Измена дракона. Я ухожу

— Я не знал, что увидят, — прошептал он.

— Никто не знает, — сказала я. — Поэтому я здесь.

Он поднял здоровую руку, и я помогла ему встать. Марта осталась сидеть. У нее в руках была чистая салфетка, которую она мяла, как старый подол. Я сняла с вешалки свой дорожный платок, накинула Тобиасу на плечи, и мы пошли к двери.

У порога Марта окликнула меня.

— Элина, — сказала она. — Зачем тебе ключ от кухни, если у тебя есть печь?

— Чтобы знать, кто сегодня у Кастора не ест, — ответила я.

Я не обернулась. Дверь была низкая, и Тобиасу пришлось пригнуться. На лестнице пахло лавандой и нагретым деревом. Я вела его медленно, потому что он припадал на правую ногу, и несла его сумку в левой руке. В правой у меня был бинт, и бинт еще хранил тепло мальчишеского плеча.

— Дай посмотрю, — сказала Корвена, не отрываясь от стола.

— Кто это сделал? — спросила я у Тобиаса.

— Марта, — сказала я, не открывая глаз. — Он врал.

— Хозяин кухни не носит родовую печать на фартуке, — ответила я.

— Дай ему отвар, — сказала я Корвене. — Потом я промою руку.

— Не сметь, — сказала я ему. — Если ты заплачешь, я не довезу тебя до этого дома.

— Корвена, — позвала я. — У тебя найдется чистая рубаха?

— Найдется, — она кивнула.

— И черный хлеб. И сыр. И что-нибудь мясное, если есть.

— Я заберу его к себе, — сказала я. — На верхнюю комнату. Двое суток. Потом верну.

— Элина, — голос у Марты сел. — У тебя нет комнаты.

— Комната есть, — ответила я. — Теперь нет ключа.

— Я не знал, что увидят, — прошептал он.

— Никто не знает, — сказала я. — Поэтому я здесь.

У порога Марта окликнула меня.

— Элина, — сказала она. — Зачем тебе ключ от кухни, если у тебя есть печь?

— Чтобы знать, кто сегодня у Кастора не ест, — ответила я.

На площадке я остановилась и прислонила Тобиаса к стене. Под нами скрипнула дверь лавки, и я услышала шаги. Не Корвена — Корвена ходит тише. Не Марта — Марта ушла в комнату. Шаги были мужские, тяжелые, уверенные, и они поднимались по лестнице. Я положила ладонь Тобиасу на грудь и отступила так, чтобы он оказался у меня за спиной.

— Сиди, — шепнула я. — Не оборачивайся.

Из-за поворота показался Рейнар. Без плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами, и обручальный браслет на запястье блестел тускло, как старая медь. Он увидел меня и остановился так резко, что качнулся сам. Его глаза скользнули по моему лицу, по бинту на моей руке, по мальчишке у стены, и у него на скулах проступила белая полоса.

— Что у тебя с рукой, — спросил он.

Это не был вопрос. Это было обвинение, и я ответила на него так, как отвечала на обвинения последние сутки.

— Ожог, — сказала я. — Подмастерье обварился кипятком. Ты пришел за отчетом или за ключом?

Он сделал шаг. Один. Я выставила вперед здоровую руку.

— Не подходи. Здесь лестница, мальчик и свидетели. Говори снизу.

Рейнар остановился. У него на скулах желваки ходили так, словно он жевал камни. Я видела, как он смотрит на Тобиаса, как считает его годы, рост и рану, и я понимала, что он делает: он запоминает, чтобы потом использовать или защитить, и я не знала, что хуже.

— Ключ у меня, — сказал он тихо. — От комнаты. Я принес его утром, когда Корвена была в лавке. Положил в нишу у водостока, чтобы никто не видел. Ты взяла?

Я молчала. Это был он. Запасной ключ, который я нашла утром в нише и не поняла, откуда он там. Значит, не Корвена. Значит, он приходил до рассвета, пока я варила кашу для Тобиаса, и положил ключ так, чтобы я нашла его случайно.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы у тебя был адрес, — ответил он. — Не имя рода, не печать. Адрес.

Я посмотрела на его браслет. Потом на его руки. Потом на его лицо. Он не спал, это было видно по синим теням под глазами и по тому, как он держал плечи, словно они ему мешали.

— Корвена сдает мне верхнюю комнату, — сказала я ровно. — Плата — три кроны в неделю. Это мой договор. Не твой.

— Знаю, — сказал он.

— Тогда зачем ключ?

Он не ответил. Вместо этого он достал из кармана мятый клочок бумаги и положил его на ступеньку между нами. Я не двинулась с места, и бумажка лежала на сером дереве, как маленький белый флаг.

— Это счет, — сказал он. — За два кубка, которые ты вчера выдула на печи Корвены. Я оплатил его в гильдии. Чтобы голосование не остановили.

— У меня нет денег, — ответила я. — Чтобы отказаться.

Он кивнул. Это было кивок человека, который привык получать отказы и считать их ценой.

— Поэтому я и принес ключ, — сказал он. — Чтобы ты не считала.

Я подняла бумажку. Счет был настоящий, с печатью гильдии, с моим именем и суммой. Я сложила его пополам, потом еще раз, и сунула в карман рядом с запиской Марты без подписи.

— Спасибо, — сказала я. — Это все.

Рейнар не двинулся. Он смотрел на меня так, словно пытался запомнить лицо, и я знала этот взгляд, я ненавидела этот взгляд, потому что в нем было все то, что он не сказал утром в чулане. Я повернулась к Тобиасу, помогла ему встать, и мы пошли выше. Я не обернулась, но я слышала, как он стоит на лестнице и дышит. Долго. Пока дверь лавки внизу не скрипнула и голос Корвены не позвал меня по имени.

— Элина, — сказала она снизу. — Каша остыла.

— Иду, — ответила я.

Я довела Тобиаса до площадки, открыла своим ключом дверь в верхнюю комнату и впустила его внутрь. Он зашел, привалился к стене и сполз на пол. Я сняла с него свой платок, накинула на сундук у двери и присела рядом.

— Двое суток, — повторила я в третий раз. — Сейчас еда, потом сон.

Он закрыл глаза. Я выпрямилась и посмотрела на свою правую руку. Бинт был ровный, и под ним кожа горела ровно, как по линейке. Это не Кастор. Это палка у кухни. Это масло на рукаве. Это мальчик, который умеет молчать. Это комната, которая теперь моя по договору с Корвеной, и ключ, который лежит в нише у водостока и которого у меня нет. Я засунула руку в карман и нащупала счет, сложенный пополам. Потом — записку Марты. Потом — собственные пальцы, горячие и чужие.

За дверью скрипнула лестница. Рейнар уходил. Я слышала его шаги — тяжелые, ровные, и браслет на его запястье тихо звякал о перила. Я сняла руку с кармана, подошла к окну и выглянула во двор. Он вышел из лавки, остановился на секунду, поднял голову и посмотрел на мое окно. Я отступила в тень. Когда я снова посмотрела, на улице было пусто. Только мокрый снег на серой брусчатке и мой собственный дым из печной трубы.

Я задернула занавеску из плотной серой ткани, приложила палец к краю и проверила, не видно ли меня с улицы. Не видно. Я отошла от окна, присела у сундука и пощупала лоб Тобиаса. Горячий, но не лихорадочный. Тобиас спал, как спят мальчишки, которые устали бояться, и его ресницы дрожали. Я поправила под ним свой платок, встала и начала собирать то, что должно было пережить ночь.

Трубки я положила в ряд на столе у стены, флакон с оловом подвинула ближе к печи, тетрадь с заказами положила поверх записки Марты без подписи. Рядом лег счет, который Рейнар принес на лестнице. Я не хотела смотреть на счет, но все равно смотрела. Двенадцать крон. Я тронула пальцем печать гильдии, и бумага чуть хрустнула. Двенадцать крон за то, чтобы совет не остановил голосование. У меня в кармане двести медью, и ни одной серебряной. Я убрала счет под тетрадь, чтобы не видеть имя, и повернулась к Тобиасу.

— Мальчик, — сказала я негромко. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил он не открывая глаз.

— Сейчас будет каша. Потом сон. Потом разговор. Если хочешь уйти до разговора — уходи с утра. Если нет — оставайся.

Он приоткрыл один глаз, и я увидела в этом глазе решение, которое он уже принял, пока я варила кашу. Он остается. Я кивнула, выпрямилась и пошла вниз.

В лавке пахло сушеной мятой и нагретым деревом. Корвена сидела за прилавком и перебирала коренья, и я заметила, что она разложила травы по столбикам, а не как обычно, лентой. Она ждала меня. Я поставила локти на прилавок и положила подбородок на руки.

— Каша остыла, — сказала Корвена.

— Знаю.

— Я подогрела.

— Спасибо.

Она поставила передо мной миску, и я увидела, что на ложке лежит крошечный кусочек масла, которое она взяла из погреба. Я посмотрела на масло, потом на нее, и она пожала плечами.

— Мальчишка обварил руку, — сказала она. — Масло на рану, масло в кашу. Закон гостеприимства.

Я начала есть, и каша была жидкая, но горячая, и масло в ней таяло языком. У меня в горле встал горячий ком, и я не сразу его проглотила. Корвена не смотрела на меня. Она перебирала коренья и тихо стучала ножом по доске.

— Элина, — сказала она наконец. — Я должна тебе сказать одну вещь.

Я перестала жевать.

— За тобой приходили.

— Кто?

— Иссара Вельт.

Я положила ложку. Корвена подняла глаза, и в них не было ни злости, ни насмешки. Только усталая честность.

— Она пришла через час после твоего ухода к гильдии. Спросила тебя. Я сказала, что тебя нет. Она не ушла. Стояла у прилавка и смотрела на печь. Потом спросила, не продаешь ли ты ученические места. Потом попросила передать письмо.

Я молчала. У меня в груди что-то сжалось, и я не знала, злость это или страх. Иссара Вельт в моей лавке. Иссара Вельт, которая сидела в кресле невесты и спорила за мой брачный кубок, пришла сюда и спросила ученическое место. Это было за пределами моего понимания, и я это ненавидела.

— Где письмо? — спросила я.

Корвена молча положила на прилавок сложенный лист. Я взяла его, развернула и прочитала. Почерк у Иссары был ровный, с завитками, и я сразу узнала в нем руку человека, который с детства писал гусиным пером, а не стеклодувным резецом.

«Госпожа Вейр. Я не буду утверждать, что мы подруги или что вы мне должны. Я пришла сказать вам одно: Лотар сегодня после полудня подал в городской совет жалобу на то, что вы вынесли из рода брачную чашу без разрешения хранителя печати. Жалобу отклонили, потому что статья 14 закона огненных родов работает на вашей стороне. Но Кастор потребовал от совета новой проверки и нового голосования по вашему прошению в гильдию. Голосование перенесено на две недели раньше. Это не совет. Это не дружба. Это просьба от одной женщины к другой: не ходите в совет без свидетеля. Иссара Вельт».

Я перечитала дважды. Потом третий раз. Потом положила письмо на прилавок и закрыла глаза. Голосование на две недели раньше. Не месяц. Две недели. У меня не было ни печати, ни мастерской, ни единого готового кубка, который можно предъявить совету. У меня была форма в саквояже, старая печь Корвены, мальчишка с обваренной рукой наверху и письмо от женщины, которая должна была меня ненавидеть.

— Элина, — сказала Корвена осторожно. — Что в письме?

Я открыла глаза и посмотрела на нее. У нее в руках был нож, и она не заметила, как крепко его сжала. Я подвинула письмо к ней, и она прочитала его медленно, шевеля губами.

— Две недели, — сказала она наконец.

— Две недели, — повторила я.

— Ты можешь уехать.

— Куда?

Она не ответила. У нее не было ответа, и у меня не было ответа, и это было самое страшное, что я знала о себе за последние сутки. Я забрала письмо, сложила его вчетверо и спрятала в карман рядом с запиской Марты и счетом Рейнара. У меня в кармане лежала целая жизнь, которую я не могла предъявить совету.

— Я не уеду, — сказала я. — Я выдую партию кубков за две недели. У меня есть печь, есть трубки, есть олово. У меня есть ты как свидетель. У меня есть мальчишка, который умеет молчать. Больше ни у кого в этом городе нет даже этого.

Корвена кивнула. Она не спорила. Она не уговаривала. Она налила мне вторую миску каши и поставила рядом кружку с отваром, который пах мятой и полынью. Я обхватила кружку ладонями, и под бинтом кожу обожгло теплом. Я подумала, что это хороший знак. Я подумала, что это плохой знак. Я перестала думать и выпила отвар до дна.

За стеной мальчишка закашлялся, и кашель был короткий, сухой, мальчишеский. Я встала, забрала миску и кружку и пошла наверх. У порога я остановилась и посмотрела на Корвену.

— Если завтра придет Иссара, — сказала я, — впусти ее. Только не в мастерскую. В лавку. И только если я буду в мастерской.

— А если ты будешь в мастерской и она попросит войти?

— Тогда скажи ей, что ученическое место я решаю сама и не по письму.

Корвена кивнула. Я поднялась по лестнице, вошла в комнату и закрыла дверь на ключ. Тобиас лежал на полу, под головой у него был мой платок, и он смотрел в потолок широко открытыми глазами. Я присела рядом, положила ладонь ему на грудь и почувствовала, что сердце у него колотится, как у пойманной птицы.

— Мальчик, — сказала я. — Ты знаешь, что у меня нет клейма. И что голосование теперь через две недели.

— Знаю, — сказал он.

— Тогда знай и второе. Если ты останешься, ты будешь моим первым подмастерьем. Не по бумаге. По делу. Я не обещаю тебе ни жалованья, ни имени, ни тепла. Я обещаю тебе только одно: я тебя не сдам.

Он моргнул. Потом осторожно, больной рукой, вытащил из-под платка маленький перочинный нож и протянул мне. Я взяла. Лезвие было тупое, ручка из оленьего рога, и на ручке была вырезана буква М. Я поняла, что это нож Марты, и что она отдала его племяннику, и что теперь он у меня, и что это значит больше, чем любой счет, оплаченный в гильдии.

— Я остаюсь, — сказал Тобиас.

Я кивнула, убрала нож в карман и пошла к печи. Нужно было начинать.

Я разожгла печь к рассвету, когда за окном еще стояла синяя темнота и дым из трубы шел прямо вверх, как столб. Трубки лежали на столе в ряд, и я смотрела на них так, как смотрят на людей, которым не доверяешь, но без которых не выживешь. Тобиас спал на полу, свернувшись под моим платком, и его дыхание было ровным, детским, не похожим ни на одно дыхание в доме рода Эш.

Первый кубок я выдула за час до рассвета. Стекло пошло ровно, стенка встала тонкая, прозрачная, без единого пузырька. Я поднесла его к окну, и в нем отразился мой силуэт — растрепанные волосы, мужская рубашка, слишком длинные рукава. Я подумала, что это хороший знак. Кубок был правдивый. Я поставила его на стол и накрыла чистой тряпицей.

Второй кубок пошел с косой рябью. Я заметила это, когда стекло уже остыло, и сердце у меня упало. Рябь шла от донышка к краю, как трещина в замерзшей воде. Я подняла кубок к свету, посмотрела на просвет и поняла: стекло запомнило то, что я не сказала вслух. Злость. Усталость. Страх. Все, что я держала в горле, пока варила кашу и перевязывала руку мальчишке, стекло проявило на себе, как кожа проявляет болезнь.

Я поставила оба кубка рядом и долго на них смотрела. Ровный и рябой. Правда и ложь. Я знала, какой понесу в гильдию. Рябой. Потому что совет должен видеть, что я не притворяюсь, что мои руки помнят все, что я пережила за эту ночь, и что я не собираюсь это скрывать.

— Госпожа, — сказал Тобиас за моей спиной.

Я обернулась. Он сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел на кубки круглыми глазами.

— Рябой красивее, — сказал он.

— Рябой честнее, — поправила я.

Я завернула оба кубка в мягкую ткань, уложила в саквояж и спрятала под стол. Потом встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Утро начиналось холодное, и на карнизах соседнего дома лежал иней. Я обхватила себя руками и почувствовала под ладонями тугую повязку на правом запястье. Вчерашний ожог от трубки. Я подумала, что это хороший знак. Руки еще живы.

К полудню пришла Корвена. Она принесла хлеб, кружку молока и маленький горшочек меда. Я ела, не чувствуя вкуса, и смотрела на саквояж. Корвена молчала. Она села на лавку у печи, достала свою книгу записей и начала что-то выписывать.

— Что ты пишешь? — спросила я.

— Расход, — сказала она. — Полено, уголь, масло. Ты мне должна за уголь и за бинт.

Я кивнула. Долг. Это было правильно. Долг — это когда ты знаешь, что отдашь, и когда знаешь кому. Я вытащила из кармана горсть медяков, отсчитала нужное и положила на стол.

— Остальное потом, — сказала я.

— Потом, — согласилась она.

Она пометила долг в книге, закрыла ее и посмотрела на меня.

— Ты готова?

— Нет, — сказала я. — Но я пойду.

Я встала, подняла саквояж и пошла к двери. На пороге обернулась. Тобиас сидел на полу и смотрел на меня так, как будто я уходила навсегда.

— Я вернусь, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он.

Я кивнула, закрыла дверь и спустилась по лестнице. В лавке пахло сушеными травами и холодным камнем. Корвена шла рядом, и я чувствовала ее плечо у своего плеча, и это было странное чувство — идти куда-то не одной.

Мы вышли на мост, и ветер ударил мне в лицо, холодный и влажный. Я остановилась, посмотрела на воду внизу и подумала: месяца хватит. Двух недель хватит. Мне хватит.

— Идем, — сказала я.

И мы пошли в гильдию.

Глава 5. Сломанная дверь

Ключ провернулся в замке с третьего раза. Медный, чужой, я сама его вчера купила на базаре за четыре кроны и сама врезала в дверь, потому что прежний хозяйский замок ловил чужой слух. Петли скрипнули ровно так, как скрипят петли, когда в доме давно никого не было. В прихожей пахло остывшим хлебом от соседки и подмокшей золой из-под лестницы, и я на секунду отсмеялась собственной шутке про огненный род, из которого меня выставили без единого угля.

Саквояж я опустила на лавку, прижала коленом, не давая крышке хлопнуть. Тобиас сопел у меня за спиной, слишком громко сопел, как человек, который старается дышать через раз. Под фуражкой у него торчали вихры, на виске блестела полоска мази, и от него несло кухонным дымом, тем самым, каким пахнет жаровня, когда на нее плеснули маслом. Я заперла дверь на два оборота, сунула крючок в петлю, только тогда сняла с него шапку.

– Садись. Не на лавку, на табурет, у стены.

Он сел. Руки у него тряслись, и я заметила, что правый рукав у него подпален по шву, а под тканью, если присмотреться, тянется свежий розовый ожог от запястья почти до локтя. Марта всегда говорила, что на кухне рода Эш горячо, но чтоб настолько. Я молча поставила на стол глиняный кувшин с холодной водой, чистую тряпицу и баночку мази, которую купила на свои у торговки на углу, когда увидела, как он спрятал рукав.

– Сначала вода, потом мазь, – сказала я. – Бинт потом. Не дергайся, мне не больно, тебе не больно.

Он зашипел, когда я отвернула ткань. Кожа под ней была белой и мокрой, кое-где уже слезла, и под ней розовело мясо. Это был не толчок к палке, как скажет потом Кастор. Это был жар, тот самый родовой жар, который жжет служанок, когда они проходят слишком близко к печи.

– Рассказывай с начала, – сказала я. – Коротко.

– Я ніс сніданок, – выдохнул он, – на піднос. Дядька Кастор казав не затримуватись. Я пройшов повз піч, і вона… вона дихнула. Я не торкався. Я клянуся.

Я молча наложила мазь. Он зажмурился, но руки не отдернул.

– А печать, – спросила я тихо, – ти бачив на руці?

Він кивнув, не розплющуючи очі.

– На фартуху. Велика, залзна, з тризубом. Я бачив, як вона прикладалась до паперу. Там був чоловік, якого я не знаю. В бороді.

– Запам’ятав.

– Я намагаюсь, – прошепотів він. – Я намагаюсь.

Я перев’язала руку, поставила бинт в його сторону, сіла навпроти. Запах мазі забив кухонний дим, і кімната стала нарешті кімнатою, а не приймальним залом. Я дивилась на нього, на його вихри, на мокрый бинт, на тремтливі пальці, і думала про те, як багато в цій історії залежить від одного хлопчика, який не вміє брехати.

Потім встала, витягла з саквояжу брачний кубок і поставила його на стіл між нами. Він стояв рівно, як стояв завжди, тонкий, з темно синьою ніжкою, і в ньому ще залишалось трохи того вина, яке я налила туди два тижні тому, перед прийомом. Я його не вимила. Я не знала, чи треба його мити перед тим, як розбити.

– Тобіас, – сказала я. – Тобі потрібен спадок. Мені – свідок. Якщо я зараз візьму цей кубок і вдарю об стіл, то за законом вогняних родів, чоловік втрачає право на дружину, а дружина – клеймо. Я хочу, щоб ти це бачив. І запам’ятав. І не розповідав нікому, доки я сама не скажу.

Він ковтнув. Очі у нього стали зовсім круглі.

– Це… це проти пані Іссари?

Я глянула на нього. На мить мені стало смішно, на мить – гидко, а на третю – ясно.

– Ні. Це проти того, хто мене обдурив. А пані Іссара тут ні до чого. Вона мені не ворог, вона мені не подруга. Вона дитина, яку поставили в чужу казку.

Він кивнув, і я побачила, як він стиснув кулак здорової руки, ніби присягався. Я підняла кубок, піднесла до губа, відпила ковток старого вина, кислого, теплого, і вдарила вінцем об край столу.

Скло луснуло. Звук вийшов не дзвінкий, а глухий, як тріщина в колоді, і три великі осколки впали на стіл, а один скотився мені на коліна і ліг там, теплий, як набрякла шкіра. Тобіас охнув, я поклала голову на стіл, між осколками, і заплющила очі, бо повіки у мене горіли, і я не хотіла, щоб він це бачив.

– Свідок, – прошепотіла я в дерево. – Тепер ти свідок. Іди спати. Завтра я тебе відвезу до Марти.

Коли я підвела голову, Тобіас уже дивився на мене тими очима, якими діти дивляться на чужу помилку, намагаючись зрозуміти, чи можна її полагодити. Я вирівняла дихання, згорнула осколки в хустку, зав’язала вузол і поклала в кишеню, де вже лежали записки Марти і рахунок Рейнара. Кишеня стала важкою, і це було добре, бо це означало, що я ще щось важу.

К утру дождь перестал, но крыша над лавкой Корвены этого еще не знала. Капля упала мне на тетрадь, я закрыла страницу ладонью, потом подвинула тетрадь к стене, подсушила пятно краем рукава и вернулась к счету. Три кроны за уголь, две за бинт, четыре за замок. Итого девять, минус те, что я уже отдала. Двадцать крон в кассе, еще двести медью в кошельке, и каждая монета от Лотара лежала отдельно, потому что я не хотела мешать его деньги со своими.

Тобиас спал на тюфяке у стены, свернувшись так, чтобы больная рука лежала поверх одеяла. Бинт я переложила заново ночью, когда он застонал во сне. К утру жар спал, кожа под повязкой порозовела, и я решила, что до Марты он доживет. Саквояж стоял у двери, на нем сушились две трубки, которые я вымыла вчера в тазу. Чужих духов в комнате не было, только лечебный дым и мокрая шерсть от шапки.

Я спустилась по лестнице, стараясь ступать на носки, но четвертая ступень все равно скрипнула. Корвена уже сидела за прилавком, разложив сушеные корни по мешочкам. Утро было серым, лампа горела, и свет от нее ложился на ее руки желтым пятном. Она подняла голову, посмотрела на меня и показала глазами на дверь черного хода.

– Спит, – шепнула я. – Жар спал. Рука заживет.

Она кивнула, отсчитала мне три медяка за прошлую неделю, сдвинула их ко мне через прилавок.

– Проверка послезавтра, – сказала она тихо. – Соль придет с двумя свидетелями. Если она найдет мальчишку, патент не продлят. Это я тебе говорю как соседка, не как хозяйка.

– Я увезу его сегодня, – ответила я. – К вечеру. Отвезу к Марте в экономный квартал, там его никто не ищет.

– Марта под Кастором, – напомнила Корвена.

– Марта его тетка, – ответила я. – Она спрячет.

Корвена поджала губы, но деньги назад не забрала. Я взяла медяки, ссыпала в карман к остальным, и карман стал еще тяжелее. На улице пахло мокрым камнем и подгоревшей кашей из соседнего окна. Город просыпался тяжело, с хрипом, и я шла по Клеверной, стараясь не наступать в лужи.

У Марты на кухне было чисто, но пахло чужим холодом, тем особенным, какой стоит в доме, где хозяин уехал. Она открыла не сразу, посмотрела в щель, потом отступила, и я вошла, не снимая саквояжа. Тобиас остался у двери, прижимая больную руку к груди.

– Племянник, – сказала я. – На двое суток. Ожог от печи, не от масла. Кастор соврал.

Марта молча поставила табурет, посадила мальчика, сама села напротив. Ее руки пахли хозяйственным мылом, и я заметила, что ногти у нее обломаны, как у человека, который уже неделю не спит.

– Я не могу его держать, – сказала она. – Если Кастор узнает, меня выставят в тот же день.

– Двое суток, – повторила я. – Потом я заберу его к себе в мастерскую. Я запишу его подмастерьем по делу. У него будет кров над головой и работа.

– У тебя нет мастерской.

– Будет, – ответила я. – Когда совет проголосует. А если не проголосует, я все равно его не выставлю.

Она посмотрела на меня долго, и я выдержала этот взгляд, потому что отвела глаза первой в прошлый раз и жалела об этом два дня. Тобиас сидел тихо, глядя в пол. Марта вздохнула, встала, достала с верхней полки жестяную коробку с сухариками и поставила перед ним.

– Ешь, – сказала она. – И не шуми.

Я вышла на крыльцо, и воздух сразу стал легче. Дождь снова начал накрапывать, мелкий, упрямый, и я постояла минуту, прижав ладонь к карману, где лежали осколки брачного кубка, завернутые в хустку. Они холодили ткань сквозь подкладку, и я подумала, что это единственное, что у меня сегодня осталось от брака, – кусок стекла с моей губной помадой на краю.