом, что служил ему местом учёбы последние три года. Лэ Нин снял очки и потёр слипающиеся глаза.

То, о чём он размышлял, выбором звалось натянуто и заключалось в следующем: предупредить сестру, чтобы она зашлась в переживании, или не предупреждать. Ранее выбор его пал на второе, о чём сейчас Лэ Нин глубоко сожалел. Он не доучился в военной академии, поэтому у него больше не было отсрочки от армии, и он не имел воинского звания, но знал, что уже с сегодняшнего дня будет вынужден стать рядовым. Лэ Нин с тяжким сердцем звал таких «пушечным мясом» и последним его желанием было пополнить их ряды. Он знал, что сегодня уже не пойдёт в университет, в котором взял академический отпуск, однако до сих пор не признался в этом сестре.

Но в конечном итоге у него не осталось иного решения, потому вскоре он вышел из комнаты и сел напротив сестры. Она сразу заметила, каким усталым он выглядел. Его веки слегка подрагивали, намереваясь опуститься, а кожа под глазами посерела.

— Ты не спал? — почти строго спросила Нянь Цзи.

Лэ Нин действительно не спал и надеялся, что это утро никогда не наступит. Но оно наступило, и теперь он прятал руки под столом и не осмеливался притронуться к палочкам. Он должен был рассказать Нянь Цзи правду, однако не осмеливался это сделать.

— Я проснулся от кошмара и не смог уснуть снова. Я много думал вчера, — промямлил он первое, что пришло на ум.

— О чём ты думал? — смягчилась Нянь Цзи.

— Ты знаешь, какие сейчас времена, цзецзе1[1], — выдохнул Лэ Нин.

— Ты об этом думал? — нервно переспросила Нянь Цзи. — Через пару часов тебе на занятия идти, а ты не тем голову забиваешь! Скоро же экзамены, разве тебе не следует сосредоточиться на них?

— Прости, цзецзе, — шепнул Лэ Нин.

У него задёргалась нижняя губа, и он прижал подбородок к груди.

— А-Нин2[2], что с тобой? — взволновалась Нянь Цзи и подскочила к нему.

— Я должен был тебе рассказать. Прости меня!

Нянь Цзи обхватила его голову и прижала к себе. Её сердце быстро стучало.

— О чём? О чём ты хочешь рассказать? Неужели снова произошёл какой-нибудь инцидент?

— Нет… нет… — гнусаво пробормотал Лэ Нин, вцепившись сестре в спину, будто ребёнок.

— А-Нин! Скажи же мне в чём дело! — она отстранила его от себя и слегка встряхнула. — Зачем ты меня пугаешь?

— Цзецзе, я… — Лэ Нин всхлипнул и прошептал, — …я должен ехать в Сидаин3[3].

— Зачем тебе туда ехать?

— Потому что меня призвали в армию Цзян-цзунсылина4[4].

В горле у Нянь Цзи будто игла застряла.

— Прости, что не рассказал тебе раньше! Я не хотел, чтобы ты расстраивалась…

— Я не знала о твоей глупости! — в сердцах воскликнула Нянь Цзи. — По-твоему, теперь я не расстроена?

Лэ Нин заплакал, но юное круглое лицо Нянь Цзи, имеющее в себе некоторую холодность, будто морозный январский день, и серьёзность, как у взрослой женщины, не изменилось. Она сильнее прижала брата к себе и зажмурилась, будто так они могли исчезнуть, но тут же распахнула глаза и напряжённо спросила:

— Когда ты уезжаешь?

— Скоро… Сегодня.

— Ты должен был сразу мне рассказать!.. — приглушённо пробормотала Нянь Цзи, гладя ему волосы. — Глупый! Ну почему ты не рассказал?

— Ты бы переживала…

— Но теперь я не готова, — Нянь Цзи отцепилась от брата и пристально посмотрела на него. На самом деле эта новость не стала для неё неожиданностью, ведь ещё до этого она имела основания полагать, что брат что-то скрывает. Но она наивно надеялась, что секрет его не столь страшен, а теперь для разговоров стало слишком поздно.

— Цзецзе, скажи что-нибудь, пожалуйста, — несчастно попросил Лэ Нин.

Нянь Цзи вздрогнула, будто внезапно проснувшись.

— Я помогу тебе собраться, — отрешённо сказала она, но Лэ Нин предупредил, что сумки уже готовы. — Тогда ешь. Я всё проверю, — и она закрылась в его комнате.

У Лэ Нина не было аппетита, но он съел всё.

Нянь Цзи же опустилась на пол и беззвучно проплакала несколько минут, пока не нашла в себе силы успокоиться и высушить глаза. Она вернулась к брату и увидела пустые плошки.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Как всегда, — ответил Лэ Нин.

Он сразу понял, что сестра плакала, но не стал её смущать. Вместо этого он просто так поинтересовался:

— Я ничего не забыл?

Нянь Цзи покачала головой. Она колебалась, прежде чем спросить:

— Скоро тебе ехать?

Лэ Нин кивнул. Нянь Цзи не выдержала, и в её глазах снова возникли слёзы.

— Не нужно было соглашаться на военную академию, — с досадой пробормотала она будто для себя. — Теперь ты даже не можешь отказаться от армии.

— Прости, цзецзе, — произнёс Лэ Нин. — Я, кажется, кое-что забыл.

И с этими словами он скрылся в комнате. Нянь Цзи горько усмехнулась и заплакала.

***

Около получаса спустя Лэ Нин услышал подъезжающий автомобиль, и ему показалось, что он очнулся от сладкого сна. Шум мотора прекратился рядом с домом.

Лэ Нин шагнул за порог комнаты, но Нянь Цзи его опередила и попросила пока не выходить. Он знал, что всё бессмысленно, однако ему было так жаль бледную сестру, что он послушался.

Нянь Цзи отворила дверь и увидела молодого мужчину, облачённого в двубортное пальто и военную форму болотного цвета с позолоченными пуговицами. Молодой мужчина тут же произнёс глубоким и низким голосом:

— Доброго утра, сяоцзе5[5].

Нянь Цзи была не в силах даже расцепить затвердевшие пальцы, которыми до этого вцепилась в дверь, потому в ответ лишь кивнула.

— Вы Хоу-сяоцзе? — предположил молодой мужчина и, не дожидаясь ответа, продолжал, — Я Цзян-сылин6[6]. Полагаю, вы знаете, зачем я здесь? Не могли бы вы позвать вашего брата?

Нянь Цзи в голову закралась мысль, что командующий Цзян ещё не видел Лэ Нина. Она не стала раздумывать и уже открыла рот, чтобы соврать, однако Лэ Нин вовремя остановил её:

— Цзян-сылин! Простите, что заставил ждать.

Он появился в крохотной прихожей, неуклюже поправляя военный китель. Нянь Цзи оставила дверь и беспомощно отступила вглубь прихожей. Она пропустила брата вперёд, но он замер напротив и взял её за руку. Он посмотрел так, словно просил простить его за глубокую обиду. На несколько долгих секунд стало тихо, пока голос вновь не подал командующий Цзян:

— Времени не осталось, Хоу Лэ Нин.

Тут же, будто в подтверждение, за его спиной хлопнула дверца чёрного автомобиля. Военный шофёр вышел покурить. Лэ Нин тогда сильнее сжал руку сестры вспотевшими пальцами, а потом отпустил.

— Я готов, — твёрдо сказал он, всем телом повернувшись к командующему Цзян, но не успел сделать и шагу, ведь Нянь Цзи припала щекой к его спине и сцепила пальцы на его животе.

— Поторопись, — вдруг понимающе произнёс командующий и направился к автомобилю.

Лишь когда они с шофёром скрылись за зашторенными окнами автомобиля, Лэ Нин позволил себе распрощаться с сестрой со всеми чувствами. С лёгкостью расцепив её пальцы, он развернулся и обнял её так крепко, что на мгновение она лишилась воздуха. Несколько минут простояли они в объятиях, однако это время показалось им секундами. Когда Лэ Нин осторожно отодвинул Нянь Цзи за плечи, он заглянул в её красные заплаканные глаза, и губы его тронула улыбка. Но она тут же померкла, как едва уловимый солнечный блик, отразившийся в зеркальце велосипеда. Внутренние уголки бровей Лэ Нина невольно потянулись вверх, а уголки рта опустились. Приглушённым голосом он признался:

— Мне так страшно, цзецзе.

Нянь Цзи боялась это услышать. Она привстала на носочках, обхватила Лэ Нина за голову и расцеловала всё лицо ему ото лба до подбородка. Она целовала его в брови, веки, щёки, губы, поила солёными слезами и всё бормотала, как утерявшая рассудок:

— Милый мой А-Нин! Дорогой мой! Родненький, любимый! Диди7[7]!..

Но пришло время расставаться. Шофёр нетерпеливо надавил на клаксон, и от громкого гудка Нянь Цзи дёрнулась, чуть не упав. Брат придержал её за плечи. Он горько, но со спокойной улыбкой сказал:

— Пожалуйста, не волнуйся так сильно, цзецзе, ведь всего через год мы увидимся снова, — и только после убрал горячие руки с её плеч.

Нянь Цзи показалось, что наступил морозный зимний день, но она кивнула, едва просветлев.

— Да, А-Нин, ты прав...

Снова раздался гудок.

— Поторапливайтесь там! — раздражённо бросил шофёр и уронил под автомобиль окурок.

Брат и сестра обнялись в последний раз, и Лэ Нин, прихватив две крупные тканевые сумки, направился к автомобилю. Командующий Цзян любезно открыл перед ним дверцу и помог поставить сумки на заднее сиденье, жестом приглашая садиться. Однако Лэ Нин помедлил, чтобы обернуться к Нянь Цзи и помахать ей. Она махнула в ответ, стараясь не расплакаться, и выдавила улыбку. Ей хотелось, чтобы брат запомнил счастливую старшую сестрицу, которая будет всегда ждать его.

Лэ Нин скрылся в автомобиле. Командующий Цзян вдруг отодвинул шторку, и теперь Нянь Цзи видела козырёк фуражки Лэ Нина, выглядывающий из-за лица командующего Цзян. На командующего Нянь Цзи не смотрела, однако он почувствовал её взгляд и обратил к ней внимание прежде, чем обо всём догадался. Тогда Нянь Цзи ответила ему; глаза её блестели, подобные отражению ночного неба в воде. Она моргнула, и по щекам её покатились слёзы. Мгновение спустя автомобиль тронулся, и командующий Цзян с Нянь Цзи неотрывно глядели друг друга, а после её окружила пустота.

В неестественной тишине Нянь Цзи уловила хлюпанье обуви о размытую землю и устремила в ту сторону взор. Молодая соседка несла молоко и свежие яйца своему жениху, который недавно вернулся с очередного инцидента инвалидом. Нянь Цзи стало дурно, но только автомобиль окончательно скрылся впереди по дороге, как соседка подошла к ней и глумливо воскликнула:

— Какова важность! Сам сылин приехал за твоим умником! А когда моего жениха забирали, эти нелюди вытащили его прямиком из койки и утащили, даже не дав забрать вещи! Сказали, если ему так нужно шмотьё, тогда пусть верно служит стране и зарабатывает деньги!

Нянь Цзи будто нечем было дышать. На соседку она даже не взглянула, но вовсе не от желания обидеть, развернулась и исчезла в доме.

***

Несколько часов спустя дом был вымыт так, что деревянный пол показывал Нянь Цзи отражение, а посуда сверкала от солнечного света, проникающего через открытое окно из рисовой бумаги. Но Нянь Цзи не чувствовала усталости. Она сидела на полу перед закрытыми дверьми в комнату Лэ Нина и не решалась войти. Она хотела прибраться в ней до этого часа, однако сейчас было слишком поздно, и она не могла больше притворяться, что Лэ Нин просто ушёл в университет. Примерно в это время он приходил домой и рассказывал ей о всяком, что видел и слышал в Яньчжоу. Он каждый раз заставлял её с интересом внимать ему и улыбаться, пока она готовит обед.

Лэ Нин рассказывал о том, как стали одеваться люди в Яньчжоу за последние три года — с тех пор, как им с Нянь Цзи пришлось переехать в ближайшую к городу деревню. Он говорил, что очень многие одевались теперь на западный манер, как в Шанхае. Так было и раньше, но Лэ Нин убеждал, что теперь встретить женщину в ципао8[8] или тем более мужчину в танчжуан9[9] стало не так просто. Тогда Нянь Цзи невольно поглядела на своё старое грязно-розовое ципао без узоров: одно из немногих, что не пришлось продавать после гибели матери и отца, и в следующий раз проницательный Лэ Нин привёз ей дорогой французский халат из чёрного шёлка, что от воротника до подола был изрисован цветными розами. Лэ Нин пообещал, что подарит сестре очень много одежды, однако с тех пор прошло совсем мало времени, и в шкафу всё ещё пылились лишь старые китайские наряды матери.

Иногда Лэ Нин влетал в дом и живо пересказывал сестре лекции и возмущался тому, чего не мог понять сразу. Он говорил, что его учат глупостям и принимают за дурака. А потом к вечеру он выходил из комнаты, снимал круглые очки и, посмеиваясь, облегчённо выдыхал. Он принимался описывать свои учения, объясняя Нянь Цзи всё, до чего только что додумался сам. Она слушала его внимательно, хотя ей казалось, что половину он говорил на другом языке. И после, словно выпустив пар, Лэ Нин вновь исчезал в комнате и до самой ночи всё читал, читал, читал... Нянь Цзи время от времени приносила ему молоко и фрукты, и он отвлекался лишь за тем, чтобы её поблагодарить.

Лэ Нин часто привозил газеты и отдавал их сестре. Однажды она простодушно спросила, подобно любопытному ребёнку, почему в газетах так много пишут о жутких стычках китайской и японской армий. Лэ Нин с потерянным видом отвечал, что ничего об это мне знает, и прятался в комнате.

Сегодня Лэ Нин не вернулся. Нянь Цзи вытерла ладонями щёки и поднялась с пола, так и не притронувшись к дверям в его комнату.

***

На следующий день ранним утром она отправилась на место захоронения родителей. Местом этим была безлюдная полянка в лесу.

Нянь Цзи смела с могил жёлтые листья и вместо них поставила свежие фрукты, зажгла благовония и долго молча смотрела на плиты с иероглифами «Хоу Кай Чэн» и «Ляо Ми Янь», значащими имена её родителей.

Нянь Цзи так и не раскрыла рта. Кроме вещей, которые она считала постыдными и недостойными упоминания, ведь могли они лишь потревожить успокоившееся души её несчастных родителей, ей больше нечего было сказать. Поклонившись родителям, она побрела домой.

***

Следующие несколько недель стали для Нянь Цзи настоящей пыткой. В первое же одинокое утро она рассеянно поняла, что не может найти старую серебряную заколку с прекрасной алой розой, что когда-то в детстве подарил ей отец. Она решила, что потеряла её.

Последующие дни Нянь Цзи готовила завтрак на двоих, забывая, что вторая миска никому не нужна, и ей приходилось высыпать рис обратно в кастрюлю.

На второй неделе она начала засыпать и просыпаться на несколько часов позже, чем обычно. Под глазами её заиграли синяки, а про усталость она день ото дня не могла забыть.

К концу ноября Нянь Цзи исхудала так, что грязно-розовое ципао мамы, которое ещё недавно было ей идеально по размеру, теперь висело на ней, словно на ребёнке. Некогда живое лицо её со здоровым румянцем и насыщенными тонкими губами цветом походило теперь на лунный диск.

ГЛАВА II

Так прошло больше месяца. За последние дни сильно похолодало. За окном моросил дождь, а небо напоминало матовую каменную плиту.

Нянь Цзи сидела на кухне с пригласительным письмом, которое ей несколькими минутами ранее вручил мальчишка-почтальон. Это семья Цзян приглашала Нянь Цзи на приём в честь дня рождения младшего сына.

Семью Цзян Нянь Цзи имела возможность узнать благодаря отцу, который служил командующим восточного отряда армии провинции Цзянсу в подчинении её главнокомандующего — Цзян Гу Цзиня. В прошлом семья Хоу несколько раз была в поместье Цзян, однако из всей семьи Нянь Цзи помнила лишь самого господина Цзян, лицо которого в памяти её всплывало с выражением жуткой отчуждённости и будто насмешки, его супругу госпожу Ли, а также их единственную дочь Цзян Жуй Сянь. Их отношения с Жуй Сянь можно было назвать дружбой. Впрочем, это поддавалось сомнению с тех пор, как погибли господин Хоу и госпожа Ляо, ведь Цзян Жуй Сянь ни разу не ответила на те письма, что Нянь Цзи с надеждой ей писала до осознания её равнодушия.

После непродолжительных дум Нянь Цзи догадалась, что командующий Цзян, забравший Лэ Нина, вероятно, происходил из этой самой семьи. Этим объяснялось и его неформальное обращение. Нянь Цзи знала, что в военной академии её брат тесно сдружился с молодым господином Цзян, который на момент поступления Лэ Нина учился на последнем году. До встречи в военной академии они уже встречались в поместье Цзян, но сама Нянь Цзи видела молодого господина Цзян лишь единожды, когда была ещё маленькой. Однако теперь она была почти уверена, что именно он забрал Лэ Нина.

Каждое мгновение Нянь Цзи жила в страхе, и даже сейчас её пальцы дрожали. Когда мальчишка-почтальон вручил ей письмо-приглашение, она невольно подумала, что это скорбное письмо о Лэ Нине. Мальчишка знал Нянь Цзи, как все жители деревни Чэньлу знали друг друга, а потому пожалел её, ведь слышал и о том, что «умника Хоу Лэ Нина» забрали в армию. Он успокоил её, предупредив, что это всего лишь письмо-приглашение, и объяснил, как бы невзначай, что скорбные письма не приходят просто так: подъезжая к дому, почтальон трезвонит в колокольчик. И мальчишка уехал, пожелав Нянь Цзи хорошего дня.

За не столь продолжительную службу Лэ Нина Нянь Цзи получила от него всего два письма, в которых он уверял, что у него всё хорошо. Последнее пришло около двух недель назад.

Была почти зима, и Нянь Цзи отправила брату тёплую одежду. Однако она волновалась, что её посылки не доходят до него, а до неё — его письма. Она изводила себя мыслями о том, что, быть может, Лэ Нин так изматывается, что на письма у него не остаётся сил. О том, что он ранен и не желает огорчать сестру, но не может и соврать. И о том, что нет у неё больше никакого брата, а сообщить ей об этом забыли.

Нянь Цзи устала тосковать в тихой деревне совсем одна. Ей казалось, что столь длительное тревожное ожидание может лишить её рассудка, потому тремя днями позже собиралась на приём к семье Цзян. Нянь Цзи ощущала непривычную слабость в теле и иногда заходилась лёгким кашлем, однако решила не пренебрегать приглашением. Теперь у неё был повод отправиться в Яньчжоу, и она подумала, что вполне могла бы устроиться в городе, пока Лэ Нин не вернётся.

***

Три дня спустя длинные и прямые чёрные, как чернила, волосы Нянь Цзи собрала в аккуратный пучок, украсив его нефритовой длинной шпилькой, и на виске зафиксировала волнообразную чёлку. Она надела самое нарядное из имеющихся ципао: тропически-зелёное с яркими цветами разных величин. Лицо она сделала белым, а брови угольно-чёрными, длинными и тоненькими. Губы играли красным в цвет большинству цветов на ципао. Теперь она выглядела как раньше: роскошно и беззаботно. Ей лишь пришлось незаметно подобрать ципао булавками внутри на боку, чтобы оно не висело на её худощавом теле, как мешок.

Нянь Цзи достала с верхней полки шкафа маленький игрушечный самолётик, который Лэ Нину подарили, когда он был ребёнком. Недостатка в игрушках у него не было, потому самолётик был им почти не тронут. Нянь Цзи заботливо сложила его в узорчатую шкатулку вместе с письмом-приглашением и прихватила её с собой.

Накинув длинное тёмно-зелёное пальто и укутавшись в гладкий платок, разукрашенный цветами, Нянь Цзи не спеша зашагала к дороге на окраине деревни. Её давно не видели на улице, тем более одетой столь элегантно, а потому многие любопытные взоры провожали её. Она держала спину прямо, но ей было сложно идти. У неё воспалилось горло, а ноги стали будто ватными.

Через пару десятков минут, оставив деревню позади, Нянь Цзи села на скамейку у дороги. В тишине она дожидалась один из военных грузовиков, которые каждый день на пути в Яньчжоу из Нанкина проезжали мимо Чэньлу. Уже была почти зима, а потому Нянь Цзи быстро замёрзла. Небо заволокли мрачные тучи. Она смотрела на них и думала, что и Лэ Нин мог ими любоваться. Было так тихо, словно она осталась в одиночестве посреди огромного поля.

Вскоре дальше по дороге появился грузовик. Подъехав, водитель притормозил, чтобы подкинуть Нянь Цзи до Яньчжоу. Так она отправилась из деревни впервые за пять лет, однако событие это не вызывало в ней никаких чувств. Грузовик неуютно трясся на неровной дороге. Нянь Цзи сидела и глядела в окно, подперев щёку кулачком. Она без интереса взирала на поля, открывающиеся перед ней. Она предпочла бы и дальше провожать в город брата, а не ехать туда самой. По крайней мере, так должно было оставаться сейчас и ещё в течение нескольких лет, однако так более не было, и Нянь Цзи никак не могла с этим смириться.

К удаче для неё, которой негде было остановиться в городе, они приехала как раз к началу приёма. Поймав рикшу, Нянь Цзи отправилась к поместью Цзян, располагавшемуся ближе к окраине города, где играла яркими красками вечнозелёная листва и царила большую часть времени безмятежная тишина.

Много лет назад Нянь Цзи была в этом поместье последний раз, а потому не совсем узнала большой наполовину традиционный, наполовину европейский дом с обширными загнутыми крышами и гладким бежевым фасадом, что окружён был высоким каменным забором, из-за которого выглядывали макушки цветных деревьев сада семьи Цзян.