Ревнители: Элиминация

— Не знаю, доктор. Может, вы и правы.

Доктор закрыл папку с документами.

— Хорошо, Кристина. Я ненадолго отойду — меня ждут в операционной. Вернусь через несколько минут, и мы с вами спокойно поговорим о вашей просьбе.

Кристина чуть прищурилась.

— Доктор, если вы будете каждый раз случайно называть меня Проксимой, я начну думать, что вам нравится рисковать жизнью.

— Постараюсь исправиться.

— Очень на это надеюсь.

Доктор вышел из палаты.

Кристина снова осталась с Димой наедине. Она долго смотрела на его лицо. Иногда ей казалось, что он вот-вот моргнет. Что пальцы едва заметно шевельнутся. Что уголок губ дрогнет, и он сейчас скажет что-нибудь в своем стиле — мягкое, нелепое, слишком доброе для человека, которого недавно проткнули мечом насквозь.

Но ничего не происходило.

Она прекрасно понимала: ей это только кажется.

— Ох, Дима… — прошептала Кристина. — Мне столько надо тебе рассказать. Про Ксюшу, про Стасика, про то, что Вика опять умничает, Настя пытается держаться, а я… я, кажется, снова влезаю в дерьмо по самые волосы. Ты бы сейчас сказал, что я должна быть осторожнее.

Она сжала его руку.

— Но ты все равно просыпайся. Мне без твоих лекций как-то слишком тихо.

В этот момент дверь палаты медленно приоткрылась.

В щели показалось незнакомое лицо. Мужчина заглянул внутрь почти бесшумно, осторожно, будто проверял, на месте ли кто-то конкретный.

Кристина мгновенно напряглась.

— Извините, а вы к кому?

Мужчина заметил ее.

И резко закрыл дверь.

Кристина застыла на секунду.

— Не поняла. А это сейчас кто был?

Она быстро поднялась, открыла дверь и выглянула в коридор. Справа — медсестра с планшетом. Слева — санитар с тележкой. У лифта стояла пожилая женщина с пакетом. Незнакомца не было.

Кристина быстрым шагом дошла до конца коридора, заглянула на лестницу, посмотрела вниз, потом вверх. Белые халаты, шаги, тихие разговоры персонала — ничего подозрительного.

Мужчина будто растворился.

— Странно, — тихо сказала она. — Очень странно.

Возвращаясь обратно, Кристина шла медленно. Мысли одна за другой цеплялись за незнакомца: кто он, зачем заглядывал в палату, почему сбежал, как только увидел ее? Случайный посетитель? Ошибся дверью? Или проверял, здесь ли Клэвэр?

Последняя мысль не понравилась ей сильнее всего.

Она так задумалась, что едва не врезалась в врача, который как раз возвращался по коридору.

— Ой, извините, доктор.

— Ничего страшного, — сказал он. — Над чем задумались?

Кристина еще раз посмотрела в сторону лестницы.

— Неважно. Вижу, вы уже освободились.

— Да. Пора обсудить вашу просьбу.

Кристина кивнула, но взгляд ее все еще оставался тревожным.

Дом Кристины

В то же самое время

Виктория, используя аппаратуру Кристины, позвонила детективу Орлову.

После нападения Синистры Орлов все еще находился в больнице. Состояние у него было тяжелое, но, судя по голосу, характер не пострадал.

— Орлов на связи, — хрипло произнес он.

— Здравствуйте, детектив, — сказала Вика.

На том конце повисла короткая пауза.

— Проксима, я с утра ждал вашего звонка после того, что увидел по телевизору.

— Это не Проксима, детектив. С вами говорит Вайлет.

— Вайлет? — Орлов тихо выдохнул. — Ну, сути это почти не меняет. Догадываюсь, о чем вы хотите спросить.

— Скажите сразу. Это она?

Ответ последовал без паузы:

— Да. Это она.

Вика крепче сжала телефон.

Рядом стояла Настя и внимательно следила за ее лицом.

— Что вам о ней известно?

— Почти ничего, — ответил Орлов. — Вы ведь знаете, мы с моим напарником допрашивали Ирину Панкратову. Вернее, пытались. Дверь вышибли, вошла эта женщина, открыла огонь. Моего напарника убила на месте, в меня всадила несколько пуль и забрала Ирину. До сегодняшнего дня я ее больше не видел. А потом включил новости и понял, что эта бестия решила выйти на бис.

— Мне жаль вашего напарника.

Орлов молчал несколько секунд.

— Мне тоже.

Голос стал глухим. Не слабым — сдержанным. Так говорят люди, которые еще не успели нормально пережить потерю и поэтому просто складывают боль куда-то внутрь, чтобы не развалиться прямо сейчас.

— Что вы думаете насчет всего этого? — спросила Вика.

— Ничего хорошего. Я не знаю, кто она, зачем похитила Панкратову, зачем освободила Руденко и Курскую. Но в одном я уверен: все это связано с одним и тем же человеком.

— С Салдэрсом?

— Именно. Найдете Салдэрса — получите ответы. Или хотя бы новые вопросы, что в нашем деле почти одно и то же.

Вика невесело усмехнулась.

— На любой ответ у нас и так приходится еще пара вопросов.

— Значит, вы на правильном пути.

— Спасибо, детектив. Мы свяжемся с вами, как только что-нибудь узнаем.

— Вайлет.

— Да?

— Будьте осторожны.

— Бросим на это все усилия.

Спустя час

Ксения сидела в реанимации рядом с кроваткой своего младшего сына.

Женя был совсем маленьким. Полтора года — возраст, когда ребенок должен тянуться к игрушкам, смеяться, хватать взрослых за пальцы и требовать внимания просто потому, что может. Вместо этого он лежал под проводами, среди кардиомониторов, капельниц и трубок, которые выглядели слишком большими рядом с его крошечным телом.

Аппараты тихо пищали. Капельница медленно отсчитывала прозрачные капли. В палате пахло лекарствами, пластиком и усталостью.

Ксюша уснула сидя.

Не потому, что хотела спать, а потому, что организм просто выключил ее на несколько минут, не выдержав тревоги. Голова склонилась набок, пальцы все еще держали край простыни.

Дверь осторожно открылась.

В палату вошла Кристина.

Она замерла на пороге, увидев ребенка. В груди неприятно сжалось. После Димы, после комы, после больничных коридоров и чужих диагнозов ей казалось, что у нее уже не осталось места для нового страха. Оказалось — осталось.

Кристина подошла к Ксюше и осторожно коснулась ее плеча.

Та вздрогнула так резко, будто ее выдернули из кошмара.

— Ох! — Ксюша схватилась за грудь. — Кристина… напугала.

— Прости, я не хотела.

Кристина перевела взгляд на Женю.

— Как он?

Ксюша посмотрела на сына, и лицо у нее стало таким, будто за последний день она постарела сразу на несколько лет.

— Все плохо. Состояние ухудшается. Врач орет на персонал уже второй час.

— А персонал-то тут при чем?

Ксюша сжала пальцы на простыне.

— Лекарства, Кристина. Ему не давали их вовремя. Понимаешь? Не вовремя. А когда состояние ухудшилось и его перевели в реанимацию, они вдруг заметили. Вдруг. Как будто мой ребенок — это не человек, а забытая бумажка на столе.

Голос сорвался.

Глаза наполнились слезами.

Кристина ничего не сказала. Просто обняла ее.

Ксюша сначала держалась, но потом уткнулась ей в плечо и заплакала по-настоящему — тихо, надломленно, без попытки выглядеть сильной.

— Господи, что будет дальше, Кристина? — прошептала она. — А если он не справится?

— Даже думать об этом не смей. Слышишь?

— Когда ты в такой ситуации, эти мысли сами лезут в голову.

— Значит, борись с ними, сестра. Цепляйся за любую надежду. Думай, что все будет хорошо.

Ксюша чуть отстранилась и вытерла слезы.

— Ты правда в это веришь?

Кристина посмотрела на Женю.

Перед глазами на секунду всплыл Дима в другой больнице. Тот же белый свет, те же аппараты, то же бессильное ожидание.

— Очень стараюсь.

Ксюша опустила взгляд.

— Прости меня, Кристина.

— За что?

— За то, что не была на похоронах твоей матери. За то, что не навещала тебя, когда ты была в коме. За то, что не писала, не звонила… За все.

Кристина застыла.

Она не ожидала этого разговора здесь. Не сейчас. Не рядом с ребенком, который боролся за жизнь.

— Ксюша…

— Я знаю, что это не вовремя, — быстро сказала та. — Просто, когда сидишь тут и смотришь на своего ребенка, начинаешь вспоминать все, что должен был сделать раньше. Все, где поступила как последняя тварь.

— Не называй себя так.

— А как?

Кристина села рядом.

— Человеком, который испугался. Или не знал, что сказать. Или думал, что еще успеет.

Ксюша посмотрела на нее сквозь слезы.

— А ты меня правда простишь?

Кристина тяжело выдохнула.

— Да и ты меня прости. Ты хотя бы вспомнила обо мне и пришла сама. А я… я почти напрочь забыла о твоем существовании. Это тоже не делает меня родственницей года.

— У тебя была своя жизнь.

— У меня был свой ад, — тихо сказала Кристина. — Но это не оправдание.

Ксюша снова обняла ее.

На этот раз Кристина ответила крепче.

— Я исправлюсь, — сказала она. — Обещаю.

— Я тоже.

Они сидели рядом в белой больничной палате, держась друг за друга, пока аппараты продолжали тихо следить за маленькой жизнью между ними.

Глава 5

Тюрьма

Анатолий Кравченко сидел в одиночной камере и смотрел в серую стену.

Еще недавно у него были кабинеты, охрана, дорогие костюмы, личные водители, камеры, которые снимали его с правильного ракурса, и люди, готовые улыбаться только потому, что он вошел в помещение. Теперь у него была железная койка, тонкий матрас, запах хлорки, бетонные стены и понимание, что здесь он задержится не на один год, если ничего не предпримет.

Снаружи послышались шаги. Замок сухо щелкнул, и в проеме появился охранник.

— Кравченко. К тебе посетитель.

Бывший мэр медленно поднял голову.

— Какой еще посетитель?

— Увидишь.

Спустя несколько минут его привели в комнату для свиданий.

Помещение было тесным, холодным и почти темным. Лампы под потолком светили так слабо, будто даже им было неприятно находиться здесь. Между двумя сторонами стояло толстое стекло, покрытое мелкими царапинами и мутными следами от пальцев. По другую сторону уже кто-то сидел, но из-за освещения Кравченко не сразу смог разглядеть лицо.

Он сел на стул, взял трубку и поднес ее к уху.

Человек напротив чуть наклонил голову.

— Удивлен меня тут увидеть?

Кравченко застыл.

Голос он узнал сразу.

— Салдэрс?

— А кто же еще.

Кравченко всмотрелся внимательнее. Лицо посетителя было изменено гримом: другая линия скул, седоватые виски, чужая борода, очки, чуть измененная посадка плеч. На первый взгляд — обычный адвокат или усталый родственник одного из заключенных. Но голос, взгляд и эта спокойная, почти презрительная уверенность принадлежали только одному человеку.

— Что за маскарад? — тихо спросил Кравченко. — Как тебя вообще впустили? Тебя же разыскивают.

— Не суть, для тебя сейчас важно только то, что я пришел не за тобой.

Кравченко нервно усмехнулся.

— Тогда зачем?

Салдэрс чуть улыбнулся.

— Хотел, чтобы ты знал: люди, которые похитили тебя и заставили рассказать стране правду, работали на меня.

Лицо Кравченко дернулось.

— Зачем ты это сделал?

— Изначально? Я хотел тебя убить.

Он произнес это так спокойно, будто говорил о погоде.

— Просто убить. Быстро, тихо, без истерик, камер и дешевого театра. Но Вепрь и рыжая поклонница мести решили устроить публичное представление. Прямой эфир, моральный выбор, самолет, семья… очень трогательно. Почти безвкусно.

— Ты не ответил на главное. Зачем надо было меня убивать?

Салдэрс посмотрел на него без улыбки.

— Потому что ты знал то, чего знать не должен.

— Я уже рассказал все в эфире.

— Именно. Поэтому убивать тебя теперь бессмысленно.

Кравченко горько рассмеялся.

— Лучше бы убили. Знаешь, сколько мне теперь придется отгребать здесь?

— Знаю.

Салдэрс улыбнулся так, что стало ясно: эта мысль доставляет ему удовольствие.

Кравченко сжал трубку сильнее.

— Освободи меня отсюда. Ты можешь это устроить?

— Могу, — легко согласился Салдэрс. — Вопрос в том, хочу ли. Зачем ты мне нужен, Анатолий?

Кравченко подался ближе к стеклу.

— Через пару дней суд. Они хотят сделать из меня показательный труп, только юридически живой.

— Судья мало что решит в этом деле. Насколько я слышал, наверху уже решили отправить тебя на пожизненное.

— Наверху?

— Президент лично заинтересовался твоей судьбой.

Кравченко побледнел.

— Президент?

— Да. Лев Анатольевич. Представь себе, ты все-таки привлек его внимание. Правда, не совсем так, как планировал.

Кравченко медленно отвел взгляд.

— О чем ты?

— Не играй со мной в идиота. У тебя плохо получается.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Понимаешь. Виктор Серов перед смертью успел рассказать мне достаточно. В том числе зачем семь месяцев назад тебе понадобился взрыв в Центральном банке.

Кравченко резко посмотрел на него.

— Ради денег. Вот зачем. Серов помог мне провернуть схему, а ты помог ему с Триггерами.

— Не дури мне голову. Деньги были только частью.

Кравченко молчал.

Салдэрс продолжил:

— Через полгода должны были начаться президентские выборы. Ты хотел стать не просто мэром, а подняться выше. Но у действующего президента слишком сильная репутация, слишком крепкий аппарат и слишком много людей, которые предпочитали видеть во главе страны его, а не тебя.

— И что?

— И поэтому тебе нужен был не просто капитал для партии. Тебе нужен был скандал. Удар такой силы, чтобы он обрушил доверие к президенту и расчистил тебе дорогу.

Кравченко долго смотрел на стекло между ними. Потом устало усмехнулся.

— Ладно. Так и было.

Салдэрс не изменился в лице.

— Продолжай.

— Взрыв принес мне большие деньги. Эти деньги должны были уйти на раскрутку партии, региональные штабы, людей, медиа, нужных экспертов, нужных журналистов. Но суть была не только в деньгах. Серов сказал, что сможет подготовить доказательства, которые свяжут трагедию с людьми президента. Не напрямую, конечно. Достаточно грязно, достаточно убедительно, чтобы все поверили.

— То есть перед президентской гонкой ты собирался представить ложные доказательства и подставить сильнейшего соперника.

— Да. Президента бы убрали из игры. Его репутацию уничтожили бы. Возможно, посадили бы его людей.

— А твоя партия вырвалась бы вперед на волне страха и праведного гнева.

Кравченко пожал плечами.

— Политика всегда питается страхом. Я просто хотел накормить ее первым.

Салдэрс посмотрел на него почти с отвращением.

— Запомни, Кравченко: нельзя вырваться вперед, подставив сильнейшего. Это низко.

Кравченко тихо рассмеялся.

— Сказал человек, который продает оружие, похищает людей и приходит в тюрьму под чужим лицом. Не смеши меня, Слэйд. У нас обоих руки в крови, просто ты любишь делать вид, что твоя кровь дороже.

Салдэрс не ответил.

И именно это молчание заставило Кравченко улыбнуться шире.

— Впрочем, это уже не важно. Я в тюрьме. Президент подпишет все, что надо, и отправит меня гнить до конца жизни. Очень удобно. Он лишится прямого конкурента, и на выборах снова победит.

— Нет.

— Что «нет»?

— Никаких выборов не будет.

Кравченко нахмурился.

— В каком смысле не будет?

Салдэрс слегка наклонился вперед. В тусклом свете его измененное гримом лицо казалось почти чужим, но глаза оставались прежними — холодными, расчетливыми, живыми.

— Помнишь, в эфире ты сказал, что я замышляю что-то страшное и глобальное?

Кравченко замер.

— Так вот, — тихо продолжил Салдэрс, — это скоро случится. И Россия станет совершенно новым государством.

Несколько секунд Кравченко молчал. Паника, злость, непонимание и унижение начали смешиваться в нем слишком быстро.

— Тогда как ты со мной поступишь? — спросил Кравченко.

Салдэрс слегка приподнял бровь.

— Никак.

— Никак?

— Именно. Ты останешься здесь, Анатолий. В камере, среди людей, которые теперь знают, кто ты и что сделал. Иногда судьба бывает достаточно изобретательной без моего участия.

Кравченко стиснул трубку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Освободи меня. Ты сам сказал: если тебе нужно, ты можешь это устроить.

Салдэрс несколько секунд молча смотрел на него через стекло. Почти скучающе.

— Могу, — спокойно согласился Салдэрс. — Но ты все еще не объяснил, почему мне должно быть нужно.

В глазах Кравченко мелькнула злость, тут же сменившаяся отчаянной расчетливостью. Он подался ближе к стеклу, будто боялся, что шанс ускользнет, если он не схватит его прямо сейчас.

— У меня есть информация.

— У всех есть информация.

— Не такая.

Салдэрс уже почти отвел трубку от уха, но остановился.

Кравченко заметил это. Едва заметное движение, паузу длиной меньше секунды — и вцепился в нее, как утопающий в край льдины.

— Я знаю то, что ты ищешь шесть лет.

Лицо Салдэрса изменилось едва заметно.

Но Кравченко этого хватило.

— О чем ты? — спросил Салдэрс уже тише.

Кравченко выдержал паузу. Насладился ею, насколько мог человек в тюремной робе, сидящий за стеклом.

Потом произнес:

— Я знаю, кто убил твою жену.

Глава 6

На следующий день

Штаб-квартира Салдэрса.

С верхнего мостика открывался вид на огромный ангар.

Внизу, под холодным белым светом прожекторов, двигалась маленькая армия. Сотни вооруженных бойцов проходили проверку снаряжения, техники в серой форме катили ящики с боеприпасами, инженеры подключали кабели к боевым платформам, а вдоль стен стояли десятки высокотехнологичных вертолетов. Черные корпуса, сложенные лопасти, закрытые кабины, скрытые отсеки вооружения — все выглядело так, будто не просто готовилось к вылету, а ждало приказа начать новую эпоху.

Рядом с перилами стояли Анжела Верлова и Сергей Руденко.

Анжела смотрела вниз почти с удовольствием. В синем костюме Синистры, с убранными волосами и холодным лицом, она выглядела частью этой машины: опасной, точной, красивой.

Руденко стоял чуть позади. После ранений он уже двигался увереннее, но тело все еще напоминало ему о встрече с Вайлет. Плечо временами тянуло, ребра ныли, а шрамы под одеждой чесались так, будто сама кожа злилась на то, что ее слишком рано заставили вернуться в строй.

— Скоро все изменится, — высокомерно произнесла Анжела.

Руденко окинул взглядом ангар.

— Да уж. Осталось каких-то пару-тройку дней.

Повисла пауза.

Снизу донесся рев двигателя: один из вертолетов запускали для теста. Воздух дрогнул, по металлическому мостику прошла легкая вибрация.

Анжела молчала.

Руденко тоже.

Оба явно ждали, кто заговорит первым.

Первым, как ни странно, оказался он.

— Ничего не хочешь мне сказать?

Анжела даже не повернула головы.

— О чем ты?

— Не притворяйся.

— Конкретнее, Сергей.

Руденко усмехнулся без веселья.

— За пару минут общения с Салдэрсом я понял две вещи. Первая: он жутко зол. Вторая: если бы все зависело только от него, я бы сейчас гнил в тюремной камере, а не стоял здесь и любовался его летающими игрушками.

Анжела наконец посмотрела на него.

— И что с того?

— Почему ты освободила меня?

— В смысле? Надо было оставить?

— Да брось, Анжела. Салдэрс не стал бы отдавать приказ спасать меня. После того, что случилось с Кравченко, я для него не актив, а головная боль с мечом. Он бы предпочел забыть обо мне, пока я сам не сдохну в тюрьме.

Анжела отвернулась к ангару.

— Ты слишком высокого мнения о его терпении.

— А ты слишком плохо врешь.

Она промолчала.

И этого оказалось достаточно.

— Это ты уговорила его послать отряд?

Анжела сжала пальцы на металлических перилах. На секунду ее лицо потеряло привычную холодную уверенность. Маска Синистры осталась на месте, но за ней вдруг проступила обычная женщина — уставшая, злая и слишком долго скрывавшая очевидное.

— Да, — сказала она наконец. — Я.

— Зачем?

— Ты знаешь ответ.

— Хочу услышать.

Анжела медленно повернулась к нему.

— Потому что ты мне небезразличен.

Руденко тяжело выдохнул и посмотрел вниз, на вертолеты, будто там можно было найти более удобный ответ.

— О боже, Анжела…

— Не надо.

— Нет, надо. Потому что ты опять делаешь вид, что это нормально.

— А что ненормального?

— Ты посмотри на себя. Синистра. Правая рука Салдэрса. Женщина, которая может войти в полицейский конвой и за минуту оставить после себя кладбище. А внутри у тебя все равно сидит девочка, которая решила, что любовь — это хороший повод тащить из тюрьмы человека, которому она не нужна.

Лицо Анжелы дрогнуло.

— Девочка?

— Ты поняла, что я имею в виду.

— Мне тридцать два, Сергей. Я не девочка.

— Вот именно. Поэтому перестань вести себя так, будто тебе пятнадцать и ты впервые увидела плохого парня с травмами и проблемами.

Анжела тихо усмехнулась, но смех получился злым.

— Женщина в тридцать два, по-твоему, уже не имеет права любить?

— Имеет. Только не меня.

— Потому что у меня был муж?

— Потому что у тебя есть муж. А еще дочь!

— Бывший муж, — резко ответила она.

— Сути не меняет.

— Меняет.

— Нет, Анжела. Не меняет. Ты спасла меня — спасибо. Правда. Я благодарен. Но я к тебе ничего не испытываю. И тебе придется с этим смириться.

Она смотрела на него несколько секунд. Слишком неподвижно.

Потом спросила тише:

— Это из-за Арлетт?

Руденко сразу нахмурился.

— При чем здесь она?

— Я же видела, как ты на нее смотришь. Как говоришь о ней. Как злишься, когда кто-то произносит ее имя не так.

— Хватит нести чушь.

— Чушь? — Анжела шагнула ближе. — Ты готов был терпеть ее капризы, ее истерики, ее жалость к жертвам, ее идиотскую мораль. Она сорвала операцию, устроила шоу, из-за нее ты сейчас в немилости у Салдэрса, но стоит мне сказать о ней хоть слово — ты сразу скалишься.

Руденко медленно повернулся к ней всем корпусом.

— Следи за языком.

— Арлетт теперь в чужой команде, и ты это знаешь.

— Она даже понятия не имела, что я работаю на Салдэрса. Все это время Настя думала, что мы с ней сами по себе.

— Представь, как она расстроится, когда узнает, что ты все это время был под его крылом.

Руденко замолчал.

По лицу было видно: удар попал туда, куда Анжела целилась.

Снизу снова ударил шум двигателей, но теперь пауза между ними стала куда тяжелее.

— Рано или поздно она сама догадается, — сказал он наконец. — Если уже не догадалась.

Анжела смотрела на него, и в ее взгляде было слишком много всего сразу: ревность, боль, злость, желание ударить и желание, чтобы он хотя бы раз сказал что-то мягкое.

Он не сказал.

Вместо этого отвернулся к ангару.

— Любовь делает тебя слабой, Анжела.

— А тебя что делает слабым?