Варварство глубинных элит. Полушарие Эпштейна

Это усадьба или же материнский дом? Несомненно, вместе с Лондоном — один из нервных центров.

Документальная работа журналистки Анны Равикс, её коллеги Сержа Гарда. Работа режиссёра Сильви Мейер. Борьба Карла Зеро; на протяжении десятилетий. Список документальных фильмов «Один за всех» этих разрушенных детей длинен. Файл позора Зандвоорт, который содержит тысячи фотографий замученных несовершеннолетних, стёртой юности. Ничего не помогает! Всегда кто-то за микрофоном сеет сомнение, которое идёт на пользу преступлению. Фильм Карла «1 из 5» вызвал некоторый резонанс, но не привёл ни к одному значимому осуждению. Ни одной отставки официальных лиц, ответственных за детей Франции, которые могли бы быть признаны, по крайней мере, некомпетентными. Возможно, отстранение судьи... Если повезёт, коррумпированного судьи. Не стоит ждать перемен от национального разоблачения. Наживающиеся СМИ этого не хотят. Как и судебная иерархия, они защищают торговлю ради наживы. Молчание навязывается через субсидируемые экраны, под управлением контрольной башни — Французского агентства печати, которое направляет общественное мнение. Именно эта логика запрещает камеры на судебных заседаниях, поскольку процессы уже идут в эфире, где их контроль полный. Согласие с приговорами формируется на телевизионных студиях, колонизированных «неправильными» экспертами по праву, которые умеют гладить аплодиметр по шерсти. И можно успешно доводить до самоубийства Брюнелей и всех сборщиков детских колясок во Франции, на радость Эпштейнам и иже с ними, не вызывая этим эмоций у наших трёхцветных вещателей и издателей.

Основное из того, что я здесь говорю, я уже тогда говорил официальным каналам. Очень подробно, поименно и на самом высоком уровне. Единственным откликом было удушение. Ни свидетельства жертв, иногда ценой их жизни. Ни обнаружение изувеченных тел детей, подтверждающих разоблачения. Ни убийства жандармов и судей, раскрывающие институциональную причастность. Ни массовые народные марши. Ничто не остановило организованную педопреступность во Франции. Ничто не изменится, если не произойдёт счастливого стечения обстоятельств. Как не испытывать патриотического стыда, когда видишь, что педокриминал находит в нашей стране убежище? То, что я живу со своей семьёй внутри тех же границ, что и преступные сети, которые я разоблачал, и которые, к тому же, имеют в своём распоряжении средства государства.

Борьба, которую мы ведём, необычайно интенсивна. И мужество этих маленьких клеток освещало моё сердце тысячи раз ярче, чем тень, отбрасываемая нашими противниками. Я знаю, что некоторым из них удалось спастись. Те, кто выжил, сегодня уже взрослые. Я вас не забыл!

Нельзя столкнуться с этими темами, которые радикально ставят под вопрос совесть, делая это вне духовного измерения. Впрочем, вопрос не в том, верим ли мы в злонамеренную теологию, а в том, чтобы понять, что наши лидеры верят в неё до такой степени, что служат ей. Природа этих ужасных ситуаций неизменно отсылает к географической и даже универсальной среде, которая позволяет им происходить.

Чтобы выжить в смертельной конфронтации, нужно сражаться не за простое выживание, а находиться за его пределами; в том, ради чего стоит жить. Именно сознание даёт доступ к полноте жизненной способности. Ибо сознание — это не только средоточие эмпатии и этики, это ещё более фундаментально средоточие человеческого существования. Мы черпаем в нём нашу энергию. Столкновение с экстремальными рисками подталкивает к духовному самоанализу. Сражаться под взглядом совести — значит находить в ней лучшего советчика для правильного расчёта риска. Если возможно подняться на уровень опасности, то нужно встать на этот уровень. Желание защитить себя ценой своей души не даёт никакой релевантности в такой борьбе; значит, не воплотить своё предназначение и свою душу, чтобы в конце концов потерпеть поражение. Оставаться в режиме выживания — значит приглашать страх, который предвещает поражения. Сражаться за жизнь, а не за своё выживание — значит выбирать лучшую версию себя. Это реальность настолько несовместимая с коллективным бессознательным, сформированным министерством правды, что нужно пережить этот опыт, чтобы убедиться в его правоте. Когда живёшь в страхе смерти, живёшь плохо, но не обязательно дольше. Кстати, какова оптимальная продолжительность? Бывает ли земная жизнь той длины, которую ожидаешь? Даже для самоубийцы, осуществляет ли он свою свободную волю или скорее следует решению истощения? Шекспир говорил: «То, чего нельзя избежать, нужно обнять». Бывают ситуации, которые ставят совесть под вопрос. Нужно обнять то, что совесть делает неизбежным, благодаря доверию к нашему жизненному происхождению. Победа злобы никогда не неизбежна. Есть выборы, которые касаются существования, за пределами земного пути. Удивительно короткого пути. Едва осознаёшь, что находишься в нём, как он уже закрывается. Такой короткий, что можно подумать, он существует только для того, чтобы дать доступ к этому выбору. Два вздоха в скобках, где старик никогда не забывает младенца, которым он был ещё вчера, на руках у матери. Выборы, где ты один на один с собой; а когда ты один на один с собой, ты один на один со Всем, с существованием. Точка зрения, которой достигаешь, усиливает жизнь, направляя её к центральному пути, который позволяет не упустить шанс существовать с пользой. Говорить о свете этих израненных детей — это не литература. Я чувствую себя в долгу. Ибо жизненная сила, которая находится в этой борьбе, углубляет навсегда собственную связь с космосом.

Даже не нужно сталкиваться с какой-либо радикальной злонамеренностью, чтобы сделать выбор в пользу своей жизненной полезности. В альтернативах, которые ставит перед нами современная жизнь, каждый день даёт каждому шанс углубить эту связь, выбирая сознание. Сознание, а не иллюзию комфорта, которую даёт полвека безумного потребления. Иллюзию также для всех тех, кто, не имея доступа к этому безумию, из-за горечи ошибается в гневе. Товарищи по нищете, которых собрали отвергнутые кварталы. Те, кто мог бы подумать, что, объединившись тактически с противниками универсального порядка, они смогут извлечь из этого что-то позитивное для себя, что ускользнёт от их увядающих хозяев. Мы хорошо знаем, что только сегодня, когда у них одно колено на земле, они вспоминают о нас. Фашисты и извращенцы... даже с очень длинной ложкой: я не для этого. Хаос лжецов справа, претендующих на вершину человеческой иерархии, как и хаос суперлжецов слева, утверждающих, что борются с ней, но все согласны сделать иммиграцию неконтролируемой. Этот хаос увлекает всех в расточительство жизни. Ложь против лжи не равна реальности. Избирательная тактика мало что стоит перед лицом жизненной стратегии вселенной.

Отрицание человека, отрицание женственности и отрицание детства — это психотическое выражение воли всех господ, которых несёт эта планета. Они антропофаги, ибо питаются, по суеверию, человеческой энергией, верованиями, восходящими к пещерному веку. Это основополагающая линия их доктрины. Парадигма господства — это отрицание жизни Другого; отрицание инаковости. Существование — это целостность, чья консистенция отражается присутствием Другого. Культурная логика господствующего — уничтожить всякий след сознания. Кстати, разве всякое обесценивание жизни не есть само по себе отрицание сакральности вселенной? Вселенная — это собор.

Жизненная сила вселенной доказывает свою природу нашим существованием, и это идея небытия, существование которой ничем не доказано, испаряется. Вселенная конкретна, небытие — лишь воображаемо. Человеческое воображение ограничено, воображение Космоса огромно. Вселенная благоприятствует жизни, а не созданию пустоты и ничего. Быть рациональным — значит понимать, что любая инверсия этой реальности никогда не будет обладать мощью Космоса. Никакая глубина не может выйти победителем из конфронтации с этой очевидностью. Противостоящие силы не равноценны. Сомнение здесь — лишь культурное расстройство; бессознательное верование.