Развод. Вспомни, как мы любили

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Подожди, — Юра касается указательным пальцем своего подбородка, — ты хочешь сказать, что разводишься из-за фантазии?

— Я на грани, и если бы моя фантазия стала явью, то это было бы нечестно по отношению к жене. И эта фантазия… просто кроет, Юр.

— Подожди, — Юра медленно выдыхает, моргает и чешет то одну щеку, то вторую, а потом говорит, — это просто феерия, Вить. Ты занимаешь в моем клубе козлов почетное место. Почетное место Святого Козла.

— Что?

— Серьезно, — Юра смеется, — я готов заказать твой портрет с нимбом и повесить его на стену, чтобы другие козлы тебе поклонялись. И надо сказать, что у тебя очень фактурная внешность. Портрет получится бомбическим.

— Смешно, да, — хмыкаю.

— И, что, теперь красавчик, которого внезапно клюнул в жопу кризис среднего возраста, распушит хвост и пойдет окучивать объект своего вожделения с чистой совестью? — Юра улыбается. — Или как? И, может, тебе адвоката по разводам порекомендовать?

Глава 10. Складываю лапки

— Уверен в разводе? — Юра вскидывает бровь.

— Да.

— А если с Лариской ничего не получится?

— Значит, не получится, — пожимаю плечами. — Я решил не проверять в браке получится с ней или нет.

— Почему?

— Потому что это нечестно к моей жене, — вздыхаю. — Слушай, я уже это все обсуждал с психотерапевтом.

— И это он тебе посоветовал быть честным?

— Я сам пришел к этому решению, Юр. Я и не жду, чтобы ты меня понял, — устало вздыхаю.

— Ты знаешь, кому мужики не изменяют? — Юра прищуривается. — От кого не ходят налево и не суют свои огурцы в чужие банки?

— Да мне, собственно, все равно.

— Мужики не изменяют любимым женщинам.

— Не совсем понимаю, как это относится ко мне.

— Подумай.

— Слушай, я Машу бесконечно уважаю… И она стала мне родной… Слишком родной.

— Как мамка?

Опять пожимаю плечами.

— Ну, дорогой мой, а не клал ли ты толстый и большой на мнение мамки, с кем кувыркаться?

— Юр, алё, — цыкаю. — Я не целовался ни с кем кроме своей жены. Ты про какое кувыркался говоришь?

— Да е-мае, — Юра бьет кулаком по подлокотнику, — все у тебя как не у всех. И чего ты с такой спокойной рожей говоришь, что почти девственник?

— У меня нет по этому поводу комплексов.

— Выпить захотелось, и не жидкого шпината, — Юра приглаживает волосы. — Я сейчас могу сделать вывод, что с женой-то у тебя было все в порядке в этом самом, раз ты тут не пытаешься сделать из себя полового гиганта?

Более чем в порядке. Маша не ханжа, и мы с ней испробовали все, что могут испробовать в постели два человека.

Было полное доверие. Она никогда не пугалась моих очень смелых предложений, и сама тоже подкидывала идеи. Шепотом, с легким румянцем и милой улыбкой. А потом вглядывалась в глаза, ожидая моего ответа. Мы не боялись оказаться друг для друга извращенцами. И только одна договоренность у нас была. Никого другого в нашей кровати или на стороне. Мы - друг для друга.

Только теперь тянет с экспериментами к другой женщине.

И бороться я с этим не могу.

И после этих шести месяцев не хочу.

— Ты будешь жалеть, Вить, — Юра внимательно всматривается в мое лицо. — Охренеть как жалеть, но… — медленно выдыхает, — я складываю лапки и соглашаюсь, что тут только развод. Знаешь, я отпетым кобелям могу посоветовать, чтобы они не маялись фигней и остались в браке, но тут… Ты понимаешь, что твоя Лариса воблой в постели может оказаться? А еще, может, она трусы свои не меняет по несколько дней, а? Вить! — Юра встает и смотрит на меня так, будто это я с ним развожусь. Вскидывает руку. — Она же может быть занудой! Или ни за какие коврижки твои бубенцы не полижет, потому что она вот такая скромная идиотка?!

— Выдыхай, Юр.

— Я ведь тебя, как мужик понимаю, — прикладывает руку к груди. — Это пытка так жить, но… с высоты прожитых лет… это же все катится в жуткое дерьмище, Вить.

— Возможно, — смотрю на него с меланхоличным спокойствием, — ты думаешь, что я за все это не прокрутил в своей голове?

— Вот она проблема ранних браков! — Юра рявкает на меня. Шагает к барной стойке, а затем оглядывается. — И вы все, скороспелки, проходите через одно и то же, но с разными вариациями. Но ты… — Юра грозит мне пальцем, — переплюнул всех! Вот получишь от ворот поворот…

— Но я его получу не тайком и не в браке, — взгляда не отвожу.

— Какой ты, Вить, бесячий, — подходит к стойке, поддается к бармену и через минуту опрокидывает в себя две рюмки.

Неторопливо возвращается, опускается в кресло и выдыхает:

— Выпил за твой развод. И за то, чтобы у тебя все получилось. Если так заклинило, то надо уходить и не дотягивать брак до уродства, в котором живешь из-за чувства долга. Может, тебе повезет и с Ларисой все выйдет. Но у меня нет для тебя советов.

— Я не за советами пришел, — вновь смотрю на бармена, который теперь вытирает стойку. — Так. За передышкой, Юр.

— И ведь хохмачить не хочется, — Юра надувает щеки и сердито выпускает воздух через рот. — Да… И сам бы я не хотел оказаться в твоей шкуре, — серьезно смотрит на меня. — И мои разводы на твой не натянутся, Вить. Я женился те три раза от скуки. В четвертый раз по любви. И не дай бог мне разлюбить жену. Но тогда я уже к тебе приду за разговорами.

Глава 11. Я вас слушаю

— Я вас слушаю, — говорит мне очередной спец по разводам.

Тимур Амирович. Полненький смуглый мужичек лет тридцати пяти. В черных коротких волосах пробилась редкая седина. Лицо пухленькое, доброжелательное. Кабинет спрятался среди множества непонятных мелких контор: обменников, нотариусов, займов.

И у него тут очень скромненько.

Очень скромненько по сравнению с теми пафосными кабинетищами, в которых я побывала за этот день.

Я посидела в интернете, выписала на листочек адреса и телефоны адвокатов по бракоразводным процессам и пошла по списку.

И нигде я не задержалась надолго. Вылетала в слезах, а тут пока сижу.

— Ну, рассказывайте.

— Развожусь.

— Иначе бы вы здесь не сидели.

— Мой муж меня разлюбил, — шепчу я. — Ну и вот…

Все еще не бегу.

— Бывает, да.

— После двадцати лет брака.

— И такое бывает, — Тимур Амирович кивает.

— И я хочу выпотрошить его, вырвать сердце, — шепотом говорю я. — Потом это сердце запечь и отужинать им, а напротив посадила бы труп своего мужа.

— Очень образно.

— Но это уголовно наказуемо, поэтому… развод, — сглатываю ком слез. — Со всеми вытекающими. Претендую на половину всего, что мы нажили в браке. Вот. И готова рассмотреть выкуп моей половины бизнеса. У меня нет желания возиться с его делом, сталкиваться лбами, пытаться вести общую стратегию… ну и так далее.

— Дети?

— Лишить его родительских прав не выйдет, как бы я этого ни хотела, — пожимаю плечами, — и уверена, что он будет добиваться совместной опеки. Он у меня очень честный человек. Он ведь разлюбил меня, а не наших дочерей.

— Вы к совместной опеке готовы?

— Мне любопытно, потянет ли он.

— Простите?

— Перестаньте, — усмехаюсь я, — мужики только на словах после развода отцы-молодцы. Какая ему совместная опека, если на горизонте новая женщина? Я думаю, что все сведется рано или поздно к редким звонкам и встречам по воскресеньям, а там… — выдыхаю, — может, еще один общий малыш появиться. А потом еще…

Вот сейчас готова бежать в слезах прочь, но я сжимаю кулаки и прикусываю кончик языка.

— А если нет? Если его устроит совместная опека и он готов нести половину своих обязанностей, как отец?

— Вот и посмотрим, — мило улыбаюсь я. — В конце концов, у меня ведь тоже должно быть время для себя любимой. Дочерей бывшему мужу на его неделю, а сама… устраивать новую жизнь. Он же не зря пожелал мне встретить достойного человека. Будет с кем оставить дочерей, когда я решу уехать в отпуск, например, — хмыкаю, — навстречу романтическим приключениям.

— Романтические приключения — это здорово, — вздыхает Тимур,а в глазах проскальзывает тоска по отпуску.

— Вы хороший адвокат?

— Я предпочитаю думать, что да.

— Вы семейный человек?

— Да, — он разворачивает ко мне фотографию двух мальчишек лет трех двух.

— Жену любите?

— Да.

— А потом спустя двадцать лет придете и скажете ей, что разлюбили, — отворачиваюсь и смотрю в окно. — И останется она с дырой в груди.

— Слушайте, — начинает аккуратно Тимур Амирович. — Я не то чтобы хочу от вас отказаться, но, может, вам стоит обратиться к женщине-адвокату? Я могу порекомендовать одну мою коллегу. Она за вас жилы порвет, потому что сама прожила развод.

Перевожу взгляд на Тимура Амировича.

— То есть вы не порвете?

— Я буду добиваться удовлетворения ваших интересов, но без агрессии. Возможно, вам сейчас нужна агрессивная поддержка, — Тимур Амирович мягко улыбается.

— Нет, вы займетесь моим разводом.

— Почему?

— Потому что я не ищу в адвокате друга или подружку, которые будут меня поддерживать и соглашаться, что мой муж козел. Мне нужен специалист. И не агрессия мне нужна, а холодный разум, — недобро щурюсь. — Вы займетесь моим разводом?

— Ваш муж нашел адвоката? — Тимур Амирович чуток наклоняет голову набок. — С кем мне придется работать?

И в кармане вибрирует телефон, который я достаю дрожащей рукой. Виктор.

— Муж?

— Да, — сипло отвечаю я, и на меня накатывает волна паники и слабости.

— Ответьте, — Тимур Амирович вздыхает. — Вы все равно будете вынуждены с ним коммуницировать.

— Я не хочу…

— Дайте, — Тимур Амирович протягивает руку, — отвечу я, если вы не готовы.

Молча встаю, отдаю ему телефон. Принимает звонок на громкой связи без раздумий и оторопи:

— Слушаю.

— Ты еще кто такой? — тихо и глухо спрашивает Виктор.

— Адвокат вашей жены. Абаров Тимур Амирович.

— Тогда передай Маше, что моя мать с девочками вернулись, — в голосе прорезаются нотки стали. — И они уже на пути домой.

Гудки, которые отдаются в голове гулом. Перед глазами — мутная белесая пелена, и я шепчу:

— Проклятье.

Глава 12. Иди сам все говори

Подъезжаю к дому.

Вижу машину Виктора, припаркованную у ворот, и его самого. Выныривает из салона, оглядывается.

И теперь он видит меня.

Стискиваю руль.

В голове проскальзывает дикая мысль: вжать педаль газа до упора и сбить его. После сдать назад и проехаться по его трупу.

А потом еще раз. И еще. И еще.

Однако вместо этого я аккуратно паркуюсь позади его машины. Даже грациозно и по-женски. Женщины меня поймут. Мы паркуемся иначе, чем эти ублюдочные мужики, которые после двадцати лет брака говорят, что любят другую.

— Привет, — говорит Виткор, когда я покидаю салон.

— Привет? — вскидываю бровь и повышаю голос. — Привет?!

А потом выдыхаю, прикрыв веки. В груди опять начинает кровоточить, касаюсь дрожащими и холодными пальцами переносицы.

— А что я должен сказать? — спрашивает Виктор.

Его голос гвоздями входит в мои барабанные перепонки, и я перевожу на него взгляд:

— От своей шмары приехал?

И ведь не поймешь по его виду, от Лариски он ко мне такой строгий и мрачный приехал. Страстных засосов не вижу. Губы не искусаны. Царапин на лице и шее нет.

С другой стороны, может, Лариса не из диких дам и близость с ней полна нежности, ласки, любви и мягких прелюдий.

Стискиваю зубы.

— Я не буду это обсуждать с тобой, — холодно отзывается Виктор.

— Ты это обсудишь с нашими дочерьми, — цежу я сквозь зубы.

— Ты лучше скажи, какого черта моя мать сорвалась с ними сюда? — вскидывает руку в сторону нашего дома.

— А ты мне рот не заткнешь, — делаю к нему шаг. — Ясно? Я не просила Валентину приезжать, но молчать о том, что ты ускакал к другой бабе, не стала. И ты себе как это представлял? Я проглочу язык на две недели?

Поскрипывает калитка, и из нее выходит Валентина. Она скрещивает руки на груди, молча смотрит на Виктора и поджимает губы.

Виктор медленно выдыхает, приглаживает волосы, отворачивается и проводит ладонью по лицу.

— Вить, это правда? — спрашивает Валентина.

— Да, — он резко разворачивается к ней. — Да, это правда.

— Ты ополоумел?

— Вероятно, — усмехается он, всплеснув руками. — Мам, ты не должна была…

— Слушай, Вить, — Валентина едва заметно прищуривается, — я тебя люблю, я тебе жопу мыла, сопли вытирала… И я тебе люблю и буду любить. Этого ничего не изменит, но мне за Машу очень обидно. Очень обидно. она хорошая женщина.

— Я знаю, мам, — Виктор хмыкает.

Острые когти проходят по моим свежим ранам, и я судорожно выдыхаю

— Ты рушишь семью, Вить.

— Он уже ее разрушил, — тихо говорю я.

— Я вас двоих помню зелеными подростками, — Валентина переводит взгляд с Виктора на меня и вновь смотрит на него. — Я помню, как давала тебе на школьные обеды чуть больше, чем требовалось, чтобы ты мог сводить Машу в кино и угостить ее мороженым.

— Я тоже это помню, — Виктор пожимает плечами. — И это ничего не меняет.

— Там в разгромленном доме сидят ваши дочери, — тоскливо смотрит на нас. — И сегодняшний день они запомнят на всю свою жизнь.

— Вперед, — прищуриваюсь на Виктора, чьи глаза вспыхивают черным гневом и отчаянием. — Иди, милый, на разговор. Я тебя прикрывать не буду. Не теперь, Виктор. Давай, скажи, как ты их любишь и что у тебя теперь есть новая женщина, которую ты любишь. Так любишь, что отказываешься от их мамы, с который ты, мерзавец такой, отправлял в аэропорту на отдых.

— А мы выпьем кофе, — Валентина решительно шагает ко мне, а затем оглядывается на бледного и разъяренного Виктора. — Давай, сына. За любовь в таком возрасте надо платить.

Мой запал тухнет. Оставить дочерей с Виктором? Я должна проконтролировать ситуацию, защитить, закрыть грудью…

— Пусть, — Валентина берет меня за руку и заглядывает в глаза. — Маш, он отец. И это его решение. Пусть донесет это до девочек.

— Но…

— Вези меня пить кофе, — Валентина открывает дверцу машины и буквально запихивает меня в салон. — Сама сказала, что не будешь прикрывать. Это тактическое отступление, Маш, — наклоняется ко мне и зло шепчет в лицо. — Я едва себя держу в руках, и сама сейчас кинусь своего сыночку-корзиночку спасать из ямы дерьмища. Так что, немедленно вези меня пить кофе.

Глава 13. Говори!

Как не пляши на углях, а ожогам быть.

В доме полный хаос с порога.

Маша хорошо повеселилась в мое отсутствие и не ограничилась только гостиной.

Может, мне не стоило оставлять ее в безумстве, но… мне тогда бы пришлось связать ее, чтобы она не устроила апокалипсис.

Если бы я мог, то я бы забрал гнев Маши себе, чтобы ее так не штормило.

Мне действительно жаль, что все вышло именно так.

И у меня не было стремления этим годом усугубить ситуацию.

Я хотел все исправить.

Я верил в то, что у меня получится.

Но эти полгода не привнесли в мою жизнь яркой новизны

Я покупал цветы без трепета, а с холодным сердцем и со знанием того, что Маша любит красные лилии. Несколько бутонов обязательно должны быть нераскрытыми.

Я не стоял в цветочных и не гадал, что ее может удивить. Когда продавщица вручала мне букет, я искал в душе волнение, а его не было.

И я упрямо ждал его, ковырял сердце и пытался из него вытащить хотя бы ниточки тех чувств, что обрушились на меня, когда я, например, в первый раз поцеловал Машу “по-взрослому”.

Я помню ее румянец, круглые глаза, сбитые дыхание, но это просто картинка, а тогда я чуть не помер и опять ее поцеловал, зажав в углу.

— Пап, где мама? — шепотом спрашивает Лиза.

А дочек уже тронул загар. Сидят на диване, тихие и напуганные. Вокруг дивана — хаос.

— Пап… — Надя сглатывает.

— Ты ее убил? — Даша всхлипывает, и получает тычок от Лизы.

Я сажусь в кресло.

За все надо платить.

А за свободу плата самая высокая.

— Пап, где мама? — повышает голос Надя.

— Я тут! — раздается крик Маши, хлопает входная дверь.

А у меня горло схватило болезненным спазмом.

— Я тут! — в гостиную врывается Маша. — Живая, девочки… Живая… — выдыхает и приваливается к стене. — Тут я… Господи…

— Нас ограбили? — Даша ежится.

— Что ты молчишь, а? — Маша усмехается. — Ну, говори, Виктор… Давай, — она истерично смеется. — Что ты язык проглотил?!

— Маш, — слышу голос матери.

— Какое тут кофе! — рявкает Маша. — К черту ваш кофе! Я буду здесь! Виктор! Ну, давай, говори!

Разжать зубы, отлепить язык от неба и сказать хотя бы несколько слов.

Но я не могу.

Требовательный крик Маши режет барабанные перепонки, вонзается в мозг острой раскаленной спицей.

Позволил бы тот Виктор, который переносил через лужи Машу, так поступить с ней и своими дочерьми.

— Говори!

Девочки переглядываются, жмутся друг к другу и держаться за руки.

— Мы разводимся, — выдыхаю я из себя не углекислый газ, а ядовитый прокопченный гарью отчаяния пар.

— А дальше?!

Девочки распахивают глаза и не моргают. И в их зрачках только страх.

— Ваш папа больше меня не любит, — Маша опять хрипло смеется. — И быть со мной больше не хочет. Он любит другую! — смех переходит в клекот разъяренной орлицы. — Но! Важное уточнение! Не любит он только меня! А вас любит. Да, вот так.

— Люблю…

И я сам понимаю, как я сейчас нелеп в своем ответе.

— И он от вас не отказывается! Нет! Нет! Нет! — голос Маши острый и истеричный. — Что вы! Он вас любит!

— Маш, — тихо говорит мама.

— Замолчи! — взвизгивает Маша. — Валь, это наша жизнь! Не лезь! Я просила тебя не приезжать! Просила! Но раз приехала, то помолчи! Да, это твой сын! Но он мой муж! И теперь будет бывшим!

Девочки в ужасе смотрят на Машу. До них еще не дошло, что происходит.

— Мы разводимся, — Маша выдыхает и уходит с крика в наигранно спокойный тон. — Вопрос алиментов, опеки, участия в вашем воспитании мы уже будем обсуждать с адвокатами. А теперь…

Она подходит к креслу, щурится на меня и шипит:

— Пошел прочь! — вскидывает руку.

— Так не пойдет, Маша, — поднимаю взгляд. — Я не буду убегать по твоему приказу. И ты влезла в мой разговор с дочерьми.

****

У меня вышла горячая новиночка “Милая, у нас не будет развода”. Приглашаю в гости!

https://litnet.com/ru/reader/milaya-u-nas-ne-budet-razvoda-b459085?c=5317587

— Я хочу другую женщину.

Я поворачиваю лицо к Егору, и мне кажется, что в гнетущей тишине слышен хруст моих шейных позвонков.

— Что? — мой голос скрипит тихим недоумением.

— Хорошо, Инга, я повторю, — Егор медленно выдыхает через нос, глядя черными глазами на дорогу. — Я хочу другую женщину.

Глава 14. Оставь их

— Пошел прочь!

Мой крик оглушает меня саму, а затем будто невидимая теплая рука хватает меня за шкирку и рывком вытягивает из черного безумия и отчаяния.

Я вижу своих дочерей.

Бледных, испуганных, с широко распахнутыми глазами. Держатся за руки.

Я вижу свекровь. Молчаливую и печальную.

Я вижу Виктора.

Я вижу его глаза.

Усталые. С тонкими морщинками в уголках век.

Вижу редкие и единичные седые волоски в его висках.

Я отступаю и сажусь, вглядываясь в его лицо, будто в первый раз его вижу.

Я его помню мальчиком, подростком, юношей, молодым и энергичным мужчиной.

А теперь запомню зрелым мужчиной с усталыми глазами.

Злость и обида расползается на лоскуты под откровением, что мой мальчик, который списывал у меня контрольные, стал дядькой.

А я стала теткой.

— Маша?

И голос его стал другим. Более глубоким, но в то же время он звучит тише.

— Ты прав, Виктор, — шепчу я. Молчу минуту, разглядывая его лицо будто чужое и тихо говорю, — Я должна тебя отпустить.

У меня не дрожат руки, и сердце больше не колотится раненой птицей о ребра в желании вырваться на свободу.

— Мы любили, — шепчу я. — Так любили. Самозабвенно, дико и отчаянно. Каждая минута с тобой была радостью, Виктор. Я была с тобой девочкой, девушкой и женщиной. И я была счастливой. Даже тогда, когда ела пустые макароны в съемной комнате. И ты любил меня. Все эти годы любил, — перевожу взгляд на девочек, — ты подарил мне дочерей. Красивых, здоровых, умных девочек, — ласково улыбаюсь и вновь смотрю на Виктора, — И если бы я вернулась назад на двадцать четыре года, я бы все повторила.

Закрываю глаза.

— Повторила, — киваю и вновь вглядываюсь в его глаза. — Ты мне сделал больно. Очень больно, Виктор… Но… правда в том, что я не хотела бы, чтобы ты был несчастлив со мной после всех этих светлых и теплых лет.

Ресницы Виктора вздрагивают, зрачки расширяются, и в уголке левого глаза вспыхивает слеза.

— Девочки, — перевожу взгляд на дочерей, — я вас сегодня не ждала. Если бы знала… то, — пожимаю плечами, — этого бардака бы не было. Я не хотела вас пугать, — сердце в груди бьется тихо и слабо. — Я жива, папа жив. И да, мы разводимся, потому что… так случается. Я не знаю, что вам еще сказать. Мне больно, обидно и очень страшно, но я теперь тоже не вижу смысла быть с вашим папой.

— Девочки, — шепчет Виктор, — я не хочу вас терять…

Дочки смотрят на него испуганными белочками, медленно выдыхают и по их щекам катятся слезы.

— Нет… — шепчет Лиза. — Это все неправда…

Валентина стоит в стороне, крепко прижав ладонь ко рту, и плачет.

— Вы не можете… — сипит Надя.

— Не уходи, папа, — Даша всхлипывает. — Не надо. Папа… Нет… — смотрит на меня в ужасе, — мам… нет… не надо…

— Другого выхода нет, девочки, — тихо отзываюсь я. — Наша жизнь меняется. И никто от вас не отказывается. Мы будем обсуждать совместную опеку. Например, неделя со мной, неделя с папой. Если захотите больше времени быть с папой, я не стану этому препятствовать. Он ваш отец.

— Фигня! — Лиза вскакивает на ноги и зло смотрит на меня, а затем на Виктора. — Фигня! Козел!

А затем испуганно замолкает, потому что она впервые бросила в отца грубость и оскорбление. Даша и Надя тоже поднимаются на ноги, встают рядом с Лизой, поддерживая ее слова.

— Справедливо, — Виктор выддерживает их взгляд.

— Ты должен любить только маму!

— А мама тебя!

— Только друг друга!

А затем кричат и бросаются прочь из гостиной. Прилетает и Валентине, которую они отталкивают в сторону. Она тихо охает. Топот ног по лестнице.

Виктор закрывает глаз. Прячет лицо в ладонях, упершись локтями о колени, когда со второго этажа доносятся новые крики и громкий хлопок двери.

— Ты адвоката нашел?

Убирает руки с лица, смотрит на меня с некоторой озадаченностью.

Наверху грохот и крик. Валентина делает шаг, и твердо шепчу:

— Пусть.

— Но.

— Ты и привезла, Валь, раньше времени, — не отвожу взгляда от Виктора. — Никто из нас не был к этому готов. И они дочери своей матери. Пусть крушат все вокруг. Имеют право.

— Но если навредят себе?

— У меня и в мыслях не было вредить себе, — перевожу на нее усталый взор. — Уничтожить все вокруг — да, но не навредить себе. И ты сейчас попытками их утихомирить ничего не добьешься. И какие тут разговоры, объятия и правильные слова, когда больше нет мамы и папы. Теперь будет мама отдельно и папа отдельно.

— Ненавижу!

— Ненавижу!

— Ненавижу!

Бам! Бабах! Опять крики и вновь грохот. Сердце сжимается. Виктор молча встает и шагает к двери

— Уходишь? — Валя возмущенно вскидывает бровь.

— Нет, — ослабляет галстук, — проконтролирую.

— Оставь их, — вздыхаю я.

— Тут наши мнения расходятся, Маш, — оглядывается. — И нет, я не буду лезть к ним сюсю-мусю.

— Ты можешь просто переждать в стороне, — пожимаю плечами.

— Это не последняя их истерика, — усмехается. Взгляд бесцветный. — И они мне нужны любыми. Злыми, колючими, с ненавистью ко мне. Пусть в меня швыряют вещи, а не в стены. Это не стены с тобой разводятся, а я.

Глава 15. Приложили головой

— Тебе надо сходить на свидание, — говорит Валя, и я отвлекаюсь от телефона.

У меня сейчас голова забита ремонтом в студии маникюра, поиском талантливых мастеров и организации рабочих мест для них.

На прошлой неделе я получила документы о разводе.

Виктор согласился выкупить у меня половину его бизнеса, и я эти деньги пустила на свое дело.

А еще он оставил дом.

Я хотела его продать.

Но не стала.

И не из-за Виктора или из-за того, что там бродит его тень.

Ничего в этих стенах не бродит.

Этот дом хотела я. И я его выбирала, и я добивалась его покупки. Мне нравится район, мой сад и соседи.