Измена дракона. Я ухожу

На обратном пути я зашла в гильдию. Писарь был тот же, вчерашний, и он узнал меня, едва я переступила порог. На столе у него лежала моя прошение, подшитое к делу, а рядом – новая бумага с гербовой печатью рода Эш.

– Перенесли голосование, – сказал он, не поднимая глаз. – На две недели раньше. По требованию хранителя печати. Кастор Эш.

Я положила ладонь на стол, рядом с прошением.

– По какому праву?

– По праву хранителя печати, – повторил он. – Совет удовлетворил.

– Мне нужна копия требования, – сказала я. – И копия решения совета. За плату.

Он помолчал, потом назвал цену. Я отсчитала медяки, забрала две тонкие копии, свернула их вчетверо и убрала во второй карман, тот, где лежала записка без подписи. Два кармана, две тяжести, и обе мои.

На мосту через реку я остановилась, развернула копию, прочитала требование Кастора строчка за строчкой. Подпись стояла ровная, уверенная, та же рука, что ставила печать на брачной чаше. И я вдруг поняла, что эта подпись может пригодиться мне больше, чем сам развод, если я покажу ее рядом с подписью на брачной чаше и попрошу писаря сравнить нажим.

С моста пахло водой и ржавым железом, и я стояла, пока дождь не промочил мне плечи, и думала о том, что первая улика у меня уже в кармане, и она ничего мне не стоила, кроме двух недель ожидания, которые мне только что сократили.

– Благодарю, Кастор, – сказала я тихо, сложила копию и пошла обратно к лавке Корвены, ступая по мокрому камню, как по только что выдутому стеклу.

У лавки Корвены пахло мокрой мятой и подгоревшей кашей из соседнего окна. Я толкнула дверь плечом, вошла, не снимая саквояжа, и остановилась. За прилавком, кроме Корвены, сидел Рейнар.

Он был в том же плаще, в каком приходил утром к лестнице, только теперь плащ был мокрый по плечам, и капля сползала по воротнику к самой шее. Обручальный браслет на запястье блестел тускло, и я поймала себя на том, что смотрю на него дольше, чем нужно. Корвена стояла за стойкой, перебирая сушеные корни, и вид у нее был такой, будто она очень хочет оказаться в другой комнате.

Я положила саквояж на пол, медленно, чтобы не звякнули трубки.

– Выйди, – сказала я ему.

– У меня к тебе дело, – ответил он, и голос был ровный, тот самый, каким он отдавал приказы слугам.

– У тебя ко мне дело в гильдии, на мосту, на площади, где угодно. Не здесь.

– Здесь тепло, – сказал он, и я почувствовала, как у меня сводит скулы. Тепло. Будто он пришел греться.

Корвена кашлянула.

– Я посмотрю уголь, – сказала она и ушла за полку, оставив нас одних. Я слышала, как она возится там нарочно громко, чтобы слышать, не начнем ли мы кричать.

Рейнар встал. Он был выше меня на полголовы, и я помнила эту разницу так точно, будто ее измерили мне по шее. Из кармана он вынул тонкий сверток, положил на прилавок.

– Это копия жалобы Кастора в гильдию, – сказал он. – Он требует перенести голосование и снять тебя с реестра раньше срока. Я снял копию, пока он спал.

Я не двинулась.

– Зачем тебе это.

– Потому что я не дам ему выкинуть тебя раньше, чем совет посмотрит твою партию.

– Ты дал ему три дня тянуть мое прошение, – сказала я. – А теперь приносишь мне копию его жалобы. Это не помощь, это смена декорации.

Он сжал челюсть. Я видела, как качнулся браслет на его запястье, и подумала, что глупо носить вещь, которая ничего уже не значит.

– Я пришел не спорить, – сказал он. – Я пришел сказать, что голосование будет через двенадцать дней, не через месяц. Кастор добился переноса. Я не смог его отменить, я смог только выторговать две недели вместо четырех.

Я подошла к прилавку, развернула сверток. Внутри лежал лист, исписанный ровным почерком Кастора, и внизу стояла его подпись, та самая, что я уже видела утром на мосту. Подпись была другая, нажим мягче, и я поняла, что Кастор устал, когда ее ставил, или торопился.

– Откуда у тебя это, – спросила я, не поднимая глаз.

– Из его стола, – ответил он. – Он оставил ключ в замке, когда заснул в кресле.

– Ты обыскал стол дяди, – сказала я. – Чтобы мне помочь.

– Чтобы он не выиграл, – ответил он. – Это разное.

Я положила лист обратно на прилавок.

– Я не возьму это, – сказала я. – Если совет узнает, откуда у меня копия, тебя выставят из рода. Кастор не простит. А мне не нужно, чтобы ты снова стал жертвой из-за меня.

– Я не жертва, – сказал он тихо. – Я дурак, который верит, что может сидеть на двух стульях.

Я почувствовала, как у меня дрогнули пальцы. Это была та самая фраза, которую я говорила ему в первый год брака, когда он пытался угодить и Лотару, и мне. Я сказала тогда: на двух стульях не усидишь, либо свалишься, либо научишься падать красиво. Он тогда не услышал.

Я отступила на шаг.

– Забирай лист, – сказала я. – И уходи. Я сама достану копию через писаря.

– Писарь не даст тебе копию без протокола, – сказал он. – А протокол Кастор закроет.

– Это моя проблема, – ответила я. – Не твоя. Ты не хранитель моих бумаг. Ты даже не мой муж. Ты гость у двери, и я тебе не открывала.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него побелели костяшки пальцев на краю прилавка. Потом он медленно положил ладонь на лист, и я заметила, что на безымянном пальце у него кожа обожжена, тонкая красная полоса, похожая на ту, что остается, если схватить раскаленную трубку.

– Ты обжегся, – сказала я, и сама удивилась, что сказала это вслух.

– Упекся, – ответил он. – Утром, когда варил уголь для печи.

Я знала, что он врет. Рейнар не варил уголь, у него для этого были слуги. Но я не стала спорить, потому что спорить означало заботиться, а заботиться я себе запретила еще на мосту.

– Забирай лист, – повторила я. – И браслет. Если ты пришел как гость, снимай метку чужой жены. Или уходи как муж, но тогда говори со мной у печи, а не у прилавка Корвены.

Он не двинулся. Только смотрел на меня, и я видела в его глазах ту самую темную муть, которая появлялась, когда он не знал, что делать. Я знала эту муть по ночам, когда он приходил в спальню и стоял у двери, не решаясь ни войти, ни уйти.

– Я сниму, – сказал он наконец. – Когда совет подтвердит развод.

– Совет не подтверждает развод по огненному праву, – ответила я. – Его подтверждает разбитый кубок. А кубок разбит, и Лотар принял это при свидетелях. Ты знаешь это лучше меня.

Он опустил голову. Плащ на его плечах блестел от дождя, и я подумала, что он стоит тут, мокрый, с чужой копией в руках, и не уходит, потому что уйти означает признать, что я права, а он не привык быть неправым.

– Тогда я приду без браслета, – сказал он. – Когда ты позволишь.

– Я не позволю, – ответила я. – Я решу. Это разные вещи.

Он положил лист обратно в карман, медленно, как складывают проигранную ставку. Потом посмотрел на мою руку, на перевязанное запястье, и у него дернулась щека.

– У тебя ожог, – сказал он.

– От трубки, – ответила я. – Не от твоей печи.

Он кивнул, отступил к двери, и я увидела, как Корвена выглядывает из-за полки, делая вид, что считает мешочки с травами. Рейнар открыл дверь, впустил запах мокрого камня, и на пороге обернулся.

– Двенадцать дней, – сказал он. – Не забудь.

Я не ответила. Он вышел, дверь закрылась, и лампа на прилавке качнулась от сквозняка. Корвена вышла из-за полки, посмотрела на меня, потом на прилавок, где лежало мокрое пятно от его плаща.

– Он оставил копию? – спросила она.

– Забрал, – сказала я. – Но теперь я знаю, что она существует. И я знаю, что он готов лезть в стол к собственному дяде. Это тоже улика, только другая.