Там, где тонет солнце

Дин не произнес ни слова сочувствия. Он просто повернулся к мексиканцам. Его спокойствие пугало больше, чем любой крик.

— Сколько? — спросил он. Один из них прищурился, оценивая ситуацию.

— Десять он был должен. Но теперь… Рыжая – товар эксклюзивный. Цена выросла. Пятьдесят.

Я вздрогнула. Пятьдесят тысяч. Столько стоила моя жизнь, моя честь и моя свобода в этом вонючем складе.

— Хорошо, — Дин кивнул, словно речь шла о покупке офисной мебели. Мексиканец моргнул, не ожидая такой легкости.

— Вот так просто?

— Вот так просто, — Дин достал телефон — Перевод сейчас. Но сначала — бумага.

— Какая бумага ? — мужчина напрягся.

Дин улыбнулся впервые. И эта улыбка была холодной.

— Та, где вы считаете, что имеете право на неё. Отдайте мне всё, что он подписал. И то, что вы собирались заставить подписать её.

Пабло шагнул ближе.

— А если нет?

Дин поднял на него глаза и я увидела, как Пабло замер. Не от слов. От взгляда.

— Тогда вы выйдете отсюда без ног, — спокойно сказал Дин. — А Микеле выйдет отсюда без головы. Выбирайте, парни. Я сегодня в настроении экономить время.

Тишина стала плотной, как бетон.

Пабло сплюнул в сторону, ругнулся себе под нос и махнул рукой кому-то в глубине склада. Через минуту ему сунули толстый конверт. Он бросил его Дину.

— Держи. Только потом не жалуйся, что купил проблему.

Дин поймал конверт одной рукой. Второй вбил что-то в телефоне. Экран коротко вспыхнул.

Деньги ушли, — сказал он. — С этого момента вы её не видели. Никогда. Если я услышу хоть шепот её имени в вашем кругу – вы лишитесь своих жизней.

Пабло ухмыльнулся, но улыбка вышла дерганой.

— Забирай свою рыжую. И своего «брата» тоже. Хотя… — он кивнул на Мики. — Я бы выкинул.

Дин подошел к Мики. Сел на корточки перед ним. Их лица оказались на одном уровне.

— Ты жив только потому, что она ещё не решила, кем ты для неё был, — сказал Дин тихо. — И потому что я не люблю шум.

Мики дрожал.

— Дин… я… я всё отдам… я отработаю…

Дин резко дернул его за ворот, приблизив к себе.

— Ты ничего не отработаешь. Ты уже заплатил.

Он выпрямился и повернулся ко мне. Я стояла, как вкопанная. Руки холодные. Ладони липкие. Я не плакала – слезы будто застряли где-то глубоко, в стыде. Дин подошел ближе. Остановился так, чтобы я видела только его, а остальное размазалось по краям.

— Посмотри на меня, Изабелла, — приказал он. —Ты хочешь знать, что будет дальше? — спросил он так, будто предлагал подписать ещё один контракт.

Я молчала.

Он вытащил из конверта листы. Повернул их ко мне. Там были цифры, подписи, какие-то строки. Доказательство того, что мою свободу можно было засунуть в бумажный конверт.

— Это теперь у меня, — сказал он. — Это значит: Тебя больше никто не тронет без моего разрешения.

Я сглотнула.

— А ты? — едва слышно. — Ты… тронешь?

Он наклонился, так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на губах.

— Я уже тронул, — сказал он. — В тот момент, когда решил тебя забрать. Разница в том, что я не покупаю женщин ради развлечения. Я покупаю безопасность. Контроль. Тишину.

Его пальцы сомкнулись на моей талии – тяжелые, властные. Не ласка. Захват. Как ремень безопасности, который не спрашивает, хочешь ли ты пристегнуться.

— С сегодняшнего дня ты моя должница, — произнес он.— И ты будешь делать то, что я скажу. Потому что иначе эти листы окажутся снова у тех, кто называет тебя товаром.

Я дернулась, как от удара.

— Я не вещь.

— Нет, — согласился он, и в глазах мелькнуло что-то опасно-честное. — Ты слабое место. И я не отдам его никому.

За моей спиной раздался всхлип Мики.

— Иза… — выдохнул он. — Пожалуйста… не уходи…

Я повернулась к нему, и внутри всё оборвалось. Он сидел на полу, в грязи, избитый, с глазами щенка, которого сбила машина. И я вдруг ясно поняла: Я не смогу больше назвать его другом. Не смогу. Даже если прощу, слово не вернется.

— Пойдем, — Дин сжал мою талию сильнее. — У тебя больше нет причин оставаться здесь.

Я отвернулась от Микеле. С каждым шагом по грязному бетону я чувствовала, как во мне умирает наивная девчонка, которая верила в дружбу. Дверь склада закрылась, отсекая прошлое.

Глава 12. Дин.

Руль в ладонях был гладким и холодным, а внутри всё скрежетало, как металл по кости. Она молчала всю дорогу от склада. Не плакала. Не истерила. Не задавала тех пустых вопросов, которые обычно сыплют женщины, когда их мир ломают об колено. Она просто сидела рядом – ровная спина, взгляд в одну точку, пальцы сжаты так, будто ногти вот-вот прорежут кожу. И от этого молчания мне хотелось пробить кулаком лобовое стекло.

Война – понятная вещь. Там есть враг, цель и исход. А вот эта тишина… она была как прицел, который Изабелла держала на мне, даже не поднимая глаз. Я бросил короткий взгляд в зеркало. Её лицо в темном отражении было бледнее обычного, губы – тонкой, решительной линией. Рыжие волосы, собранные кое-как, всё равно полыхали в полумраке, как пламя на ветру. Я видел таких людей. Не тех, кто орет от боли, а тех, кто молчит – и потом либо живет дальше, либо сжигает чужую жизнь так же тихо. Мне нравился её характер. И в этом была главная проблема.

— Ты… заплатил пятьдесят тысяч просто так? — её голос наконец прорезал воздух, как бритва.

«Просто так». Слово, от которого захотелось усмехнуться, но мышцы лица не пошевелились.

— Не просто так, — отрезал я. — Я заплатил за то, чтобы твое имя больше никогда не произносили там, где люди торгуются за мясо.

Она дернула головой, словно я ударил её словом «мясо».

— Я не «мясо». Я… — она запнулась, подбирая слова. — Я человек.

— Ты человек, Изабелла. Но не для них.

Она повернулась ко мне резко, и я почувствовал её взгляд, как лезвие под ребро. — А для тебя? Кто я для тебя, Дин?

Слишком хороший вопрос для этой ночи.

— Для меня ты — проблема, Изабелла.

Она горько усмехнулась, глядя в окно.

— Спасибо. Очень романтично.

— Я не романтик.

— Заметно.

Мы въехали в город. Свет фонарей упал на её лицо, и я увидел, как у неё дрогнули ресницы. Она держалась из последних сил, чтобы не рассыпаться на куски прямо здесь, на моем пассажирском сиденье. Я ненавидел Микеле в эту секунду с такой ясностью, что это было почти приятно. Ненавидел его не за долги и не за глупость. А за то, что он сделал её взгляд таким — мертвым и колючим.

— Куда ты меня везешь? — спросила она глухо.

— Домой.

— К моему дому?

Я промолчал на секунду дольше, чем следовало.

— Да.

Слишком быстро. Слишком мягко. Я был сам себе противен за эту уступку. Она, кажется, почувствовала мою слабость.

— И что дальше? — тихо спросила она. — Ты привезешь меня, закроешь дверь и скажешь: «Сиди, должница»?

— Дальше ты спишь. Завтра — работа.

— Какая, к черту, работа?! — она раздраженно выдохнула. — Ты думаешь, после этого я могу делать вид, что всё нормально?

Я повернулся к ней. В упор.

— Ты можешь делать что угодно. Но ты будешь жить. Поняла?

Её ноздри дрогнули.

— Не командуй мной.

— Я буду командовать, пока ты жива, — сказал я ровно. — Когда умрешь — можешь делать что хочешь.

Она застыла. Потом тихо, почти не слышно, выдохнула:

— Ты чудовище.

Я кивнул. Как факту, не требующему доказательств.

— Да.

Она взялась за ручку двери, но остановилась.

— Микеле… — имя застряло у неё в горле. Я видел, как она борется: назвать его «другом» – язык не поворачивается, а назвать «предателем» – слишком больно.

— Он жив, — сказал я коротко. — И если он хоть раз появится рядом с тобой без моего разрешения, я сломаю ему обе руки. Чтобы больше никого не приводил «поговорить».

Она вздрогнула, но не отступила.

— Ты не сделаешь этого.

— Поверь, Изабелла, еще как сделаю.

Она открыла дверь, и ночной холод ворвался в салон, вытесняя тепло.

— Завтра во сколько? — спросила она, не оборачиваясь.

Вот это мне понравилось. Не покорность. Сталь.

— Я сам заеду.

— Я не хочу, чтобы ты знал, где я живу.

Я не выдержал и усмехнулся. Она точно была в состоянии шока, раз забыла, что я только что припарковался у её подъезда.

— Поздно.

Дверь хлопнула. Я сидел еще минуту, глядя на её окна. На втором этаже загорелся свет. Потом погас. Тишина снова накрыла меня. Моя проблема. Моя личная, рыжеволосая проблема.

***

Я не привык ждать. В моем мире ожидание – это слабость, которую могут позволить себе только те, у кого нет власти. Но в семь утра я стоял перед её дверью, и в руке у меня были два черных кофе, которые уже начинали обжигать ладонь. Я постучал. Не вежливо, не робко – три четких, тяжелых удара, которые должны были поднять её с постели быстрее любого будильника. За дверью послышалась какая-то возня, глухой стук и чертыхание. Когда замок наконец щелкнул, на пороге появилась она.

Изабелла выглядела так, будто только что проиграла схватку с собственными снами. Рыжие волосы – всклокоченное облако, глаза заспанные, злые, а халат наспех запахнут, обнажая тонкие лодыжки. Она уставилась на меня так, словно я был судебным приставом, пришедшим описывать её имущество.

— Ты с ума сошел? — прохрипела она, откидывая прядь с лица. — Сейчас семь утра.

— Семь десять, — поправил я, бесцеремонно отодвигая её плечом и проходя внутрь. — Ты всё еще в пижаме. Плохо для ведущего дизайнера, у которого объект не ждет. Пей кофе.

Я поставил стаканы на маленький стол и обернулся. Квартира была маленькой, но в ней было слишком много «её». Повсюду наброски, образцы тканей, какие-то книги по архитектуре. Я прошел вглубь гостиной, чувствуя себя медведем в антикварной лавке. Всё вокруг пахло этим её чертовым парфюмом, мягким, цветочно-пудровым мускусом, который пробирался под кожу, заставляя забыть, зачем я здесь.

— Эй! Кто тебе разрешил здесь разгуливать? — она топала за мной босыми ногами, кутаясь в халат.

— Я плачу за твоё время, Изабелла. Значит, я имею право знать, в каких условиях рождаются мои чертежи, — я остановился у книжного стеллажа и вытащил какой-то альбом. — Палладио? Неплохо. Но слишком консервативно для того, что я хочу видеть на утесе.

Она выхватила книгу у меня из рук, сверкнув глазами.

— Не трогай мои вещи. И не смей критиковать мой вкус, пока я даже зубы не почистила.

— Тогда иди и чисти, — я развернулся к ней, сокращая расстояние. — Десять минут.

Изабелла фыркнула, как рассерженная кошка, и скрылась в ванной, с грохотом захлопнув дверь. Я остался один. Внутри всё зудело. Я ходил по её комнате, рассматривая детали её жизни. Фотография с Микеле на полке – они оба улыбаются, молодые, еще не знающие вкуса крови и предательства. Я сбросил её рамкой вниз. Нечего смотреть на это дерьмо.

Потом мой взгляд упал на открытый шкаф. На вешалке висело платье, которое она, видимо, готовила на сегодня. Слишком короткое. Слишком легкое.

Когда она вышла из ванной, уже более-менее похожая на человека, я ткнул пальцем в сторону шкафа.

— Это ты не наденешь.

Она замерла, прищурившись.

— Прости, что?

— Мы едем на стройку, Изабелла. Там бетон, пыль и рабочие, у которых гормоны зашкаливают. Надень джинсы. И что-нибудь, что закрывает ключицы.

— Ты серьезно? — она подошла к шкафу и демонстративно сняла платье. — Ты будешь диктовать мне, что носить? Ты моя мамочка?

— Я твой работодатель, — я сделал шаг к ней, нависая всем телом. — И я не хочу, чтобы мои люди отвлекались на твои ноги вместо того, чтобы заливать фундамент.

— Мои ноги — это не твоя проблема, Дин! — она вскинула подбородок, и её лицо оказалось в опасной близости от моего. Между нами снова возникло это странное, густое электричество. Она злилась так красиво, что мне стоило огромных усилий не схватить её за этот халат и не прижать к стене прямо здесь, среди её эскизов. Я видел, как она тяжело дышит, как подрагивают её ресницы. Изабелла попыталась пройти мимо меня в спальню, но зацепилась за край ковра. Она пошатнулась, и я инстинктивно поймал её за талию. Шелковая ткань халата скользнула под моими пальцами. Она оказалась слишком хрупкой, слишком теплой. На мгновение время застыло. Я чувствовал её бешеный пульс на своей ладони, видел, как её зрачки расширились, заполняя карий цвет. Неловкость превратилась в напряжение, которое можно было потрогать руками.

— Отпусти, — выдохнула она, но не двинулась с места.

Я разжал пальцы не сразу. Медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

— Одевайся, — мой голос прозвучал как треск ломающегося льда. — Живо.

Я отошел к окну, давая ей пространство, но тишина в квартире не стала спокойнее –она вибрировала. Слышал, как в спальне хлопнула дверца шкафа, как зашуршала ткань. Каждое движение Изабеллы за стеной отзывалось у меня в голове четким ритмом.

Я подошел к её рабочему столу. Среди чертежей виллы валялись наброски совсем другого толка: женские силуэты в длинных прямых юбках, лаконичные пальто, какие-то вырезки из журналов девяностых. Стиль «тихой роскоши». Дорого, сдержанно и до чертиков ей подходило. Она не была одной из тех кукол, что обвешивают себя логотипами, чтобы казаться значимыми. Изабелла была ценностью сама по себе, даже если сейчас она натягивала джинсы в соседней комнате, проклиная меня на чем свет стоит.

— Ты долго там будешь шуршать? — крикнул я, рассматривая один из её эскизов. — Нам нужно быть на объекте через сорок минут. Бетон не умеет ждать, пока ты выберешь правильный оттенок помады.

— А ты не умеешь вести себя как приличный человек! — донеслось из-за двери. — Выйди из моей гостиной, ты портишь мне ауру!

— Твою ауру испортил Микеле, когда влез в долги. Я лишь пытаюсь сохранить то, что от неё осталось.

Дверь спальни распахнулась. Она выскочила оттуда, на ходу застегивая пуговицу на джинсах. На ней была простая белая футболка, но даже в ней она выглядела так, что у меня пересохло в горле. Раздраженная, взлохмаченная, с пылающими щеками.

Она бросилась к столу, пытаясь собрать свои папки, но вдруг Изабелла зацепилась ногой за ремешок своей сумки, стоявшей на полу, и по инерции полетела вперед, прямо на меня. Я не успел среагировать красиво. Просто подставил руки, и она врезалась в меня, уткнувшись носом в мою грудь. Её ладони инстинктивно вцепились в мои плечи, сжимая ткань рубашки. Воздух между нами мгновенно превратился в густой сироп. Я чувствовал, как она замерла, как её дыхание –прерывистое и горячее, опаляет мою кожу через тонкий хлопок.

— Неуклюжая Рыжая, — прошептал я, не выпуская её из рук. — Ты всё время пытаешься упасть в мои объятия. Это такая стратегия?

Она подняла голову. В её глазах была не только злость, но и что-то еще… Какой-то странный, неосознанный вопрос. Мы стояли так слишком долго. Её грудь вздымалась, касаясь моей, и я чувствовал, как мой самоконтроль начинает медленно рассыпаться. Мне хотелось наклониться и проверить, какой на вкус этот вызов в её глазах.

Изабелла вдруг резко отстранилась, дернув плечом. Она выглядела так, будто её ударили током.

— Стратегия – это когда ты заходишь в чужой дом без приглашения, Дин. А это просто закон гравитации. Ты притягиваешь неприятности.

— Я притягиваю порядок, — я поправил манжеты, стараясь вернуть себе маску безразличия. — И сейчас этот порядок требует, чтобы ты взяла свои чертежи и пошла к машине.

Она схватила папку, задев рукой мой стакан с кофе. Несколько капель выплеснулось на её белую футболку, прямо на грудь.

— Черт! — она замерла, глядя на пятно. — Это всё из-за тебя! Ты меня дергаешь!

— Сама виновата, — я не удержался и скользнул взглядом по мокрой ткани, которая мгновенно стала полупрозрачной. — Не стой как вкопанная. Иди переоденься.

Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежал на её ковре.

— Ненавижу тебя, Винсент. Искренне и всей душой.

— Отлично, — я направился к двери, не оборачиваясь. — Ненависть – это прекрасное топливо для работы. У тебя три минуты, Иза. Время пошло.

Я вышел в коридор и прислонился к стене, тяжело выдохнув. Сердце колотилось в ребра, как бешеное. Эта девчонка была ходячей катастрофой, и самое страшное было в том, что мне всё больше и больше хотелось оказаться в самом центре этого эпицентра.

***

Дорога до побережья прошла в тяжёлом, вязком молчании. Изабелла демонстративно отвернулась к окну, а я чувствовал, как от неё исходят волны чистого, концентрированного бешенства. Я заставил себя смотреть на дорогу, сжимая руль до хруста в суставах.

Вилла на утесе встретила нас рёвом океана и суетой рабочих. Ветер здесь был колючим, пропитанным солью и запахом свежего бетона. Как только мы вышли из машины, Изабелла преобразилась. В ней включился профессионал – холодный, дотошный и чертовски упрямый. Она не шла, она летела по строительным лесам, игнорируя мои попытки придержать её за локоть на узких пролётах.

— Здесь, в главной гостиной, я не хочу видеть этот ваш «монолит», Дин, — она ткнула пальцем в чертёж, перекрикивая шум бетономешалки. — Стены должны «дышать». Я закажу панели из необработанного светлого дуба. Это создаст нужный контраст с холодным морем.

— Никакого мягкого дерева, Изабелла, — я встал рядом, почти вплотную, перекрывая ей обзор. — Это не загородный домик для отпуска. Это крепость. Стены должны быть из полированного темного бетона. Массивность, сила, глубина. Мне не нужен уют, мне нужна дистанция.

— Дистанция? — она резко повернулась, и кончик её носа едва не задел мою щеку. В её глазах плясали искры. — Ты и так ходячая дистанция, Дин! Ты хочешь жить в склепе? Пожалуйста, но тогда не называй это дизайном. Это архитектура отчуждения.

— Ты будешь делать то, что требует заказчик, — я понизил голос до того самого рокота, который обычно заставлял моих людей бледнеть. — И если я говорю «бетон», значит, ты ищешь лучший бетон в штате.

— Заказчик платит за мой вкус, — она не отступила ни на дюйм. Её лицо было испачкано строительной пылью, но это лишь делало её взгляд ещё ярче. — А если тебе нужен просто исполнитель, который будет красить стены в цвет твоей души, то есть в чёрный, найми маляра за десять баксов в час.

Мы стояли в центре пустой залы, окружённые голыми колоннами, и искры между нами были ощутимее, чем разряды от сварочного аппарата в углу. Я чувствовал запах её кожи, теперь к нему примешались нотки цемента и морской соли, но этот чертов мускус всё равно доминировал, забиваясь мне в легкие.

В какой-то момент она слишком резко развернулась, чтобы показать на проём окна, и её нога скользнула по россыпи щебня. Я среагировал быстрее, чем она успела вскрикнуть – перехватил за талию, рывком притягивая к себе. Изабелла врезалась в мою грудь, и на секунду всё вокруг затихло. Только её бешеное сердцебиение, которое я чувствовал через свою ладонь, и шум волн где-то далеко внизу.

Я смотрел на её губы – искусанные, сухие. В голове пронеслась шальная мысль: сломать этот её дурацкий барьер прямо здесь. Просто наклониться и заставить её замолчать самым очевидным способом.

Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них не было страха. Только тот самый вызов, который я встретил утром в её квартире.

— Ты… — выдохнула она, и её пальцы непроизвольно сжали мои предплечья. — Ты делаешь это специально.

— Что именно? — я не выпускал её, чувствуя, как под моей ладонью горит её кожа.

— Нарушаешь мои границы. Везде. В моей квартире, на моей работе, в моей голове. Тебе мало того, что ты владеешь моими долгами? Тебе нужно владеть моим воздухом?

— Я просто не даю тебе упасть, Рыжая, — я медленно разжал руки, чувствуя странную пустоту в пальцах. — И в прямом, и в переносном смысле.

Она отпрянула, поправляя сумку на плече. Лицо её стало непроницаемым.

— Я справлюсь сама. Урок гравитации окончен.

Весь остаток дня мы общались короткими, рублеными фразами. К шести вечера напряжение достигло своего пика. Изабелла была вымотана, но её упрямство горело ярче вечернего солнца.

— Я уезжаю, — заявила она, сворачивая чертежи. — И не смей ехать за мной. Я хочу провести этот вечер так, будто тебя никогда не существовало.

— Осторожнее, принцесса, — я прислонился к дверному проёму машины, глядя, как водитель аводит мотор. — Свобода — штука хрупкая. Особенно когда ты так отчаянно пытаешься её доказать.

— Моя свобода не касается твоих контрактов, Дин Винсент. Увидимся завтра. Если я сочту нужным прийти.

Машина рванула с места, обдав меня гравием и пылью. Я смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом. Внутри меня всё кипело. Я знал, что это её «я хочу провести вечер сама» – не к добру. Она была слишком взвинчена, слишком зла.

***

Мне нужно было занять руки и выкинуть из мыслей её запах. Я поехал в «L’ombra del Mare».

Я стоял за стойкой бара Микеле и чувствовал, как чужая территория становится моей. Не потому, что я этого хотел. Просто вакуум власти – опасная штука: если его не заполню я, сюда придут те, кто считает, что можно забрать всё, что плохо лежит. Бар пах так же, как всегда: лаймом, алкоголем, жареным мясом и потом туристов. Но в этом коктейле не хватало главного ингредиента – Микеле. Его громкого хохота, сальных шуточек и вечного: «Малышка, иди сюда!».

Над стойкой висели лампы с тёплым светом, музыка лениво обволакивала зал. Люди пили и смеялись, даже не подозревая, что под их ногами есть подвал, где решаются вопросы, о которых не пишут в утренних газетах. Я методично протирал стакан, слушая гул толпы. Обычный вечер. Никаких имен, никаких угроз.

До тех пор, пока не вошёл он.

Высокий, уверенный, с лицом, которое слишком часто мелькало в спортивных новостях. Слишком белые зубы, слишком легкая походка человека, которому всю жизнь уступали дорогу. Он сел на высокий стул у стойки и бросил на меня взгляд как на деталь интерьера.

— Двойной виски, — бросил он, не спрашивая, что у нас в наличии. — И побыстрее.

Я налил ему, не произнося ни слова. Пусть считает меня мебелью. Это всегда помогает услышать то, что люди скрывают. Он отпил и удовлетворенно хмыкнул, явно довольный собой.

— Слушай, брат, — начал он, наклоняясь вперед. — Тут у вас тихо. Приятно. И девчонки симпатичные.

«Брат». Это слово в его устах прозвучало как дешевая подделка.

— Рад за тебя, — ответил я сухо. Он не заметил холода. Такие, как он, вообще редко замечают что-то, кроме собственного отражения.

— У меня тут свидание, — продолжал он. — Девчонка… ммм. Умная, красивая. Немного заносчивая, но это даже заводит. Сейчас у неё стресс, понимаешь? А такие в стрессе становятся куда посговорчивее.

Я не шевельнулся, но пальцы на полотенце сжались крепче.

— Ты с ней знаком? — спросил он, прищурившись.

— Я со всеми тут знаком.

Он хохотнул, опрокидывая виски.

— Я её через общих нашел. Сказали: «Она правильная, не дешевая». А мне как раз интересно. Дешевые надоели. Хочу, чтобы сопротивлялась. Чтобы сначала: «Нет, нет», а потом сама на коленях. Понимаешь? Думаю, в туалете этого заведения достаточно места, чтобы она показала, на что способны эти её пухлые губки.

Он говорил это так легко, будто обсуждал меню ланча. У меня внутри что-то щелкнуло – как затвор винтовки. Но лицо осталось каменным.

— Ну… туалет же есть? Здесь, говорят, удобно. Быстро. Никто не мешает.

Я наклонился к нему ровно настолько, чтобы он почувствовал не угрозу, а давление.

— Туалет есть, — сказал я тихо. — Только не советую.

Он прыснул со смеху:

— Ты что, охранник морали? Расслабься. Она взрослая девочка.

— И как её зовут? — спросил я.