Циклоны

Он всё же поколебался и наклонился ниже, стараясь не всматриваться дольше, чем требовалось. Лицо лежало вполоборота, щекой к смятой плёнке, и от него не шло никакого запаха — ни того тяжёлого духа, каким должна быть пропитана голова, отделённая от тела не меньше нескольких дней назад, ни даже сырости самого мешка.

— В таком тепле должно вонять на весь полигон, — сказал дядя Толя тихо, скорее себе, чем Серёге. — А тут ни духа. И кожа как у молодого совсем, ни пятнышка, ни синевы под глазами.

Серёга сглотнул.

— Сколько ему? На вид?

— Тридцать. Может, чуть больше. — Дядя Толя покачал головой. — А может, и обманывает морда. Кто ж поймёт теперь.

Он отступил на шаг, окинул взглядом все три мешка — тугие, ровные, аккуратно подогнанные друг к другу, как будто их укладывали по науке, а не в спешке.

— Хватит, — сказал он резче, чем собирался. — Кольцо снимем, и звонить будем. Начнут искать, откуда мешки, а мы тут первые.

Он наклонился, помедлил секунду — рука зависла над бледной кистью, лежащей рядом с лицом, — и стянул кольцо. Внутри, на ободке, была выгравирована надпись, мелкая, почти нечитаемая без очков: три буквы "И и С" в сердце и дата, которую дядя Толя разобрать не смог.

Серёга тем временем достал из кармана старый кнопочный телефон, с которого они звонили только в самых крайних случаях — минут на счету было немного, и тратить их на пустяки было не принято.

— Толян, а если начнут спрашивать, откуда мы его знаем, откуда кольцо?

— Скажем как есть. Нашли в мешках. Больше знать не обязаны. А кольцо.. а не было никого кольца.

Он поднялся, отряхнул колени, ещё раз посмотрел на молодое, застывшее лицо среди мокрой плёнки и рассыпанной вокруг листвы — и в этом взгляде было что-то, похожее на неловкую жалость, какую испытывают люди, не приученные жалеть.

— Кто-то сильно постарался, чтобы концов не найти, — сказал дядя Толя. — Только не рассчитал, куда всё это в итоге приедет.

Ни он, ни Серёга так и не узнали, чьё лицо смотрело на них из прорванного мешка.

-

Светлана сидела на террасе маленького домика в получасе от Пунта-Каны, и вечер здесь наступал совсем не так, как в Москве, — без сумерек, без промозглой тоски, разом, будто кто-то щёлкал выключателем: секунду назад солнце висело над океаном, а теперь его уже не было, и небо горело коротким, почти неприлично ярким закатом.

Витя спал в соседней комнате — здесь была уже глубокая ночь, а он днём носился по пляжу так, что засыпал сразу, едва коснувшись подушки.

Светлана держала в руках телефон — старый, простой, купленный здесь же, в местном магазинчике, за наличные, без её имени в договоре. Она открыла последнее сообщение и читала его, наверное, в сотый раз за эти недели, хотя знала уже каждое слово наизусть.

Последний разговор с Игорем был коротким. Он позвонил ночью, голос был какой-то не свой — не тот ровный, уверенный тон, каким он всегда говорил, даже когда дела шли плохо.

«Света, слушай меня внимательно и не спрашивай ничего», — сказал он тогда. — Собирай Витю, только самое необходимое. Деньги я уже перевёл, ты найдёшь на карте, которую тебе привезут. Билеты тоже готовы. Уезжайте сегодня же, до утра. Не из Москвы».

«Игорь, что случилось? Ты меня пугаешь».

«Я не могу объяснить сейчас. Просто доверься мне в последний раз. Пожалуйста».

«В последний раз?» — она тогда переспросила это слово, зацепившись за него, и он не ответил сразу.

«Света. — Он помолчал. — Если что-то случится — со мной, я имею в виду, — не возвращайся. Ни через месяц, ни через год. Ребята, с которыми я служил, тебя найдут, помогут выехать из Москвы и за границу. Там же помогут устроиться. Я обо всём договорился. Просто живите. Пожалуйста, живите».

Она тогда плакала в трубку, спрашивала снова и снова, что происходит, кому он что-то должен, от чего бежит, но он только повторял одно и то же — уезжай, не спрашивай, живи. И в самом конце, перед тем как связь прервалась, он сказал то, что она так и не смогла для себя объяснить:

«Я, кажется, наконец понял, зачем мне все эти годы досталась чужая молодость», — сказал он и тут же, будто смущаясь собственной серьёзности, добавил с коротким смешком: — Не для того же, чтобы беречь её для себя. Если бы я тогда десять лет назад выглядел бы на свои — ты бы на "старика" даже бы не посмотрела. А так вроде твой ровесник. То-то же. Спасибо ей — хоть на что-то сгодилась».

Она тогда даже сквозь слёзы фыркнула — совсем не вовремя, но искренне, — и это было последнее, что рассмешило её перед тем, как всё изменилось.

Больше она его не слышала. Ни звонков, ни сообщений. Только через неделю, уже здесь, на новом номере, который знали три человека на свете, пришло единственное сообщение — без подписи, но она узнала бы этот стиль где угодно:

«Со мной всё будет хорошо. Береги Витю. Я вас люблю».

Светлана убрала телефон, посмотрела на океан, который в темноте было уже не разглядеть, только слышать — тяжёлый, ровный шум прибоя, безразличный ко всему, что происходило по ту сторону воды, в городе, откуда она уехала, унося с собой сына и чужую, недоговорённую тайну.

Она не знала про мешок с листвой, про полигон за городом, про бледное молодое лицо, которое двое бездомных разглядывали под октябрьским солнцем. Не знала — и, наверное, ещё долго не узнает.

А над Москвой в тот же час собирались черные осенние тучи, обещая к ночи дождь.