Полная версия
— Спасибо, — повторил он и убрал фунты в карман куртки.
Мать встала, прошла к шкафу у стены. Достала что-то завёрнутое в ткань — свёрток размером с толстую книгу.
— Это на дорогу, — сказала она, протягивая ему. — Бутерброды и… кое-что ещё.
Алекс взял свёрток. Мягкий, но с чем-то твёрдым внутри. Что там она не объяснила, он не спросил. Потом посмотрит.
— Пора, — сказал отец, глянув на часы. — Поезд ждать не будет.
Они вышли из-за стола. Алекс поднялся к себе за чемоданом, спустился к входной двери. Родители ждали — мать одевалась в лёгкую мантию, отец уже был готов.
Последний взгляд на дом. Прихожая с вешалкой, шкаф, краешек гостиной за поворотом, лестница наверх. Месяц назад он очнулся здесь, в чужом теле, в чужой жизни. Теперь этот дом был… привычным. Не своим, но привычным.
Мать закрыла дверь, коснулась её палочкой — запирающее заклинание, он уже знал этот жест.
— Аппарируем, вы первые, я за вами, — сказала она. — Переулок рядом с Кингс-Кросс.
Отец протянул руку. Алекс взялся за неё, второй рукой сжимая ручку чемодана.
— Держись крепче.
Знакомое ощущение. Сжатие — будто весь мир схлопывается в точку. Давление со всех сторон, рёбра трещат, лёгкие отказываются работать. Темнота, свист, падение и полёт одновременно — Выброс.
Алекс стоял в узком переулке, зажатом между кирпичными стенами. Мусорные баки, запах гнили, лужа под ногами. Типичный лондонский закоулок, каких тысячи. Желудок подкатил к горлу, но не так сильно, как в первый раз. Тело училось.
Мать появилась рядом — беззвучно, без малейших признаков дискомфорта. Огляделась быстро, профессионально — аврор даже в выходной.
— Все в порядке. Идём.
Они вышли из переулка на залитую солнцем улицу. Кингс-Кросс был в сотне метров — Алекс видел характерную арку, толпу людей у входа, красные автобусы, ползущие по дороге.
Маггловский мир. Нормальный, обычный, понятный. Люди спешили мимо, тащили чемоданы, говорили в телефонных будках. Никто не обращал внимания на семью из трёх человек, идущую к вокзалу. Просто родители провожают сына куда-то. Ничего особенного.
Алекс шёл между ними, краем глаза посмотрел на мать— прямая осанка, собранные волосы, уверенный шаг.
Мама.
Слово всплыло само, непрошеное. Он отогнал его — привычным движением, как отмахиваются от назойливой мысли. Но оно вернулось.
Мама.
Он никогда не произносил этого слова. Ни в той жизни, ни в этой. В детском доме были воспитатели — усталые женщины, которые менялись каждые полгода. На улице — никого. Потом — тоже никого, кому это слово могло бы принадлежать.
А здесь — она. Женщина, которая обняла его вчера. Которая сказала «люблю» и, кажется, имела это в виду. Которая смотрела на него каждый день, видела чужого человека в знакомом теле — и всё равно приняла.
Может, хотя бы здесь. Мысль была странной. Неудобной. Он не привык хотеть таких вещей — семьи, принадлежности, связи. Это было для других людей, нормальных людей, которые выросли в домах с родителями и ёлкой на Рождество.
Но он умер в переулке под дождём. Прошёл через Пустоту, через Ад. Получил второй шанс — случайно, нелепо, необъяснимо.
Может, частью этого шанса было право попробовать. Хотя бы попробовать — произнести слово, которое никогда не произносил.
Мама. Пусть будет.
Они вошли в здание вокзала. Гул голосов, объявления по громкой связи, запах кофе и машинного масла. Толпа несла их вперёд — к платформам, к табло с расписанием, к жизни, которая текла здесь каждый день, не зная о магии, о палочках, о мальчике со шрамом.
— Сюда, — сказала мать, сворачивая к платформам 9 и 10.
Они остановились между ними. Обычная кирпичная колонна — ничем не примечательная, такая же, как десятки других.
— Просто иди, — сказала мать. — Не останавливайся, не думай о стене. Она пропустит.
Алекс посмотрел на колонну. Твёрдый кирпич, швы раствора, пятно от чьей-то жвачки на уровне колена. Ничто не выдавало, что за ней — другой мир.
— Я первая, — сказала мать. — Смотри.
Она пошла к колонне — уверенно, не замедляясь. Шаг, другой — и исчезла. Просто прошла сквозь кирпич, будто его не было.
— Давай, — сказал отец. — Я за тобой.
Алекс двинулся вперёд. Колонна приближалась — твёрдая, настоящая, несомненно существующая.
Он не замедлился.
Шаг. Ещё шаг. Кирпич — прямо перед лицом… Ощущение было странным. Как шагнуть сквозь водопад — только сухой. Лёгкое сопротивление, покалывание на коже, мгновение темноты — И шум.
Шум обрушился сразу — голоса, крики, свист пара, уханье сов. Алекс моргнул, привыкая к свету. Платформа девять и три четверти.
Алый паровоз стоял у перрона — огромный, блестящий, с табличкой «Хогвартс-экспресс» на боку. Пар поднимался от локомотива, рассеиваясь в солнечном свете, проникающем сквозь стеклянную крышу. Вдоль платформы толпились люди — сотни людей в мантиях, с чемоданами, клетками, котлами.
Дверь внутри дрогнула. Коротко, резко — как от удара. Здесь было много магии. Слишком много. Барьер, поезд, люди — всё пропитано ею, всё фонило, всё отзывалось где-то глубоко внутри, там, где она ждала.
Алекс сделал вдох. Выдох. Привычное упражнение — отодвинуть, не думать, сосредоточиться на внешнем.
А окружение было впечатляющим.
Совы в клетках — десятки сов, ухающих, хлопающих крыльями, поворачивающих головы на сто восемьдесят градусов. Кошки — рыжие, чёрные, полосатые — шныряли между ногами, некоторые сидели на плечах хозяев. Жабы квакали из карманов. Крысы высовывали носы из сумок.
— Тревор! Тревор, где ты?! — кричал кто-то в толпе.
Носильщики в форме катили тележки с сундуками. Семьи обнимались, дети махали из окон вагонов. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то давал последние наставления громким голосом.
Мать стояла рядом, ждала. Когда отец появился из барьера за спиной Алекса, она кивнула:
— Идём ближе к середине. Там меньше толкотни.
Они двинулись вдоль платформы, лавируя между группами людей. Алекс смотрел по сторонам, отмечая, запоминая.
Первогодки — их было видно сразу. Нервные взгляды, новенькие сундуки, чемоданы, мантии, которые ещё не обмялись по фигуре. Они жались к родителям или, наоборот, пытались выглядеть независимыми, что получалось неубедительно.
Старшие курсы — другое дело. Уверенные движения, небрежные приветствия друзьям, прыжки в вагоны без лишних прощаний. Для них это было рутиной.
Родители делились на два типа: те, кто отпускал легко, с улыбкой и парой напутствий, и те, кто цеплялся, обнимал снова и снова, вытирал слёзы. Алекс не знал, к какому типу относились его — эти — родители.
Движение в толпе привлекло его внимание.
Худой мальчик с растрёпанными чёрными волосами, в очках. Огромный сундук на тележке, клетка с белой совой сверху. Он стоял чуть в стороне, озираясь с выражением, которое Алекс хорошо знал — не растерянность, но настороженность. Готовность к чему угодно.
Гарри Поттер. Без сомнений. Рядом с ним — рыжее семейство. Много детей, все рыжие, все шумные. Полная женщина — видимо их мать — что-то объясняла Поттеру, показывая на барьер, через который он, видимо, только что прошёл с её помощью.
Он был один. Без своей семьи. Дурсли — имя всплыло из той, другой памяти — не пришли провожать. Конечно, не пришли, учитывая их отношение.
Алекс отвёл взгляд. Не его дело. Не его история.
Они прошли ещё немного, и он заметил другую группу — на дальнем краю платформы, в стороне от основной толпы.
Люциус Малфой. Безупречный, как на картинке из газеты. Светлые волосы, бледное лицо, трость со змеиной головой. Рядом — Драко, бледный и серьёзный, слушающий то, что отец говорил ему вполголоса.
На секунду Люциус поднял взгляд. Через толпу, через головы, прямо на Алекса. Их глаза встретились. Короткий кивок — едва заметный, почти формальный. Признание присутствия, не более.
Алекс кивнул в ответ — так же коротко, так же формально — и отвернулся. Не задержался, не привлёк внимания. Просто прошёл мимо, как будто ничего не произошло.
Но отметил: Люциус его узнал. Запомнил с Косой аллеи. Это могло быть полезно. Или опасно. Пока — просто информация.
Мать остановилась у одного из вагонов — ближе к середине поезда, как и говорила.
— Здесь, — сказала она.
Алекс поставил чемодан. Повернулся к ним.
Момент, которого он ждал. Прощание. Слова, которые нужно произнести. Мать смотрела на него — долго, внимательно. Потом шагнула вперёд и обняла. Крепко. Но не отчаянно, как вчера — спокойнее, увереннее. Как будто вчерашний разговор что-то изменил, снял какой-то барьер между ними.
— Пиши, — сказала она тихо, в его макушку. — Каждую неделю. Не отмахивайся от этого, Алекс.
— Хорошо.
— Если что-то будет не так — что угодно — сразу сообщай. Мы разберемся и поможем. Любая проблема.
— Хорошо.
Она отстранилась, но держала его за плечи ещё секунду. Смотрела в глаза.
— Я люблю тебя.
Слова повисли в воздухе. Простые слова, которые родители говорят детям. Которые он никогда не слышал — в той жизни.
— Я тоже… — Слово застряло в горле. Старое сопротивление, привычное, глухое. Но он помнил вчерашний день. Её слёзы. Её принятие.
— …тебя люблю. Мама.
Первый раз. Вслух. При ней.
Её лицо изменилось. Не улыбка — но что-то близкое. Что-то тёплое, что он не мог прочитать. Она отпустила его плечи. Отец шагнул вперёд. Положил руку на плечо — тяжело, неловко.
— Будь осторожен. И… удачи.
Коротко. Неуклюже. Но искренне.
— Спасибо, — сказал Алекс. И добавил, прежде чем успел передумать: — Папа.
Отец моргнул. Отвёл взгляд. Кивнул. Алекс взял чемодан и поднялся по ступенькам в вагон. Тамбур пахнул старым деревом и чем-то горелым — уголь?
Он обернулся в дверях. Родители стояли на платформе — рядом, почти касаясь плечами. Мать подняла руку в прощальном жесте. Отец стоял неподвижно, руки в карманах.
Алекс помахал в ответ. Улыбнулся — для них. Не потому что чувствовал радость, а потому что они заслужили увидеть, что он в порядке. Что отпустить его — было правильным решением. Мать улыбнулась в ответ. Отец кивнул. Странное ощущение.
Не тепло — он не умел чувствовать тепло к людям, которых знал всего месяц. Но что-то похожее на… благодарность? Они могли отвернуться. Могли испугаться того, кем он стал. Не испугались. А это что-то да значило.
Свисток прорезал воздух — резкий, требовательный. Поезд вздрогнул.
Алекс отвернулся от двери и пошёл искать купе.
Коридор вагона был узким — едва разойтись двоим. С одной стороны окна, за которыми медленно уплывала платформа, с другой — двери купе, закрытые или приоткрытые, с обрывками голосов за ними.
Алекс шёл, не торопясь. Заглядывал в купе мимоходом, не задерживаясь.
Первое — полное. Четверо старшекурсников, зелёные нашивки на мантиях. Слизерин. Один из них поднял глаза, скользнул взглядом по Алексу — оценивающе, без интереса — и вернулся к разговору. Алекс прошёл мимо.
Второе — трое девочек, примерно его возраста. Хихикали над чем-то, головы склонились вместе над какой-то картинкой. Когда он заглянул, все три подняли глаза одновременно. Одна улыбнулась — дежурно, без приглашения. Он пошёл дальше.
Третье — двое мальчиков, раскладывают шахматы на столике между сиденьями. Колдовские фигуры двигались сами, переругивались тонкими голосами. «Ну куда ты меня ставишь, болван?!» — пищала пешка. Интересно, но не то. Пустое купе. Или почти пустое. Это было важно.
Не потому что он не умел общаться — умел, когда надо. Научился за годы, когда общение было инструментом выживания. Улыбнуться нужному человеку, сказать правильные слова, изобразить интерес — всё это он делал автоматически, не задумываясь.
Но каждый такой разговор требовал усилий. Каждая улыбка, каждый кивок, каждое «приятно познакомиться» — это была работа. Маска, которую нужно держать на месте. А он ещё не знал, какую маску здесь носить. Кем стать среди магов, в школе, где всё иначе.
В пустом купе можно было не притворяться. Почитать. Подумать. Понаблюдать за коридором через приоткрытую дверь. Не тратить силы на то, что всё равно придётся делать весь год. Четвёртое купе — пусто, но на сиденьях лежали чьи-то сумки Занято.
Пятое — он едва заглянул и тут же отвернулся. Двое старшекурсников, слишком близко друг к другу. Не его дело.
Шестое — один мальчик, круглолицый, несчастный вид. В руках — жаба, которую он сжимал так, будто она могла исчезнуть в любой момент. Судя по крикам «Тревор!» на платформе — могла. Не лучший выбор, жаба по-любому ещё доставит проблем
Поезд набирал скорость, платформа давно исчезла, за окнами мелькали лондонские пригороды.
Последнее купе в этом вагоне. Дверь была чуть приоткрыта. Внутри — кто-то был. Маленькая фигура у окна. Алекс остановился. Заглянул.
Девочка. Сидела у самого окна, спиной к двери. Тёмные волосы до плеч — не расчёсаны толком, чуть спутаны на концах. Поджала ноги на сиденье, обхватила колени руками. Смотрела в окно — не на пейзаж, сквозь него. В никуда.
Одна. Тихая. Не из тех, кто будет тараторить всю дорогу или требовать внимания.
Алекс прикинул варианты. Идти дальше, искать пустое купе в других вагонах — терять время, и не факт, что найдёт. Сесть к тем, кто в группах — придётся сразу включаться в разговоры, отвечать на вопросы, поддерживать маску с первой минуты.
А здесь — девочка, которая сама не хочет, чтобы её трогали. Которая забилась в угол последнего купе именно потому, что надеялась побыть одна.
Два одиночества в одном пространстве. Никто никому ничего не должен. Его устраивало. Он толкнул дверь чуть шире. Она скрипнула.
Девочка вздрогнула. Резко повернулась — всем телом, как будто ожидала нападения. Глаза — тёмные, большие. Испуганные. Как у кошки, которую застали врасплох в чужом дворе. Секунда. Две. Она смотрела на него, он — на неё.
Потом она взяла себя в руки. Почти. Плечи всё ещё напряжены, руки всё ещё сжимают колени, но лицо — нейтральное. Ждущее.
— Можно? — Алекс кивнул на место напротив.
Она не ответила сразу. Смотрела на него — оценивала? Боялась? Он не мог сказать точно.
— Да, — сказала она наконец.
Тихо. Почти шёпот. Как будто боялась, что её услышат — хотя в коридоре никого не было.
Алекс вошёл, закрыл дверь за собой. Поднял чемодан на полку над сиденьем — легко, расширяющие чары делали его почти невесомым. Сел напротив девочки, у другого окна. Молчание.
За стеклом мелькали дома, деревья, столбы линий электропередач. Поезд стучал колёсами — ритмично, успокаивающе.
Алекс не смотрел на неё прямо, но видел периферийным зрением. Она бросала на него короткие взгляды — быстрые, из-под ресниц — и тут же отводила глаза. Руки по-прежнему сжимали колени, костяшки побелели.
Он отметил детали. Профессиональная привычка, от которой не избавиться.
Мантия на ней — школьная, но старая. Ткань чуть выцвела, рукава подвёрнуты дважды, слишком длинные для её рук. Не новая мантия, купленная к школе. Подержанная, с чужого плеча. На полу, у её ног — маленькая сумка. Потрёпанная, с потёртыми ручками. Никакого сундука в сетке над сиденьем. Всё, что у неё было — эта сумка.
Бедность. Очевидная, неприкрытая.
И страх. Она боялась — не его конкретно, всего. Нового места, чужих людей, неизвестности. Она сидела здесь одна, в последнем купе, и надеялась, что никто не войдёт. А он вошёл.
Алекс достал из сумки книгу — «Теория магии: расширенный курс». Открыл на закладке. Начал читать.
Или делать вид, что читает. На самом деле — давал ей пространство. Показывал, что не собирается заговаривать, расспрашивать, лезть в душу. Просто сидит. Просто читает.
Через несколько минут он заметил: её плечи чуть расслабились. Хватка на коленях ослабла. Она по-прежнему бросала на него взгляды, но реже, спокойнее. Он не был угрозой. Она это поняла.
Поезд вынырнул из пригородов, за окном потянулись поля. Зелёные, жёлтые, расчерченные линиями изгородей. Небо было ясным, солнце било в окна с её стороны, рисовало полосы света на полу купе.
Она смотрела на пейзаж. Он читал книгу. Молчание было почти комфортным.
Дверь распахнулась без стука.
— Алекс! Нашла!
Вихрь рыжих косичек и энергии ворвался в купе. Мэри — растрёпанная, раскрасневшаяся, сияющая — плюхнулась на сиденье рядом с ним, заняв добрую половину пространства.
— Я весь поезд обегала! Три раза! Думала, ты в другом вагоне, а ты тут!
Алекс краем глаза видел, как девочка у окна сжалась. Вжалась в угол, подтянула колени к груди, стала меньше. Будто пыталась исчезнуть.
Мэри её не замечала. Или замечала, но ей было всё равно — она смотрела только на Алекса, захлёбываясь словами.
— Ты не представляешь, что творится! Все говорят про Гарри Поттера! Он в поезде, живой Гарри Поттер! Который победил Сама-Знаешь-Кого!
— Я видел его на платформе, — сказал Алекс.
— Видел?! И не подошёл?
— Зачем?
Мэри открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Ну… познакомиться! Это же Гарри Поттер!
— Он, наверняка, устал от людей, которые хотят с ним познакомиться, потому что он Гарри Поттер.
Мэри нахмурилась, обдумывая.
— Хм. Может быть. Но всё равно интересно! — Она тряхнула головой, отбрасывая сомнения, и переключилась: — Том так злился, что его не берут! Представляешь? Ему ещё два года ждать! Сказал, что будет учить заклинания сам, пока не получит письмо.
— Опасно. Без палочки и контроля можно навредить себе.
— Я ему то же самое сказала! Но он же упрямый, весь в папу. — Она закатила глаза. — Ладно, неважно. Я хочу в Гриффиндор! Там все герои, и папа был в Гриффиндоре, и дядя Эдвард, и…
Она продолжала тараторить — про факультеты, про семью, про то, что слышала от старших. Алекс слушал вполуха, кивал в нужных местах, вставлял короткие реплики.
— Да.
— Интересно.
— Понятно.
Но часть внимания была на девочке у окна. Она сидела неподвижно, вжавшись в угол, глаза опущены. Не смотрела ни на Мэри, ни на него. Просто ждала, пока это закончится.
Мэри наконец заметила её. Или сделала вид, что только сейчас заметила.
— О! Привет! — Она повернулась к девочке всем корпусом. — Ты тоже первокурсница? Я Мэри! Мэри Причард!
Пауза. Девочка подняла глаза — медленно, неохотно.
— Энн, — сказала она тихо.
— Круто! На какой факультет хочешь?
— Не знаю…
— Ну, главное не в Слизерин! Там все злые и задаются. Папа говорит, что оттуда ни одного нормального волшебника не вышло, хотя мама говорит, что это преувеличение, но всё равно!
Энн молчала. Смотрела на Мэри как кролик на лису — не зная, бежать или замереть.
Мэри, не дождавшись ответа, вскочила.
— Ладно, я побежала! Хочу найти гриффиндорцев, может, познакомлюсь с кем-нибудь до распределения! Вдруг они знают какие-нибудь секреты про факультет! — Она уже была у двери. — Алекс, увидимся на пиру! Энн, удачи с факультетом!
Дверь хлопнула. Топот в коридоре, удаляющийся голос: «Эй, вы не видели, где тут гриффиндорцы?..»
Тишина.
Будто воздух стал легче. Или пространство — больше. Алекс вернулся к книге. Но не читал — смотрел на страницу, не видя слов. Мэри оставила после себя звенящую тишину. Как после взрыва — уши ещё гудят, хотя грохот стих.
Он ждал. Давал пространству успокоиться. Давал девочке в углу — Энн, её зовут Энн — время выдохнуть, перестать вжиматься в стену. Торопить такие вещи нельзя. Он знал это. Помнил по себе — как в детском доме после особенно громких воспитателей нужно было время, чтобы снова начать дышать нормально.
Энн расслабилась. Медленно, по частям. Плечи опустились. Руки разжались. Она снова смотрела в окно, но уже не так напряжённо. Прошла минута. Две.
— Она твоя подруга? — спросила Энн.
Тихо. Не глядя на него.
— Знакомая, — сказал Алекс, не поднимая глаз от книги. — Познакомились летом. Семьи дружат.
Пауза.
— Она… громкая.
— У неё на это талант. — Он перевернул страницу. — Думаю, в Гриффиндоре оценят. Там, говорят, любят тех, кто громче всех.
Тишина. Он поднял глаза. Она смотрела на него — и на её лице было что-то новое. Уголки губ дёрнулись вверх. Почти улыбка. Мимолётная, неуверенная, готовая исчезнуть при первом намёке на угрозу.
Но — улыбка.
— Я Алекс, кстати, — сказал он. — Раз уж она не дала представиться нормально.
— Я знаю, — сказала Энн. — Она… громко говорит.
Почти шутка. Почти. Он кивнул и вернулся к книге. Она повернулась к окну. Но что-то изменилось. В её плечах было меньше напряжения. В тишине между ними — меньше неловкости. Маленький шаг. Крошечный. Но шаг.
Через полчаса он вышел в коридор — размять ноги, сказал себе. На самом деле — посмотреть.
Коридор жил своей жизнью. Первокурсники носились туда-сюда, не зная, куда себя деть. Старшекурсники стояли группками у окон, разговаривали вполголоса. Кто-то смеялся, кто-то спорил.
Алекс прислонился к стене у своего купе, наблюдая.
Три девочки из второго купе — те, что хихикали — вывалились в коридор, всё ещё держась за какую-то картинку. Колдокарточка, понял он, когда одна из них подняла её повыше. Лицо на карточке подмигивало и кривлялось.
— Он такой красавчик! — пищала одна.
— Ты его даже не видела вживую!
— И что? Зато он великий волшебник!
Они унеслись в сторону туалетов, толкаясь и визжа.
Дальше по коридору двое мальчишек — постарше, может третий курс — яростно спорили о квиддиче.
— «Пушки» в этом году возьмут кубок!
— Ты спятил? У них вратарь дырявый, как решето!
— Это ты спятил! Миллер лучший ловец в лиге!
Они едва не перешли к драке, пока высокий парень со значком старосты не рявкнул на них из соседнего купе.
Алекс смотрел, запоминал. Имена команд, имена игроков, кто с кем дружит, кто кого ненавидит. Мелочи. Кусочки мозаики, которые потом сложатся в картину.
Круглолицый мальчик — тот самый, с жабой — прошёл мимо, бормоча себе под нос:
— Тревор… Тревор, ну где же ты…
За ним — девочка с пышными каштановыми волосами, уже в школьной мантии. Единственная, кого Алекс видел переодевшейся.
— Ты проверял под сиденьями? — спрашивала она командным тоном. — А в багажных сетках? Жабы любят тёмные места, это все знают.
— П-проверял… — мальчик выглядел несчастным. — Везде проверял…
Они прошли мимо, не заметив Алекса. Или заметив, но не обратив внимания — у них были дела поважнее.
Он вернулся в купе. Энн сидела на том же месте, в той же позе. Но когда он вошёл, она подняла глаза — коротко, быстро — и снова отвернулась к окну. Возможно проверяла, что он вернулся, что не ушёл насовсем. Интересно.
Поезд мчался на север, оставляя Лондон далеко позади. За окном поля сменялись лесами, леса — холмами. Солнце ползло по небу, меняя угол, заливая купе золотистым светом.
Алекс читал — по-настоящему теперь, не притворяясь. Глава о природе магического намерения, сложная, требующая внимания. Он делал пометки в блокноте — том самом, маггловском, с записями о тренировках.
Энн смотрела в окно. Иногда — на него, короткими взглядами. Он замечал, но не реагировал. Пусть смотрит. Стук в дверь — мягкий, но настойчивый.
— Что-нибудь с тележки, дорогие?
Полная ведьма в переднике стояла в дверях, за её спиной — тележка, заваленная сладостями. Шоколадные лягушки, тыквенное печенье, котелки с драже, ледяные мыши, берёзовые палочки. Яркие обёртки, запах сахара и шоколада.
Алекс встал, подошёл к тележке. Достал кошель — тот самый, отцовский.
— Тыквенное печенье. И шоколадную лягушку. И… — он оглядел тележку, — тыквенный сок, если есть.
— Есть, милый, конечно есть.
Он расплатился, вернулся на место с добычей. Энн не встала. Не подошла к тележке. Сидела у окна, смотрела в сторону — нарочито, напряжённо. Руки сжаты в кулаки на коленях.
Тележка укатила дальше по коридору. Стук колёс затих. Алекс открыл пачку печенья. Запах — тыква, корица, что-то сладкое и тёплое. Взял одно, откусил. Вкус был непривычным, но приятным.
Она всё ещё смотрела в окно. Но не на пейзаж — взгляд расфокусированный, пустой. Он протянул ей пачку.
— Хочешь?
Она повернулась. Посмотрела на печенье. На него. Снова на печенье.
— Я… у меня нет денег. С собой.
— Я и не прошу. Просто угощаю.
Пауза. Она не брала.
— Почему?
Вопрос был странным. Не «спасибо» или «нет, не нужно», а — «почему». Как будто бесплатное угощение было чем-то подозрительным. Ловушкой.
— Потому что их много, а я один, — сказал Алекс. — И потому что ты голодная.
Она вздрогнула. Едва заметно, но он увидел. Попал.
— Я не…
— Бери. Это просто печенье.
Она смотрела на него ещё секунду. Потом протянула руку — медленно, осторожно — и взяла. Одно печенье. Кончиками пальцев, будто оно могло обжечь.
— Спасибо.
Почти неслышно. Как первое слово в купе, когда он спросил, можно ли сесть. Он кивнул и вернулся к книге.