Измена дракона. Я ухожу

- Он приходил?

- Сторож сказал - стоял на крыльце до рассвета, пока кухарка не пригрозила вылить на него помои. Тогда ушел. Но замок повесил.

Я закрыла глаза. Под веками стояла та же картина, что и в чулане: его рука на моем плече, тяжелая, как родовая печать, и я, отшатнувшаяся прежде, чем успела понять, зачем. Он сказал - сам перенес форму, чтобы ты забрала без Кастора. Я не поблагодарила. Я не могла благодарить мужчину, который утром того же дня сидел в кресле напротив новой невесты и молчал, пока его дядя торговался за мой кубок.

- Пусть повесит, - сказала я, открывая глаза. - У меня есть эта комната, есть печь, есть гильдия. А ключ от черного хода - это его право, не мое.

Корвена кивнула, но не улыбнулась. Она знала, что я вру. Ключ от черного хода - это его право остаться рядом, не спрашивая разрешения. Этого я стерпеть не могла, и этого я не могла отменить.

- Прошение принято. Голосование через месяц, - сказала она.

- Знаю.

- Лотар подал бумагу о снятии тебя с реестра раньше. Я видела входящий номер у писаря.

- Знаю.

- Элина.

- Что?

Она помолчала, глядя на трубки.

- Рейнар не снял браслет.

Я встала. Стул скрипнул по полу, и этот звук был громче, чем нужно. Прошла к окну, отодвинула занавеску. Утренний свет упал на мой саквояж, на трубки, на мои руки, которые уже не дрожали, а просто стояли вдоль тела.

- Пусть носит, - сказала я. - Это его память, не моя.

Корвена вздохнула так, что я услышала. Потом собрала плошку, поставила ее на край стола, рядом с флаконом олова.

- Тобиас придет к вечеру, - сказала она. - Будет учиться держать трубку.

- Хорошо.

Она ушла. Я осталась одна с одиннадцатью трубками и стаканом воды, в котором плавала одна медная крошка. Достала ее, положила на стол рядом с саквояжем. Первая монета моего нового реестра. Потом села, положила руки на стол и почувствовала, как дерево под пальцами теплеет.

Завтра я выдую первый кубок под своим клеймом. Сегодня - просто пересчитаю трубки в четвертый раз.

Трубки лежали на столе, и я в четвертый раз пересчитывала их, потому что это единственное сегодня, что не пытается укусить. Семь рабочих, три запасные, одна ученическая, которую я так и не отдала. Итого одиннадцать. На столе рядом - флакон с оловом, моток ленты, резец, тетрадь с заказами, в которой половина страниц вырвана, а на оставшихся чужие долги. Саквояж я собрала вчера за двенадцать минут, когда чужие духи еще висели в спальне. Сегодня я разбираю его заново, потому что чужие духи до сих пор висят под кожей.

Медь лежала в нижнем ящике комода, отдельно от саквояжа. Двести крон, отданные стариком за кубок, который он считал своей собственностью. Статья четырнадцать закона огненных родов разрешает жене забрать брачный сосуд в течение луны, если она не хочет отпускать мужа. Лотар прочел это в моих глазах и не стал спорить при свидетелях. Медью отдал, не серебром. Запомню.

Я провела пальцем по самой длинной трубке, той, которой работала четыре года на печи рода. Дерево нагрелось от моей руки и остыло. Завтра эта же рука будет держать ту же трубку на чужой печи, и это будет означать, что я больше не Вейр из Эш, а мастер Вейр без реестра.

В дверь постучали. Костяшкой, не кулаком. Так стучат те, кто знает, что в доме травницы могут оторвать голову.

- Открыто.

Корвена вошла с плошкой каши, от которой пахло топленым маслом и солью. Поставила рядом с саквояжем, посмотрела на выстроенный инструмент, на флакон, на тетрадь, на меня, и промолчала.

- Я считаю, - пояснила я. - Не серчай.

- Я не серчаю. Каша стынет.

Я взяла ложку. Каша была густой, с дымком, и я ела медленно, потому что желудок за ночь забыл, что такое еда. Корвена села напротив, подперла подбородок рукой и смотрела, как я ем. Это был знак, что у нее есть новость.

- Говори.

- Зачем ему ключ от черного хода, если я теперь не живу в его доме?

- Потому что черный ход - это не твоя дверь. Это его дверь к тебе.

Я отодвинула плошку. Каша стала горькой, хотя минуту назад была нормальной.

- Он приходил?

Я закрыла глаза. Под веками стояла та же картина, что в чулане: его рука на моем плече, тяжелая, как родовая печать, и я, отшатнувшаяся прежде, чем успела понять зачем. Он сказал - сам перенес форму, чтобы ты забрала без Кастора. Я не поблагодарила. Я не могла благодарить мужчину, который утром того же дня сидел в кресле напротив новой невесты и молчал, пока его дядя торговался за мой кубок.

- Пусть повесит. У меня есть эта комната, есть печь, есть гильдия. А ключ от черного хода - это его право, не мое.

Корвена кивнула, но не улыбнулась. Она знала, что я вру. Ключ от черного хода - это его право остаться рядом, не спрашивая разрешения. Этого я стерпеть не могу, и этого я не могу отменить.

- Прошение принято. Голосование через месяц.

- Знаю.

- Знаю.

- Элина.

- Что?

Она помолчала, глядя на трубки.

- Рейнар не снял браслет.

Я встала. Стул скрипнул по полу. Прошла к окну, отодвинула занавеску. Утренний свет упал на мой саквояж, на трубки, на мои руки, которые уже не дрожали, а просто стояли вдоль тела.

- Пусть носит. Это его память, не моя.

Корвена вздохнула так, что я услышала. Потом собрала плошку, поставила на край стола, рядом с флаконом олова.

- Тобиас придет к вечеру. Будет учиться держать трубку.

- Хорошо.

Она ушла. Я осталась одна с одиннадцатью трубками и стаканом воды, в котором плавала медная крошка. Достала ее, положила на стол рядом с саквояжем - первая монета моего нового реестра. Потом села, положила руки на дерево и почувствовала, как стол теплеет под пальцами.

Под лестницей загрохотало. Тяжелые шаги, мужские, не Корвенины. Я подобрала ноги, прижала колени к груди. Шаги поднялись на три ступени и остановились. В щели между досками показался угол серой бумаги, которую просунули под дверь.

Я не шевелилась, пока шаги не ушли обратно к лавке. Потом встала, подняла бумагу. Сверху стояла печать без герба, просто оттиск пальца в красном воске. Внутри - три строки, написанные тем же почерком, что записка о сундуке. Без подписи.

"Корвена, у тебя проверка от инспектора Соль послезавтра. Патент могут не продлить, если найдут в лавке чужой инструмент, чужую печь и чужую женщину, которая не мастер. Убери саквояж."

Я перечитала дважды. Потом сложила бумагу, убрала в карман к записке Марты. Постояла посреди комнаты, слушая, как внизу Корвена разговаривает с покупателем, и в этом спокойном голосе не было ни тени страха. Она не знала. Или знала и не сказала.

Корвена отдала мне печь, ключ от комнаты, свою печать свидетеля. Теперь за это заплатит патентом, если я останусь. Саквояж нужно вынести до послезавтра. Комнату нужно либо освободить, либо сделать так, чтобы инспектор Соль не вошла. Либо я прошу Корвену спрятать меня и подставляю ее, либо я ухожу сегодня и теряю адрес, печь и свидетеля.

Внизу хлопнула дверь лавки. Корвена поднималась по лестнице, и я слышала, как она поет - тихо, без слов, просто мычит мелодию, которой не знает названия. Эта мелодия была здесь до меня и будет после меня, если я сейчас спрячу саквояж под кроватью и сделаю вид, что ничего не получила.

Я села за стол. Одиннадцать трубок смотрели на меня, как одиннадцать свидетелей, которым все равно, что я решу. Я взяла самую длинную, повертела в пальцах. Дерево было теплым, будто его кто-то долго держал в руках. Браслет на моем запястье, тонкий медный, - не родовой, а мой, рабочий, подаренный отцом в первый год ученичества, - сдвинулся и стукнул по столу. Я этого не почувствовала. Трубку - почувствовала.

Саквояж я закрою. Потом спущусь к Корвене, скажу про письмо, помогу ей подготовить лавку к проверке искать, куда спрятать меня легально. Если такого места нет, я увезу трубки к Марте под расписку и буду работать на печах по найму, пока гильдия не проголосует. Браслет на запястье - мой, не его. Пусть Рейнар носит свой, мне все равно. Сегодня у меня есть одиннадцать трубок, одно письмо и одна подруга, которая еще не знает, что платит за мою спину.

Я застегнула саквояж и положила руку на его кожаную ручку.

Я спустилась по лестнице, держа саквояж за кожаную ручку так крепко, что пальцы занемели. В лавке пахло сушеной мятой, воском и чужим потом от покупателя, который только что вышел. Корвена стояла за прилавком, перебирала пучки зверобоя, и руки у нее были спокойные.

- Получила письмо, - сказала я и положила серую бумагу рядом с весами. - Без подписи. Про твою проверку.

Она не взяла бумагу. Посмотрела на меня, потом на саквояж у моего бедра.

- Кто принес?

- Мужские шаги. Не твои.

Корвена кивнула. Пальцы, перебиравшие зверобой, замерли на секунду, и я увидела, как побелели костяшки. Потом она отмерла и снова стала перебирать пучки.

- Саквояж я увезу к Марте сегодня, - сказала я. - Под расписку. У нее кладовка, она не откажет.

- Не откажет, - повторила Корвена. - Она тебе уже отказала. Записку без подписи принес мальчишка. Это не отказ, это страх.

Я поставила саквояж на пол. Лязгнул металл внутри, и я сама вздрогнула от этого звука. Кузнечная работа стоила дороже, чем я думала. Стоила дороже, чем весь мой новый реестр.

- Тогда к Тобиасу. У него комната над конюшней, там никто не проверяет.

- Тобиасу пятнадцать, Элина. Он не умеет молчать.

Я села на табурет у прилавка. Ноги не держали. Оказалось, я не спала вторую ночь, и тело начало считать это личным оскорблением.

- Тогда к Норе.

Корвена посмотрела на меня так, будто я назвала имя покойника.

- К сестре?

- У нее комната в доходном доме на углу Клеверной. Хозяйка не проверяет сундуки, ей важна плата за две недели вперед. У меня есть двести крон медью. Этого хватит.

- А печь?

- Печь твоя. Я буду приходить сюда работать, как прихожу сейчас. Без саквояжа. С инструментом в кармане.

Корвена наконец взяла письмо. Прочитала, подержала двумя пальцами над свечой, сожгла край. Пепел упал на весы, и она смахнула его рукавом.

- Инспектор Соль придет послезавтра утром. Она не войдет в комнату, если комната будет заперта изнутри, а ключ у меня. Но если она спросит, кто живет наверху, я скажу правду. Я не стану врать за тебя, Элина. Не потому что не хочу. Потому что меня за это выгонят.

- Я не прошу тебя врать. Я прошу тебя молчать.

- Молчать я умею. Но Соль спросит про мастера, который подал прошение. Я не стану делать вид, что тебя нет.

Я встала, подняла саквояж. Кожаная ручка отпечаталась на ладони красной полосой, и я смотрела на эту полосу, пока говорила.

- Тогда я уйду сегодня. До проверки. Оставлю тебе ключ от комнаты и расписку за две недели. Печь верну в целости. Если гильдия меня не примет, я вернусь и отработаю аренду медной посудой.

Корвена смотрела на меня долго. Потом подошла, сняла с полки моток шерсти, развернула, отрезала ножницами кусок. Протянула мне.

- Обмотай ручку саквояжа. Иначе сотрешь ладонь до мяса, и завтра не сможешь держать трубку.

Я взяла шерсть. Пальцы тряслись, и я злилась на них сильнее, чем на Лотара, сильнее, чем на Кастора, сильнее, чем на Рейнара, который утром повесил замок на мою бывшую дверь.

- Элина, - сказала Корвена тихо. - Он не за замком приходил. Он за тобой.

- Пусть приходит за мной к двери гильдии. Когда меня впишут в реестр.

Я вышла из лавки. Утренний свет бил по глазам, и я прищурилась, не выпуская саквояжа. На мосту через реку стоял мальчишка-посыльный, не Тобиас, другой, и вертел в руках медяк. Увидел меня, сунул монету в карман и пошел прочь. Я смотрела ему в спину и думала, что если сейчас обернусь, то увижу Рейнара. Не обернулась.

Шла к Норе.

Комната у Норы пахла дешевым мылом и нагретой пылью. Я поставила саквояж у порога, и дерево пола крякнуло, принимая тяжесть. Нора стояла у окна с иголкой в руке, штопала мужскую рубашку, и даже не повернулась, когда я вошла. Только по тому, как у нее замерла спина, я поняла, что она слышала шаги на лестнице и ждала, чьи они.

- Я пришла не плакать, - сказала я.

Она воткнула иглу в ткань и повернулась. Лицо было спокойным, но под глазами лежала тень, и я впервые подумала, что Нора тоже не спит вторую ночь, только по другим причинам.

- Я принесла саквояж. И двести крон медью. Хочу снять у тебя угол на две недели. Мне нужно место, где меня не ищут ни Лотар, ни Рейнар, ни инспектор.

Нора подошла, тронула ручку саквояжа. Пальцы у нее были тоньше моих, с обожженными подушечками от утюга.

- Это твои трубки?

- Мои.

- А саквояж чей?

- Мой. Куплен на первые деньги от стекла.

Она кивнула. Потом прошла к комоду, вытащила из-под белья жестяную коробку, открыла. Внутри лежали три монеты по десять крон и несколько мелких. Она пересчитала, отложила в сторону двадцать.

- Десять задаток. Десять за первую неделю. За вторую отдашь, когда впишут в реестр. Если не впишут, отдашь трубкой.

Я выложила на стол двести крон медью. Горка была тяжелой, и Нора смотрела на нее так, будто я положила на стол змею.

- Откуда столько?

- За брачный кубок. Лотар не нашел серебра.

Нора не дотронулась до денег. Долго смотрела на горку, потом подняла глаза. В них было что-то, чего я не видела с детства: усталая, взрослая злость, которую она научилась прятать за спокойным лицом.

- Ты продала кубок за медь.

- Я забрала его по закону. А это выкуп за молчание.

- Ты понимаешь, что теперь по городу пойдет слух? Элина Вейр взяла медь за брачный кубок. Элина Вейр ушла из рода за двести крон.

- Пусть идет. Мне нужна комната.

Нора взяла деньги. Пересчитала, не торопясь, ссыпала в коробку, закрыла. Из-под матраса достала запасной ключ, протянула.

- Комната за кухней. Хозяйка не проверяет сундуки, но она не пускает мужчин выше первого этажа. Если Рейнар придет, я его не впущу.

- Рейнар не придет.

- Придет, - сказала Нора просто. - Он приходил вчера. Стоял у моей двери, не звонил. Просто стоял. Я вышла за хлебом, а он стоял. И ушел, когда увидел, что я его вижу.

Я села на табурет. Ноги держали, но внутри что-то дрожало, и я заставила себя дышать ровно.

- Что он хотел?

- Не знаю. Может, меня. Может, тебя через меня. Может, хотел убедиться, что я не пущу тебя к себе, чтобы ты не нашла в моем лице союзницу. Я не знаю, что у него в голове, Элина. Я швея, я не читаю драконов.

Я взяла ключ. Медный, с простой нарезкой, без герба. Положила в карман, к записке Марты.

- Если он придет снова, скажи ему, что я сняла угол у другой знакомой. Имя не говори.

- Он и так узнает. Через хозяйку, через мальчишек, через писаря в гильдии. Драконы не ищут сами, они платят тем, кто ищет.

- Тогда пусть платит. У меня есть месяц.

Нора подошла ко мне, села рядом. Взяла мою руку, повернула ладонью вверх. Красная полоса от ручки саквояжа, уже наливавшаяся синяком, лежала поперек линии жизни.

- Ты держишь саквояж, как будто он тебя спасет.

- Он меня и спасет. Одиннадцать трубок, резец, флакон с оловом и запасная лента. Я могу завтра выдуть кубок и продать его за три серебряных. Если надо будет бежать из города, я заработаю на дорогу в первый же день.

Нора отпустила мою руку.

Утром я проснулась от запаха горячего хлеба и не сразу поняла, где лежу. Потолок был низкий, с трещиной поперек, и солнце било прямо в эту трещину. Саквояж стоял у стены, где я его оставила, и я протянула руку, проверила застежку. Не тронут.

За стеной скрипнула дверь, и запах хлеба стал гуще, с примесью топленого масла и чего-то кислого. Я села на кровати, нырнув пальцами в карман, нащупала ключ от комнаты и записку Марты. Бумага слиплась от пота, но почерк прощупывался.

- Ешь, - сказала Нора из-за перегородки. - Уже накрыла.

Она сидела за столом с краюхом хлеба и кружкой отвара. Перед ней лежала тетрадь, и я узнала обложку - нашу домашнюю, ту, что мать завела, когда я выдула первый кубок. Нора листала страницы, и пальцы у нее двигались медленно, как у человека, который боится что-то уронить.

- Зачем она тебе? - спросила я, садясь напротив.

- Хотела посмотреть, сколько мы должны были роду Эш.

- Сколько?

- Много.

Я отломила кусок хлеба. Горячий, с корочкой, и масло на нем таяло быстро. Жевать было трудно - челюсть сводило, и я подумала, что это от вчерашнего торга с Лотаром, от того, как я долго держала рот сжатым, чтобы не закричать.

- Дай сюда.

Нора положила тетрадь. Я открыла на последних страницах, где мать писала размашисто, уже больной рукой. Каждая запись начиналась одинаково: дата, сумма, россыпь мелких расходов - уголь, олово, кварц, масло для ламп, хлеб для подмастерьев. Под суммой иногда стояла приписка: "записано в долг рода", "в счет будущих заказов", "под честное слово".

Я листала до самой первой страницы и считала. Цифры шли одна за другой, и каждая была аккуратнее имени матери. Суммы были небольшие - по три, по пять крон, но их было много, и к концу года они складывались в круглую цифру, от которой у меня перехватило дыхание.

- Сто двадцать семь крон, - сказала я. - И это только за два года.

- За пять, - поправила Нора. - Мать начала вести счет, когда ты вышла за Рейнара. До свадьбы род давал ей работу, после свадьбы стал давать долги.

- Она никогда мне не говорила.

- Она никому не говорила. Думала, что долг - это способ удержать тебя в роде. Что ты не уйдешь, пока не вернешь.

Я закрыла тетрадь. Положила ладонь на обложку и почувствовала под пальцами следы от чернил, въевшиеся в кожу.

- Кто знает про эту тетрадь?

- Я. Теперь ты.

- Рейнар?

- Нет. Он давал деньги матери напрямую, через Лотара. Я видела расписки, но они у Кастора.

- У Кастора, - повторила я. - У того, кто подделал печать совета.

Нора посмотрела на меня долго, и я поняла, что она ждала этих слов. Не подсказки, а имени.

- Элина, - сказала она тихо. - Если ты понесешь эту тетрадь в совет, тебя спросят, откуда она у тебя. Если скажешь правду, меня выгонят из гильдии за кражу из дома сестры. Если соврешь, совет узнает и будет хуже.

- Я не понесу ее в совет. Я понесу ее Марте.

- Зачем?

- Потому что Марта ведет расходы рода. И потому что Марта даст мне справку, что эти долги - выдумка. Что мать записывала под диктовку Лотара, а не по памяти. Тогда тетрадь станет не доказательством долга, а доказательством подделки.

Нора встала, прошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Утренний свет сделал ее лицо моложе, но тени под глазами остались.

- Ты будешь воевать с родом через мертвую мать, - сказала она.

- Я не воюю. Я просто хочу, чтобы Лотар перестал считать меня должницей.

Я взяла тетрадь, положила в саквояж поверх трубок. Застежка не закрылась, и я прижала крышку рукой, чувствуя, как под пальцами скрипит кожа и сминается угол обложки.

- Сегодня я пойду к Марте. Не сейчас - вечером, когда Кастор уйдет на совет. Потом к инспектору Соль, оставлю тетрадь на хранение как свидетельство по делу о подделке печати. Соль не сможет отказать, потому что тетрадь подтверждает, что Лотар пользовался матерью как писцом для подложных расписок.

- Ты уверена, что Марта поможет?

- Уверена, что она захочет помочь. Поможет ли - узнаю вечером.

Я доела хлеб, запила отваром. Горький, с полынью, и я подумала, что Нора варит его специально для меня, чтобы я не спала на ходу. Саквояж встал на плечо привычно, и красная полоса на ладони отозвалась тупой болью. Я посмотрела на руку, потом на ключ от комнаты, лежащий на столе.

- Ключ оставь себе, - сказала Нора. - Я верну его, когда ты придешь за вещами.

- Я приду вечером.

- Я знаю.

Я вышла из комнаты, спустилась по лестнице, и хозяйка дома - грузная женщина с мукой на переднике - посмотрела мне вслед так, будто запоминала лицо. На улице было светло, пахло дымом и навозом, и я перехватила лямку саквояжа поудобнее, подставляя плечо под тяжесть.

До Марты оставалось три часа. До инспектора - четыре. До закрытия гильдии - пять. Я шла по улице и считала не время, а вещи в саквояже. Одиннадцать трубок, резец, флакон с оловом, запасная лента, брачный кубок, теперь - тетрадь матери. Этого было мало для войны с родом. Этого было достаточно, чтобы не сгинуть.

- Тогда ложись. Ты серая. У меня есть хлеб и козий сыр, я покормлю тебя перед сном. А утром пойдешь к гильдии и сделаешь то, что должна.

Я легла на узкую кровать, не раздеваясь. Саквояж поставила рядом, на расстоянии вытянутой руки. Скрипнула пружина. За стеной кто-то ругался на детей, и голос был такой обыкновенный, такой человеческий, что я закрыла глаза и впервые за двое суток позволила себе не думать ни о Рейнаре, ни о Лотаре, ни о кубке, который теперь лежал в саквояже вместе с трубками.

Утром я проснулась от запаха горячего хлеба.

Глава 4. Комната над лавкой

Ладонь у меня горела там, где Марта торопилась зажать мне пальцы своей рабочей клюкой. Ожог был не сильный, но ровный, как по линейке, и пах паленой кожей, а не серой. Тобиас выл в углу, прижимая к животу тряпку с отваром, и я считала его вдохи, чтобы не считать удары собственного пульса.

— Дай посмотрю, — сказала Корвена, не отрываясь от стола.

Она резала бинт, и нож у нее в руке двигался ровно, как у меня, когда я ставлю отметку на кубке. Это меня и держало. Не голос, не жалость, а движение ножа по ткани. Я разжала пальцы и положила ладонь на расстеленный чистый лен. Марта отступила на шаг, и я увидела, как у нее дрогнули губы. Она не плакала. Экономка рода Эш не плачет при посторонних. Она вообще не плачет.

— Кто это сделал? — спросила я у Тобиаса.

Мальчишка замотал головой, и из угла плеснуло темной кровью. Я зашипела сквозь зубы. Рана была не глубокая, но длинная, от локтя до запястья, словно кто-то вел палкой по рукаву. Это не сталь, это палка. Горячая палка, иначе кожа не взялась бы пузырями.

— У дверей кухни, — выдавил он. — Он задел плечом, я упал, а потом... когда я поднялся, он сказал, что я толкнул, и показал на свой рукав, и там... там было масло.

Я закрыла глаза. Тобиас не толкнул бы старейшину, даже если бы старейшина стоял на его горле. Я знала это, как знала цену меди.

— Марта, — сказала я, не открывая глаз. — Он врал.

— Элина, — она впервые за этот час назвала меня по имени. — Услышь, что ты говоришь. Это мальчик. Это хозяин кухни.

— Хозяин кухни не носит родовую печать на фартуке, — ответила я.

Комната стала тише, чем была. Тобиас перестал выть, и я услышала, как у Корвены звякнул нож о край миски. Это был маленький, аккуратный звук, но я поняла, что Марта тоже его услышала. Экономка сделала шаг назад, от окна, и села на табурет, который обычно стоял у печи. Она села не как экономка, а как уставшая от своих женщин мать.

— Дай ему отвар, — сказала я Корвене. — Потом я промою руку.

Корвена не спорила. Она отставила нож, налила из чугунка в глиняную чашку, и я почувствовала запах полыни, ромашки и зверобоя. Тобиас послушно выпил, сморщился, и его дыхание стало медленнее. Хорошо. Я взяла чистую тряпку, подставила под кран, пустила воду и начала мыть руку. Вода была холодная, и от нее кожу на ожоге стянуло, как перчаткой. Я считала секунды до десяти, чтобы не закричать. На девятой Тобиас тихо, по-детски, всхлипнул.

— Не сметь, — сказала я ему. — Если ты заплачешь, я не довезу тебя до этого дома.

Он закусил губу. Хороший мальчик. Пятнадцать лет, уже подмастерье, уже с ключом от чужой кухни, уже умеет молчать, когда надо. Я промокнула руку льном, затянула бинт, прижала края пальцами. Бинт был свежий, плотный, без складок. Ровный.

— Корвена, — позвала я. — У тебя найдется чистая рубаха?

— Найдется, — она кивнула.

— И черный хлеб. И сыр. И что-нибудь мясное, если есть.

Корвена посмотрела на меня, но я уже не смотрела на нее. Я смотрела на Марту. Экономка выпрямилась на табурете, и я поняла, что она поняла. Тобиас не дойдет до мастерской один. У него есть ключ от кухни, но кухня с этой минуты будет ему не ключ, а замок на горле. Если я отпущу его, Кастор узнает, что мальчик рассказал лишнее. Если оставлю, я не смогу принять заказ без мастера. Третьего пути не было.

— Я заберу его к себе, — сказала я. — На верхнюю комнату. Двое суток. Потом верну.

— Элина, — голос у Марты сел. — У тебя нет комнаты.

— Комната есть, — ответила я. — Теперь нет ключа.

Корвена вышла, и через минуту я услышала, как она возится у печи. Достает сверток, шелестит бумагой, прижимает дверцу. Потом заскрипела лестница, и лавка внизу отозвалась глухим эхом. Тобиас перестал всхлипывать. Я присела перед ним на корточки, посмотрела в глаза. Он был бледный, сероватый, и у него на подбородке блестел пот.

— Двое суток, — повторила я. — Молчишь, ешь, спишь. Потом я верну тебя к Марте. Или к себе. Как пойдет.