Измена дракона. Я ухожу

Александр Витальиев

Измена дракона. Я ухожу

Глава 1. Письмо на столе

Я перечитала письмо трижды, прежде чем поняла, что держу его не той рукой. Пальцы затекли от чашки, чернила расплылись там, где я коснулась мокрой кромкой, и теперь строчка о «новом порядке дома Эш» читалась криво, будто кто-то нарочно спрятал главное слово. Я отложила чашку, вытерла ладонь о передник и подвинула к себе лист так, чтобы свет из окна упал ровно.

Стол в каморке над лавкой Марты был узкий, на двоих не рассчитанный. Слева лежала моя рабочая трубка, справа — вчерашний список заказов, которые я сама себе выдумала, чтобы не сидеть без дела. Между ними — письмо. Не мое. Письмо нашли в ящике у мальчишки-посыльного, когда его привели ко мне с ожогом руки. Он клялся, что не знает, от кого сверток. Я ему поверила, потому что пахло от конверта чужими духами, и я знала эти духи — Иссара Вельт любила сирень с отравой.

Я разгладила сгиб. Печать была сорвана, но оттиск остался: родовой знак Эш, тонкий, как крыло стрекозы. Под ним стояло имя Кастора. Внутри — три строки о том, что «порядок в мастерской и печи рода требует временного управления», и внизу, совсем мелко: «по согласованию с нынешней хозяйкой огненного дома». Хозяйкой. Не невестой. Хозяйкой.

Я медленно сложила письмо и посмотрела на свою правую руку. Клеймо гильдии, которое я получила вчера, еще болело — тонкая красная полоска у основания большого пальца, похожая на ожог. Я вписана в реестр. Я имею право на казенный заказ. А Кастор пишет про «временное управление» мастерской, которую я арендовала у Марты, и вкладывает в рот Иссаре слова о том, что печь рода откроется для нее, если она станет женой Рейнара.

Это не слух. Это документ. Это бумага, которую можно подшить к делу.

За стеной скрипнула лестница. Я не обернулась — узнала шаг. Тяжелый, мужской, с привычкой ставить ногу с носка. Рейнар. Он не имел права входить без приглашения, мы это условие проговорили у двери черного хода, когда он приходил просить показать трещины на кубках. Но он уже стоял в дверном проеме, плечом в косяк, и смотрел на письмо в моих руках.

— Я слышал про мальчишку, — сказал он. Голос был ровный, но я слышала, как он сглатывает. — Ты его вылечила.

Я промолчала. Он шагнул ближе. На запястье блестел обручальный браслет. Тот самый, который он должен был снять после развода и который носил до сих пор, будто забыл, что развод случился по его вине.

— Это от моего дяди, — сказал он, кивнув на письмо. — Я не знал, что он пошлет бумагу в твою мастерскую. Я пришел сказать: не отвечай.

Я подняла глаза. Он стоял в полушаге от стола, и от него пахло холодом и дымом — родовым жаром, который он больше не имел права разжигать без согласия совета. Он пах чужим домом.

— Рейнар, — сказала я, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я ожидала. — Твой дядя подделывает подписи совета. Твой родовой знак стоит под бумагой, где мою мастерскую отдают под «временное управление». Ты это знаешь?

Он не ответил. Только сжал челюсть, и я увидела, как дернулась жилка у виска. Впервые за долгое время он выглядел не как глава огненного рода, а как мужчина, которому только что показали его собственный стыд.

— Если ты не ответишь, — продолжала я, — совет не узнает, что Кастор пишет от имени Рейнара Эша бумаги, на которые не имеет права. Если ты не ответишь, Иссара получит печь. Если ты не ответишь, мальчишка останется без ожогового лечения, а я — без права доказать, что он пострадал по вине твоего дома.

Я положила письмо на край стола, рядом со своей трубкой, и подвинула к нему.

— Я отвечу. Я отвечу так, что совет узнает и про подделку, и про «временное управление», и про то, почему мальчишка таскал чужие конверты в мой дом. Ты можешь не присутствовать при этом.

Он смотрел на письмо. Потом на мою руку — на красную полоску клейма, которая еще болела. Потом на дверь, за которой слышались шаги Марты, несшей настойку для ожогов.

— Я подпишу, — сказал он наконец, и это прозвучало так тихо, что я едва расслышала. — Только не за здоровье Сольвейг.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как я сжала губы. За стеклом падал снег, мокрый и тяжелый, и я подумала, что к вечеру он растает на камнях мостовой, и тогда город снова будет пахнуть сиренью и гарью. И письмо ляжет в ящик стола. И я его подошью к делу, которое начну сама.

— Тогда подписывай, — сказала я. — Чернила на столе, печать — твоя.

Я резала бинт, когда услышала, как он чертит пером. Звук был короткий, сухой, родовой — я знала этот нажим: рука привыкла к печати, а не к письму. Марта стояла у плиты, спиной к нам, и молча грела настойку. Мальчишка-посыльный спал на лавке, его обожженная рука лежала на чистой тряпице, и от нее пахло лавандой и жженой кожей. Я не оборачивалась. Пусть он пишет. Пусть его рука дрожит — мне нужна была не его храбрость, мне нужна была его подпись под фактом, который совет сможет прочесть без оговорок.

Когда перо стукнуло о подставку, я отложила ножницы и посмотрела на стол. Лист лежал подсохший, с ровной строкой внизу и оттиском кольца с родовым знаком. Рейнар писал медленно, выводя буквы, как будто каждая была клятвой, которую он давал впервые в жизни. Я прочла, не касаясь бумаги. «Я, Рейнар Эш, глава огненного рода, подтверждаю, что бумага о временном управлении мастерской стеклодува Элины Вейр подписана моим дядей Кастором Эш без моего ведома и без согласования с советом. Печать на документе подделана». И ниже, отдельно: «Заявляю о случившемся в совет гильдий лично».

Он не написал «за здоровье Сольвейг». Не написал, что снимает с себя вину. Написал только то, что от него требовалось сегодня, и ничего больше.

— Этого хватит, — сказала я и забрала лист, не поблагодарив. — Завтра я отнесу его в канцелярию совета вместе со своим прошением о клейме. Копию оставлю у Марты, копию — у Лины Корд. Если к вечеру в мастерскую придут от Кастора, я буду знать, что совет уже получил бумагу.

Он смотрел, как я убираю письмо в ящик стола. На его запястье блестел браслет, и я подумала, что нужно будет напомнить ему о нем при свидетелях, а не наедине у лестницы. Наедине он мог сказать, что забыл. При свидетелях — не посмел бы.

— Я пойду, — сказал он и не двинулся с места. Стоял, и я видела, как у него сжимаются пальцы у бедра. Он хотел что-то добавить, и я ждала — не потому что хотела его слов, а потому что хотела услышать, что именно он выберет сказать сейчас, когда подпись уже высохла.

— Я не за Сольвейг, — произнес он наконец. — Я за тебя. И это не просьба.

Я подняла на него глаза. Он стоял в полушаге, и я впервые за долгое время увидела на его лице не расчет, не привычку командовать, а усталость. Он выглядел как человек, который держит дверь, а с той стороны напирают те, кого он сам впустил.

— Тогда иди к совету сам, — сказала я. — Не через меня. Через собственную дверь. Через собственное имя.

Он кивнул, коротко, по-мужски, и вышел, не оглядываясь. Марта обернулась от плиты, посмотрела на закрывшуюся дверь, потом на меня.

— Он подписал? — спросила она.

— Подписал, — ответила я. — Завтра отнесу в канцелярию.

Она кивнула и пошла в лавку. Я осталась у печи, и мне нужно было думать не о браслете, который блестел на его запястье, а о работе. Дрова лежали сырые, но я умела разжигать и такие. Мне нужно было тепло, чтобы стекло пошло ровно, и мне нужно было утро, чтобы поверить, что подпись на бумаге означает больше, чем чернила.

Я подбросила полено, проверила жар и пошла в лавку. Тина, ученица Корвены, принесла записку от Марты: Соль была у Кастора с двумя писарями, искала книгу подписей, ушла ни с чем. К записке была пришита приписка Марты: «Саквояж в синем сундуке, не трогай до совета». Я спрятала бумагу в карман передника, к камню с маминой буквой М, и вернулась к печи.

Печь разгорелась только к третьей закладке, и я ругала себя за сырые дрова: пока они схватывались, стекло на столе покрылось тонкой испариной, и это означало, что к полудню я не успею выдуть даже один кубок. Я замесила новую порцию из буры, толченого мела и оловянной пудры, зачерпнула трубкой и начала выдувать. Стекло под ладонью было тугим и горячим, жар стоял ровный, и я впервые за утро поверила, что этот кубок у меня получится. Через час на лавке стоял сосуд — мутный, с пузырьками, но мой. Я поставила его остывать и посмотрела на мальчишку. Он спал, дыша часто и неглубоко, и я поняла, что к утру у меня будет только один кубок, а не три.

Из-за двери послышались шаги Тобиаса — тяжелые, сбивчивые, мальчишечьи. Он вошел без стука, прижимая к груди обожженную руку, и я увидела, что бинт сполз, а под ним кожа порозовела и натянулась. Я молча кивнула на лавку, размочила бинт, наложила свежую повязку и спросила, не глядя на него:

— Как тебя угораздило?

— На кухне старейшины Кастора, — выдавил он. — Спутал заслонку. Печь выдохнула, я полез закрыть, а жар хлестнул. Хозяин велел молчать, но я не мог молчать, потому что у них там, у старейшины, на столе лежала бумага с печатью, и я видел, как он прикладывал чужую руку к воску.

Я замерла. Руки у меня уже были заняты бинтом, но я не слышала, что делаю.

— Какую бумагу? — спросила я.

— Лист про помолвку, — прошептал он. — Там стояла подпись, но не его. Я подумал, что ошибся, и подошел ближе. Тогда он велел мне выйти. Я и вышел, а потом печь выдохнула.

Я перевязала ему руку, помогла лечь и сама села на табурет у печи. В голове у меня сложилось быстро и холодно: у старейшины Кастора я видела печать рода раньше, он ею пользовался не часто и всегда на моих глазах. Подмененная подпись под новой помолвкой, родовой жар, который обжег мальчишку не за то, что он трогал заслонку, а за то, что он видел чужую руку на печати. Это была не случайность, это была улика, и она лежала у меня в мастерской, на лавке, с обожженной рукой.

— Марта, — крикнула я. — Мне нужен чистый лист и твоя печать. Я напишу объяснение сегодня, а завтра отнесу его в совет вместе с прошением. Если Соль будет там, я хочу, чтобы она увидела, что я пришла не просить, а требовать.

Тина вышла из-за прилавка и передала мне чернильницу. Я взяла перо, обмакнула и написала, не поднимая глаз:

«Прошение в совет гильдии. Смиренно прошу вписать меня в реестр как свободную вдову, мастера-стеклодува. Объяснение по заказу совета: заказ выполнен на печи подмастерья Лины Корд, так как родовая печь Эш мне недоступна без согласия главы, согласия я не получала. Прошение подано в срок, дважды отложено голосование. Прошу рассмотреть завтра при инспекторе Соль».

Я подписала, дала Марте приложить ее печать, и мы пошли в лавку. Я выложила лист на прилавок, чтобы он подсох, и только тогда посмотрела на мальчишку через дверной проем. Он уже засыпал, и обожженная рука лежала у него на груди, как маленькое доказательство.

— Марта, — сказала я. — Завтра мы идем в канцелярию вдвоем. Я подаю прошение, ты подтверждаешь печать. Если совет опять захочет отложить голосование, я попрошу слова и зачитаю объяснение вслух. Мне нужно, чтобы в зале была Марта Сай, а в протоколе — Элина Вейр.

Марта посмотрела на меня и кивнула. Рука у нее чуть дрожала, но кивок был твердый.

— С тобой, — сказала она.

Я вернулась к печи, подобрала вторую трубку, зачерпнула стекло и начала выдувать кубок. Стекло под ладонью было тугим и горячим, жар стоял ровный, и я впервые за утро поверила, что этот кубок у меня получится. Тобиас застонал во сне, и я подумала, что мне придется отпроситься у совета на час раньше, чтобы не оставлять мальчишку одного. Но это была не цена, это была работа, и я знала, что справлюсь.

Шаги на лестнице заставили меня обернуться. Тяжелые, размеренные, мужские, с привычкой ставить ногу с носка. Я не двинулась с места. Шаги замерли у двери, и я почувствовала, как кто-то переступил порог. Запах кожи и холодной золы я узнала раньше, чем голос.

— Элина, — сказал Рейнар.

Я продолжала выдувать. Мне нужно было закончить стенку, пока стекло не остыло.

— Ты обещал не входить без приглашения, — сказала я, не поднимая глаз.

— Я не вошел, — ответил он из дверного проема. — Я стою на пороге.

Я положила кубок на лавку, вытерла руки о фартук и повернулась к нему. Он стоял на пороге, в дорожном плаще, и смотрел на печь, на лавку, на спящего Тобиаса, и я видела, как он считает в уме: чужое помещение, чужая печь, чужой мальчишка с обожженной рукой. Браслет на его запястье блестел при свете огня.

— Зачем ты пришел? — спросила я.

— Привез письмо от Иссары, — сказал он и протянул мне свернутый лист.

Я не взяла его. Он постоял, потом положил письмо на край стола, и я заметила, что печать на нем была не родовая, а личная — маленький дракон с опущенными крыльями. Я знала эту печать: так Иссара Вельт подписывала только то, что не хотела показывать своему отцу.

— Она просит разрешения прийти в мастерскую, — сказал Рейнар. — Как ученица.

Я посмотрела на него. Глаза у него были темные, и я видела в них то, что он не договорил: он привез это письмо не потому, что Иссара попросила, а потому, что хотел проверить, соглашусь ли я.

— Я подумаю, — сказала я.

Он кивнул и не двинулся с места.

— Мальчишку надо к лекарю, — сказал он тихо.

— Марта перевязала. Утром отвезу к Лине Корд.

— Я могу отвезти.

— Нет, — сказала я. — Ты не входишь в мастерскую без приглашения, и ты не увозишь отсюда людей без моего слова.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как у него дернулась щека. Потом он отступил на шаг и сказал:

— Завтра я буду в канцелярии совета. Не как глава рода, а как свидетель. Если тебя снова попытаются отложить, я попрошу слова.

— Не надо, — сказала я. — Я сама попрошу слова.

Он кивнул, отступил еще на шаг и сказал:

— Тогда я буду молчать. Но если тебя не впишут в реестр после сегодняшнего объяснения, я подам встречное прошение — как частное лицо, без печати.

К вечеру в лавке стало холоднее. Жар уходил в трубу, печь дышала реже, и я подбросила два мелких полена из запаса Марты, чтобы поднять температуру хотя бы на час. Тобиас дремал на лавке у стены, подложив под голову чистую тряпицу. Рука под повязкой лежала ровно, и я проверила, нет ли жара, коснувшись тыльной стороны ладони. Кожа была прохладная. Хорошо.

Снизу стукнула дверь черного хода. Я узнала шаг — тяжелый, мужской, с короткой остановкой на третьей ступени, где я вбила медные гвозди. Рейнар не имел права входить. Мы это вчера проговорили у порога, и я поставила засов на два оборота. Но шаг не ушел. Остановился за дверью и стоял, и я слышала, как он переносит вес с ноги на ногу, будто решал, постучать или уйти.

Я натянула чистый фартук поверх передника, вытерла руки о тряпицу и подошла к двери.

— Не стой там, — сказала я в щель. — Если пришел по делу, говори через порог. Если без дела, уходи.

Тишина. Потом его голос, глухой, без обычной команды:

— Я принес твой замок. Который лежал в нише у водостока.

Я прижала ладонь к двери. Замок из ниши. Мамин медный, с зазубриной на ободе, который Кастор должен был узнать по отметке. Я искала его со вчерашнего утра и не нашла. Я думала — Рейнар его забрал, когда менял замок на черном ходе. Я думала — он его спрятал, чтобы я не вошла в мастерскую Вейров без его разрешения. Оказалось, он его нашел.

— Где он лежал? — спросила я.

— У водостока, под вторым камнем от угла. Я не трогал его до вчерашнего вечера. Когда менял замок, снял и положил обратно. Подумал, ты захочешь его забрать сама.

Я прикусила губу. Если он не врал, замок пролежал у водостока месяца два, с тех пор как Кастор подбросил туда бумагу и форму. Тогда я не подумала искать там. Тогда я еще не знала, что мамин ключ от черного хода мастерской Вейров — запасной, тот, что она носила на поясе, — спрятан в тайнике в камине приемного зала.

— Положи на ступень, — сказала я. — У калитки. И уйди.

— Элина.

— Положи и уйди. Я сама возьму, когда стемнеет.

Шаги вниз по лестнице, медленные. Потом тишина. Я стояла у двери и ждала, пока скрипнет калитка. Скрипнула. Потом опять тишина. Я выждала две минуты, потом откинула засов на один оборот, высунула руку и нащупала на ступени холодный металл. Замок был тяжелый, в связке с маленьким ключом. Я зажала его в кулаке, задвинула засов обратно и поднялась наверх.

Тобиас проснулся и смотрел на меня круглыми глазами.

— Тетя Элина, что это?

— Замок, — сказала я. — Мамин. Ложись, завтра тебе к лекарю.

— Я слышал голос на лестнице.

— Это был человек, который принес замок. Он ушел.

— Он плохой?

Я посмотрела на него. Пятнадцать лет, худые плечи, ожог под повязкой. Ему не нужно знать, что человек на лестнице — мой бывший муж, у которого я забрала брачный кубок и который только что принес мне ключ от мастерской, потому что я попросила его найти. Ему нужно знать, что замок у меня, и что завтра мы идем к лекарю, и что ему дадут чистую рубашку.

— Он не плохой и не хороший, — сказала я. — Он просто принес то, что я просила. Спи.

Он лег обратно, подложив тряпицу, и через минуту засопел. Я подошла к печи, подбросила еще одно полено, потом достала из-под замкового камня письмо Иссары и положила рядом с замком. Два листочка, тонкий почерк, просьба об ученичестве. Я подумала, что она пришла ко мне в чужом платье, без кольца, с белыми руками без мозолей. Она сказала: я хочу выдувать сама. Я не знала, вправду ли она хочет, или это новый ход Кастора. Я знала только, что ученица в мастерской — это руки, которые надо учить три года, прежде чем они станут ровными. И это лишний рот, лишняя тряпица, лишняя трубка, которой у меня нет. У меня было десять крон на еду, замок в кулаке и три пузыря в саквояже.

Я села на табурет у печи и принялась чистить резец. Мелкая работа, знакомая. Железо под пальцами холодило, и я привычно вела лезвие по камню, снимая заусенцы. Мысли шли ровно. Замок я завтра отнесу Соль как вещественное доказательство того, что Кастор знал про мамин ключ и не заявил о находке. Письмо Иссары я завтра прочту еще раз, и если в нем нет второго дна, приму ее временно. Если есть — верну с отказом. Тобиаса — к лекарю. Угля у Корвены — на два кубка. Больше пока ничего.

Снизу опять стукнула калитка. Я подняла голову. Не шаги — голос. Тихий, женский, осторожный:

— Элина Вейр, вы дома?

Я узнала голос. Марта. Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Марта стояла у калитки в темном платке, с корзиной, прикрытой мокрой рогожей. Она посмотрела вверх, и я увидела, как у нее дрогнули губы. Она боялась, что я не открою. Я ей не открыла. Я кивнула и показала на черный ход.

Через минуту она поднялась наверх. Корзина была тяжелая, пахла хлебом и сушеной мятой. Марта поставила ее на стол, стянула рогожу. Внутри — буханка ржаного хлеба, два яблока, завернутые в чистую тряпицу, и маленький глиняный горшочек с медом, запечатанный воском.

— От Корвены, — сказала Марта. — Она сказала, у тебя руки синие и ты забудешь поесть.

Я посмотрела на хлеб. У меня было десять крон, но я не купила хлеба. Я купила уголь, чтобы печь дышала, и трубку, чтобы выдувать. Еда осталась на потом. Потом не наступило.

— Спасибо, — сказала я. — Передай ей, что я в долгу.

Марта кивнула. Она стояла у стола, теребя край платка, и я видела, что она пришла не только с хлебом. Я ждала. Молчание длилось долго, и я не стала его заполнять.

— Элина, — сказала она наконец. — Кастор знает, что я помогала тебе с формой.

Я перестала чистить резец.

— Как узнал?

— Тимо проболтался. Мальчишка с верфи. Он получил талер от Рейнара и расписку написал, но потом пошел к Кастору за вторым талером и сболтнул, что Марта стояла у камина, когда ты вытаскивала форму из тайника.

Я положила резец на тряпицу. Тихо стало в комнате, только печь дышала и Тобиас сопел на лавке.

— Что Кастор сделал?

— Пока ничего. Он ждет совета. Он думает, что на совете объявит меня соучастницей кражи формы из мастерской Вейров. Он думает, что меня прогонят без выходного и без жалованья за последний месяц. А меня не за что прогонять, Элина. Форма твоя по реестру. Я была при осмотре, и Соль это записала. Но Кастор не слушает записи. Кастор слушает свою память.

Она говорила ровно, сухим голосом, каким говорят люди, которые уже решили, что с ними будет. Я знала этот голос. Так мать говорила про долги рода: спокойно, без жалобы, как будто долг — это погода, которую не выбирают.

— Ты могла не помогать, — сказала я.

— Могла, — сказала Марта. — Но тогда форма осталась бы у Кастора. И ты бы не вошла в мастерскую. И он бы получил твою мастерскую по решению совета, а не по закону.

Она замолчала. Я тоже молчала. Потом я встала, подошла к столу, отломила кусок хлеба и протянула ей. Она взяла, но есть не стала, подержала в руке.

— Я не пришла жаловаться, — сказала она. — Я пришла сказать, что на совете Кастор назовет мое имя. И я хочу, чтобы ты знала это до совета, а не на совете.

— Я знаю, — сказала я. — Спасибо.

Она посмотрела на меня. В глазах у нее стояла та же ровная злость, которую я видела у матери, когда та считала долги рода и каждый раз начинала сначала.

— Элина, — сказала она. — Не отдавай ему мастерскую. Ни за что. У него и так слишком много чужого.

Она положила хлеб обратно в корзину, завязала платок и ушла. Я слышала, как стукнула калитка, как затихли шаги на улице. Потом стало тихо. Я подошла к печи, подбросила последнее полено и села на табурет. Замок лежал на столе рядом с письмом Иссары. Тяжелый, медный, с маминой зазубриной на ободе. Я взяла его, повертела в пальцах и положила в карман передника, к камню с буквой М.

Утром я отнесу замок Соль. Утром я отвезу Тобиаса к лекарю. Утром я выдую два кубка на печи Корвены, потому что обещала. Утром я напишу ответ Иссаре. Утром я скажу Марте, что на совете она будет говорить правду, и пусть Кастор называет ее имя сколько хочет. Утром я войду в зал совета с саквояжем и тремя пузырями, и я буду говорить только по существу.

Я задула лампу и осталась в темноте у остывающей печи. За стеной Тобиас дышал ровно. Где-то далеко, за мостом, в доме без браслета и без печати, человек, которого я вычеркнула из реестра своей жизни, лежал без сна и думал, что завтра ему нечего мне предложить, кроме правды. Это было впервые, когда его правда была мне нужна. Не как главе рода. Не как мужу. Как свидетелю.

Я закрыла глаза. Руки не дрожали. Завтра будет совет.

Я молчала. Он постоял еще мгновение, потом развернулся и ушел. Шаги его затихли на лестнице, и я услышала, как хлопнула входная дверь лавки.

Я подошла к столу, взяла письмо Иссары и сломала печать. Внутри было два листка: первый с просьбой об ученичестве, второй — короткий, без подписи, всего одна строка: «Я не знала о подделке. Я хочу выдувать сама».

Я сложила письмо и положила под замковый камень у печи. Потом вернулась к лавке, взяла второй кубок и начала выдувать. Стекло шло ровно, жар стоял хороший, и я подумала, что у меня есть два кубка, письмо от бывшей соперницы и мальчишка, которого завтра надо везть к лекарю. Это была не победа, но это была работа, и я знала, что справлюсь.

Глава 2. Ключ от кухни

Меня не пускали в мою же кухню. Я стояла перед дверью черного хода с саквояжем в руках и чувствовала, как холод поднимается от каменного пола к лодыжкам. Замок был новый, блестящий, с отпечатком родовой печати Эш на навершии. Вчера его не было. Я хорошо помнила вчерашний ключ — медный, тугой, с заусенцем на бородке, который я точила сама, когда потемнел.

— Ключ у мужа, — повторил стражник, и в его голосе проскользнула та особая почтительность, с которой слуги объясняют хозяйке, что она больше не хозяйка. — Господин Рейнар распорядился.

Я положила ладонь на дверь. Створка была теплой — внутри уже топили. Значит, кухню передали. Я убрала руку, чтобы стражник не увидел, как дрогнули пальцы.

Саквояж оттягивал плечо. В нем лежали мои рабочие трубки, флакон с оловом, запасная лента и маленькая форма для пробного кубка — все, что я вынесла из мастерской рода в первый день после суда. Это было мое по праву: инструмент мастера не принадлежит мужу, даже если муж — глава огненного дома. Но форму я унесла тайно, потому что форма была отлита под родовую печь и без нее первая партия кубков для совета не вышла бы ровной.

Мне нужна была эта форма сегодня до заката.

Я обошла дом с тыла, где кухонный двор выходил к конюшне и к узкому проходу между двумя стенами. Там, в нише под водостоком, лежал запасной ключ. Его прятала Марта Сай, когда ходила на рынок до рассвета и не хотела стучать в дом. Марта служила еще моей матери. Марта первая сказала мне, что Рейнар подписал новую помолвку.

Ниша была пуста. Ключа не было.

Значит, его убрали намеренно.