Вдохновение. Я свидетельствую!

— А кто такой Сталин?

— Пойдёшь в школу — расскажут.

Мальчик не унимается, задаёт всё новые и новые вопросы. Я знаю: он вырастет и будет задавать много вопросов, чтобы знать многое. Обходим башню и идём в сторону базара. Слева — железный мост через Ленкоранчай, его построили пленные немцы. Вода на реке мутная. То тут, то там рыбаки ловят рыбу. За рекой деревня — Сутемурдов. Видна школа и стадион, куда мы ходили смотреть футбол.

— На футбол ходишь?

— Папа ходит, но меня не берёт, говорит ещё маленький. Немного подрастёшь, возьму.

— А как отец? Ладишь с ним?

— Все нормально. Он меня любит. Работает, трудится, иногда калымит, когда у кого-то мотоцикл сломается. Иногда с друзьями сидит, и мама им готовит. Меня отправляет за водкой. Говорит: «Быстро. Одна нога здесь, другая там». Плюнет на землю и скажет: «Даю пять минут, если опоздаешь и этот плевок высохнет — станешь лысым». Что делать? Бегу. Не хочу стать лысым. Так он ещё десять копеек даст. Молодец, говорит.

Мальчик тянет меня домой:

— Пойдём домой быстрее, мама тебя ждёт. Братья проснулись, наверное.

Базар – мечеть

Предлагаю идти через базар, и мы не замечаем, как доходим до него. В такой ранний час здесь всегда много народу. Этот базар огромный, потому его назвали — Боюк базар — Большой базар. Он отдельный мир.

Прилавки заполнены зеленью. Тут ароматная кинза соседствует с злым луком, а зеленые кружева петрушки с царем трав рейханом. Его пучки гордятся красно-багровым цветом выделяясь от всех. Торговец часто поливает их водой, чтобы не засохли на солнце. Свежие помидоры и огурцы, зовут покупателей яркими цветами.

По левую руку прилавки с фруктами, гордящиеся ароматами и свежестью. В это время года фрукты только привозные. За поворотом крытый рынок — гордость Боюк базара. Внутри одновременно хаос и порядок. Для местных — порядок, для приезжих — хаос. Там пахнет специями, рыбой, сладостями — всем, что душе угодно. Смотрим на прилавки с сыром брынза из бочки с рассолом и маслом сливочным домашним — кругляшами, как золотые самородки, только больших размеров. Женщины в деревнях сбивают их в больших глиняных кувшинах с заострённым дном. Так легче отделить масло от сыворотки.

Проходим мимо прилавков с соленостями. Слюнки текут от запаха виноградного уксуса — на нём здесь всё маринуют. Острые баклажаны, фаршированные зеленью и жгучим перцем, чеснок и многое другое. С ними по соседству тёрн в собственном соку с болотной мятой и маринованные груши.

Торгуют дичью, осетриной, кутумом — всё свежее, всё только что выловленное.

— Почему рыба так пахнет? — спрашивает мальчик, морща нос.

— Потому что свежая. Ее сегодня ночью выловили.

Мальчик морщит нос еще силнее.

— Ты не любишь рыбу?

— Люблю, но только жареную. Свежая плохо пахнет. Папа купил осетрину. Я люблю из нее шашлык. Баранину не ем. Мама жир бараний перетапливала, и я ел шкварки. Она еще предупреждала меня, чтобы я много не ел. Не послушался. Переел и заболел.

— Надо слушаться взрослых — говорю ему, — они плохого не посоветуют.

Показываю ему индюков, которые гогочут, пугая всё вокруг. Он боится к ним подойти. Торговцы кричат, зазывают, хватают за руки — стоит галдёж. Женщины в платках перебирают рис, проверяют, нет ли шелухи и камешков. Здесь продают всё: от одежды до иранских ковров, от простой бижутерии до бриллиантов в золоте.

Люди ходят на базар каждый день. Зачем покупать на неделю, если здесь всё свежее? Ходить на базар в Ленкорани — это обряд. Все берут свои авоськи и камышовые сумки и делают покупки.

Проходим через мейдан, это площадка в центре базара. Возможно, этот мейдан когда-то была большой площадью на базаре. Со временем торговцы из-за ненадобности захватили часть этой площади для торговли. На ней стоят «фарцовщики». Один предлагает костюм югославский. Другой, рубашку — «Монтана» с орлом на всю спину. Торговля дефицитом идёт бойкая. Предлагаю зайти в чайхану.

— Родители нас ждут, — тянет меня мальчишка. — Дома попьёшь. Папа самовар поставил.

— Знаю. Но давай по стаканчику выпьем. Не будем торопиться. Пусть все проснутся. Я переживаю: мама заплачет, увидев меня, и я не удержусь. А при братьях не будем сильно плакать.

Заходим в чайхану. Здесь подают лучший чай — ленкоранский. Чайхана — визитная карточка Ленкорани. У нас говорят: лучше чая только чай. Внутри только мужчины — женщинам сюда нельзя, это территория мужчин. Они пьют чай, обсуждают цены, спорят, а затем успокаиваются.

Садимся за стол, чайханщик тут же приносит в армудах два чая. К чаю подаёт только лимон и кусковой сахар. Здесь так принято. Так ленкоранцы в чайхане проводят свободное время. Пьём чай из маленьких стаканчиков с талией и созерцаем этот красивый момент жизни Ленкорани. Тут тепло, шумно и пахнет особенно. Чай крепкий, чёрный, ароматный. Быстро пьём чай. Немного отдохнув, расплачиваемся и благодарим чайханщика.

Рядом с чайханой находятся парикмахерская и баня. На базаре стоят две старые бани с восточными куполами, построенные ещё до революции.

— Давай помоемся и чистыми пойдём домой, — предлагаю я.

— Я не брал сменную одежду, — отвечает мальчик. — Если мы будем везде заглядывать, то к обеду дойдём до дома.

— Наша баня во дворе очень старая, низкая и неудобная. Лучше помыться и прийти чистыми.

Он соглашается. Круглый большой зал придаёт бане какой-то культовый вид. Таких сейчас не строят. Поднимаемся на возвышенность, где на полу лежат ковры, стоят шкафы для одежды, скамейки, столы для чая. В одном углу — чайханщик с самоваром. Банщик даёт нам гетфе — парчовую ткань, обернуться до пояса. Вдохновение показывает мне заштопанное место на брюках:

— Вчера порвал.

— Надо отцу сказать, чтобы он тебе новые брюки купил.

— Я уже говорил. Он сказал: «к школе куплю». А мама говорит: мне только на следующий год в школу.

— Не переживай, будет у тебя костюм.

Глаза его засветились.

— Я его на Новруз одену, — радостно говорит мальчик.

— Хорошо, одну твою проблему решили. А теперь пойдем в парилку.

Пар мокрый, доходит до плеч. Я теряю мальчика из виду, нахожу его, и ставлю на возвышенность.

— Почему бани раньше делали с куполами? Мама иногда водит нас в новую баню, где Гусейн дики. Там потолки прямые.

— Купол нужен, чтобы вода от осевшего пара к потолку стекала по стенам, а не капала на голову.

— Гениально придумано, — говорит мальчик.

— Откуда ты знаешь это слово? — спрашиваю я.

— Папа говорит, когда ремонтирует мотороллер и откручивает что-то трудное. Открутит и говорит — гениально.

Я доволен его ответом.

— А ты помогаешь отцу?

— Да. Подаю ключи, когда он просит.

— Молодец. Дети должны помогать родителям.

Немного попарившись, зовём банщика, чтобы он тёр нас скрабом из ткани — чан кисе, пошитым как варежки без пальцев. Укладывает нас на специальное место, и с помощником трут. Помывшись под душем, чувствуем себя лучше. Оборачиваемся в сухое гетфе. Чайханщик наливает чай в армуды. Попивая приятный и ароматный чай, разговариваем. Я отвечаю на несколько вопросов мальчика о моей жизни.

— Нам пора уходить, — говорю я.

Как бы я ни хотел быстрее дойти до дома и увидеться с мамой и братьями, я оттягиваю этот момент. Грустно. Знаю, мама не одобрит, но телефона нет и не предупредишь, что мы еще немного задержимся. Хотя папа сообщил ей уже. Выйдя из бани, я смотрю на мечеть. Мечети все закрыты. Она стоит сиротливо, смирясь со своей участью. На ступеньках несколько человек делают намаз.

У нас в городе две известные мечети — на Большом базаре и на Маленьком. Невысокие, не пышные, такие же, как всё вокруг, из того же камня, с теми же стенами, без куполов, с четырёхскатными крышами — такими, как в Талыше.

В Советском Союзе мечети стараются использовать так, чтобы не гневить Аллаха. Их превращают в склады и держат муку. Мы почитаем хлеб наравне с Кораном, и люди думают, что не оскверняют мечеть. Подойдя поближе, я здороваюсь с мечетью:

— Ас-саламун алейк, ве саламун алейк, мечети минбер (минарет), саламун алейк.

Мальчик тоже здоровается, повторив за мной.

— Мама тоже приветствует мечеть, — говорит он.

— Знаю. Я от нее научился.

Затем приветствуем людей на ступенях. Один из мужчин оказывается смотрителем. Узнав, что я приехал из Сибири, проводит нас внутрь. Я читаю суру Фатихе и захожу. Мальчик, сказав «аминь», заходит следом. Я показываю мальчику Элем — железную ладонь на высокой палке.

— Это рука Аббаса, — говорю я. — Он был сводным братом имама Хусейна. У них был один отец, но разные матери. Они внуки нашего Пророка мир ему. Мог уйти, когда враги их окружили, но Аббас остался. Умер, но не предал брата. Вдохновение смотрит, не совсем понимая, но чувствует, что это важно. Я не рассказываю всё. Пусть сначала вырастет.

Теперь смело можно идти домой. Все должны уже проснуться. Базар, чайхана, баня и мечеть — всё рядом. До дома минут пять-семь ходьбы. В домах жизнь бурлить. Люди выходят и идут в сторону базара. Немногие возвращаются — базар затягивает надолго.

Дома здесь стоят плотно, почти одинаково, смотрят в одну сторону. Задней частью — на север. Главными окнами (келле пенчере) — на восток. А верандами (эйван) — на юг, туда, где Мекка. Будто сам город повёрнут к святыне в молчаливом поклоне.

Встреча дома

Я издалека вижу детей. Они, заметив нас бегут навстречу. Накидываются все разом, обнимают. Ильгама прыгает мне на руки, Анар на другую руку просится. Я целую их и слёзы сами наворачиваются. Столько лет не видел. Ильгама маленькими ручонками вытирает мои слёзы.

Вдохновение грустит, чтобы не видеть моих слёз, бежит во двор чтобы сообщить о нашем приходе. Вугар и Ильгар обнимают меня справа и слева. Они не понимают, почему я плачу. Им кажется: человек плачет, когда ему плохо. А я дал себе слово не плакать. Не получается.

Вытерев слёзы чтобы, мама не видела захожу во двор. Мама бежит навстречу — она летает. И я бегу. Обнимаю родную душу. Не выдержав маминых слёз, опять плачу. Она не хочет меня отпускать, я вдыхаю её материнский аромат. После стольких лет разлуки слёзы сами текут.

— Гурбан олум балам, в жертву за тебя пойду, сынок, — говорит она. — Где ты до сих пор был? Добро пожаловать.

— Мы с Вдохновением решили пройтись по городу. Он таскал меня за собой и говорил: «Давай и это посмотрим, и то».

— Мама, он шутит. Я его домой тянул, а он всё насмотреться не мог на город, — говорит мальчик.

Все смеются. Мама смеётся через слёзы. Подхожу ещё раз к папе и обнимаю его. Не смог им насытиться на вокзале. Разомкнув объятия, отец, радостно показывая на баранью тушу, висящую на крючке, говорит:

— Сегодня будет шашлык. Сам приготовлю.

— Спасибо, отец. У тебя всегда он вкусный получается.

Заходим на веранду. Самый младший, Рафиг, спит в ненни, свисающий с потолка. Ему год и полтора месяца, ещё не ходит. От шума он просыпается, не понимает, что происходит. Я беру его на руки и целую. Он пахнет материнским молоком. На веранде накрыт завтрак. Мама приготовила мою любимую пахлаву и шекербуру. Заварила чай ленкоранский, что привозят друзья отца.

Все садимся вокруг скатерти — суфре. Соседи приносят лепёшки, только что из тандыра. Они пекут их на продажу, но эти бесплатно. Подавая лепёшки, говорят:

— Гезлерин айдын олсун, пусть твои глаза сияют от радости.

Взрослые садятся за стол. Стульев не хватает. Соседские мальчишки бегут с моими братьями за стульями в свой дом. Все садимся завтракать. Горячие лепёшки обжигают руки. Мама дует на кусок и даёт малышам. Братья в один голос, перебивая, хотят что-то рассказать, будто не успеют. Мама их успокаивает:

— Во время еды нельзя разговаривать.

Мальчик ест нехотя, аппетита нет. То ли от радости, то ли он переполнен впечатлениями после прогулки. Все счастливы.

После завтрака, как всегда, отец курит свою приму. Вспоминаю, как мы детьми собирали его бычки и пытались подражать. Зажигали спичкой и держали во рту, как он. Вдохновение какой-то серьёзный, не идёт играть с детьми. Может, просто хочет побыть рядом. Я достаю из дорожной сумки подарки, раздаю каждому. Маме всегда любил привозить платки и в этот раз привёз ещё лучше. Отцу — свитер, как раз сейчас носить. Маленьким детям игрушки, а старшим из одежды. Всем нравятся их подарки. Вдохновению привез костюм на Новруз. Его радости нет предела. Мама собирает нас и говорит:

— Рафиг уже должен ходить, но не ходит. По поверью, если пронесём его по семи дворам соседей, он научится ходить. После обеда понесём.

После обеда так и делаем. Она сажает его в камышовую сумку — зембил, и мы берём её со всех сторон и несём по соседям. Соседи знают, этот обычай от предков. До нас так делали, и мы так делаем. Кто конфетку даст, кто печенье с молитвами и пожеланиями быстрее научиться ходить. Увидев меня, говорят:

— Хош гелмисен, добро пожаловать.

И обращаясь к маме:

— Гезлерин айдын, пусть твои глаза сияют от радости.

Её глаза действительно сияют. Мама благодарит каждого, просит у Бога для них здоровья. Проходим семь домов, возвращаемся довольные.

Я задумываюсь. Вот так люди всем миром помогают маленькому ребёнку, вместе взявшись за сумку, и несут одного человечка, чтобы он научился ходить. Предки оставили нам обычай: если все сплотятся, поднимут слабого на руки всей общиной, не опуская голову, а гордо её держа, они помогут одному подняться на ноги и ходить. Мои мысли нельзя остановить. Они везде — над городом, над морем, в горах. Они дошли до Гюней (южный) Азербайджан. Гюней и Гюзей — не просто стороны света.

Гюзей — это то, что за спиной солнца, теневая сторона, северный склон, где холодно и лежит снег, — это мы, северный Азербайджан.

Гюней — южный склон, где тепло, где солнце, где наши предки сеяли. На юге — боль народа, Гюней Азербайджан, сиротливо смотрящий на Гюзей. И пока дорога на юг закрыта, мы — наполовину сироты.

Мысли продолжают свой полёт. Надо Гюней Азербайджан посадить в этот зембил (камышовую сумку) и нести его по семи «домам» соседей:

Нести в Турцию — к старшему брату, который всегда протянет руку, не спросив, чем помочь. Нести в Ирак — на святую землю Кербела, где пролилась кровь внука пророка, где каждая песчинка помнит Ашуру и плачет по имаму Хусейну. Нести в Саудовскую Аравию — к Запретной мечети, обойти Каабу семь раз, чтобы очиститься, а потом в Медину, поклониться Пророку, мир ему, и попросить у Него заступничества для всего народа. Нести в Центральную Азию — к огузам, нашим предкам, чья кровь течёт в нас, чьи имена мы носим, чьи степи помнят наших прадедов. Нести в Монголию — к Великой степи, где когда-то рождались империи, где тюрки были не просто воинами, а душой армии. Нести в Пакистан — к братскому народу, который в трудные времена всегда рядом. И наконец — донести до священных вершин Алтая, откуда когда-то вышли наши предки-тюрки, где горы касаются неба, где ветер поднимает молитвы до самого Вечного Синего Неба — до Тенгри.

Если провести этот обряд, он встанет на ноги. Сбросит оковы, что веками душат его. Воссоединится со своим северным братом. И перестанет лить слёзы по нему.

— А почему он не ходит? — наивно спрашивает мальчик.

Вдохновение отрывает меня от этих мыслей. Мысли вмиг останавливают свой полёт. Мне кажется, он догадывается, о чём я мечтаю. Приходя в себя, понимаю: он спрашивает про младшего брата.

— Не обязательно сегодня, но скоро пойдёт. — Отвечаю я.

Он доволен моим ответом. И я остаюсь доволен. Скоро и Гюней Азербайджан пойдёт.

К вечеру отец, как обещал, готовит шашлык. Дети помогают ему, принося то одно, то другое. Отец смотрит и гордится: растут его солдаты, его помощники, его будущая опора. Зовут и соседей, по которым проносили младшего брата. Все приходят. Соседи всегда поддерживают друг друга — и в радости, и в горести. У нас говорят: ближний сосед лучше дальнего родственника. На столе два вида шашлыка — из баранины и осетрины. Осетрину продают на каждом углу, она в два раза дешевле мяса. На всех свадьбах её подают. И чёрная икра дешёвая. Для Вдохновения это любимое лакомство. Баранину он не ест — ест шашлык из осетрины и бутерброды с икрой.

Мальчик не знает, что через год для него начнутся трудности интерната, а ещё через год наступят тяжёлые времена. Но это будет потом. А пока все счастливы, и я вместе с ними

Разбивание кувшина

Конец февраля на удивление тёплый. Солнце растопило снег, как чай растворяет сахар. От снега не осталось и следа.

Просыпаемся рано. Мама готовит завтрак. Садимся во дворе и пьём чай из армуды. Вдохновение с соседским мальчиком идут играть: сидя на калитке, выбирают цифру от одного до девяти и ищут её на номерах проезжающих машин. У кого больше — тот выигрывает. Я осматриваюсь.

Ничего не изменилось. Ворота наши деревянные, чуть выше двух метров, крашеные в зелёный цвет. Калитка на высоте сорока сантиметров от низа. Каждый, кто заходит во двор, наклоняется, чтобы не удариться головой. Дети играют, спорят громко, но, когда видят взрослых, встают и говорят: «Салам» — показывая свою воспитанность. Взрослые в ответ: «Алейкума салам». И с улыбкой продолжают свой путь.

На улице напротив ворот растёт большое тутовое дерево. Тут большой и сладкий, когда плодоносит, осыпается, оставляя на земле пятна. Справа вдоль забора — каштаны, несъедобные, конские. Дальше — слива. Летом Вугар с соседским мальчиком лазают на неё, срывают незрелые сливы, бросают детям. Они кислые, вяжут рот. Сосед их гоняет: дерево растёт прямо на улице, напротив его окон.

Наш дом одноэтажный, с верандой, на высоте полуметра от земли. Так строят из-за сырости. Подпол открыт, чтобы влажный климат не разрушил деревянный настил.

На веранду ведёт деревянная лестница в несколько ступеней. Там стоит большая печь на керосине. Высоко на стене закреплён бак для керосина. Когда его заполняют, весь дом пахнет керосином. Посреди веранды — раздвижной обеденный стол, накрытый дешёвой скатертью. В углу на высокой тумбочке старый ламповый телевизор «Старт-3», который вечно ломается. Сейчас его ремонтирует друг отца. Как всегда: отремонтирует, всё показывает, а как только мастер уходит, телевизор перестаёт показывать.

Веранда затянута белой материей, чтобы дождь не мочил. На стене между двумя окнами висит радиоприёмник. Сейчас там играет музыка — ашуг поёт гошма, импровизированные стихи, и играет на струнном инструменте — на сазе. Музыка саза особенная, какая-то родная, будто он играет на струнах моего сердца. Мелодия саза уносит меня в горы, на пастбища, к родникам с их прохладой и журчанием. Она для меня как колыбельная, связанная неразрывно с родиной, с мамой, с нашим садом, с горами за городом и Хазаром, дыхание которого чувствуется в морском привкусе воздуха. Если меня попросят описать родину, я скажу: послушай саз, в нём вся родина.

С веранды захожу в зал — гостевую. Здесь живёт бабушка, папина мама, когда приезжает. Сейчас её нет, она в гостях у дяди. Высокая, голубоглазая, на руке всегда узелок. Когда возвращается, угощает нас конфетами. Скоро придёт — конфеток всем достанется.

Между окнами, выходящими во двор, висит портрет молодого парня под вуалью. Мой двоюродный брат. Погиб нелепо, молодым, неженатым. Так выражаем скорбь.

Слева дверь ведёт в маленькую комнату — «старую». Там мама хранит Коран. Когда Коран заносят или выносят, все встают в знак уважения.

Пол выстлан досками. Между досками, где они усохли, зияют дыры, видна глина. Уронишь мелочь — всё, не достать. Иногда дети кормят мышей через эти щели. Мама ругается, а им радость.

Мама зовёт всех на завтрак. Кушая, я с грустью смотрю на дом, где родился. Он выглядит таким же — та же побелка, тот же цвет, тот же уют и запах. Дом, который был родным, построил чужой нам человек ещё до революции.

— Мама, расскажи про наш дом. Ты же говорила, в этом доме жил Садык-хан.

— Да, балам, — подтверждает мама. — Он построил его еще до революции. После революции в доме располагался детский дом. Потом его передали горкоммунхозу, и он стал коммунальным. Как видишь, в нём три комнаты и длинная веранда. Нам его дало государство. Бабушке дали одну комнату с верандой — это было ещё до того, как ваш отец меня украл. А когда вы родились, нам дали вторую, старую комнату, с частью веранды перед ней. А дальше, ты знаешь, живут соседи. Ты помнишь, когда мы читаем Коран за усопших, мы и за Садык-хана тоже читаем. Я хочу, чтобы всё в жизни было, по совести. Вы тоже так делайте после нас, читайте молитву за упокоение. Пусть Аллах дарует ему свою милость. Мы живём в его доме, и нам остаётся молитвами благодарить его за кров, за тепло, за достаток, который мы обрели в этом доме.

Она даёт нам наказ на будущее — когда их не станет, мы должны поступать так же. Это не её выдумка, это испокон веков дошло. Быть благодарным всегда. Мы так и поступаем.

Через два дня приезжает бабушка. Дети бегут к ней на встречу. Она всех обнимает и раздает конфетки. Увидев меня удивляется. Целует меня и не хочет отпускать. Все рады к её приезду. После завтрака, дети идут гулять. Снег весь растаял. Сегодня 23 февраля — праздник, День Советской Армии и Военно-Морского Флота. Все поздравляют друг друга. К вечеру будет плов. А завтра праздник Су Чершенбе.

Мама зовёт меня во двор и показывает прошлогодний кувшинчик.

— Оставила, знала, приедешь. Хочу с тобой разбить.

Я тронут. В детстве мы не понимали, зачем мама разбивает исправный кувшин. Спрашиваю об этом.

— Знаешь, — отвечает она, — за год кувшин впитывает дух дома. Когда наступает Новруз — время обновления, нельзя тащить старое в новую жизнь.

Она разбивает старый кувшин, что-то говоря про себя.

— Что ты говорила, когда разбивала? — спрашиваю я.

— Прошу Аллаха, чтобы всё плохое уходило, а приходил достаток, радость и счастье.

Она достаёт новый кувшинчик, чтобы завтра набрать в него воду из реки. Кувшин глиняный, красный, расписанный золотисто-жёлтым орнаментом — бута.

— Это древний знак огня, — говорит она. — Предки видели его в пламени и переносили на то, что хотели защитить. Для них это был оберег.

Кто любит папу

Сижу во дворе, мама недалеко чистит кур. Иногда перекидываемся словами. Я рассматриваю огромное дерево инжира, которое накрывает своей кроной полдома. Говорят, под инжиром нельзя спать — будто на нём живут джинны и сводят людей с ума. Взрослые любят нагонять жуть, но, наверное, правильно делают. Случаи бывали: люди теряли сознание, и всё списывали на джиннов. Теперь-то я знаю: ночью листья инжира, выделяют углекислый газ, поэтому люди могли терять сознание. Плоды этого инжира сладкие и вкусные. Мама каждый год варит из них варенье. Сегодня на завтрак она подавала это варенье. Я смешиваю масло и варенье, намазываю на хлеб и с огромным удовольствием ем, запивая чаем.

У нас большой двор. Он разделён на две части. В первой стоит старая каменная баня и сарай, где отец держит инструменты. Рядом две уборные, оставшиеся от детского дома. Во второй половине — сад. Там растут абрикос, айва, фейхоа и старое дерево персика. Ствол у него пустой, сгорбленный, как у старика, но иногда оно ещё плодоносит. Когда все деревья в цвету, аромат стоит на всю округу. Кажется, будто находишься в райском саду. На айве висят качели из верёвок. Дети качаются по очереди. Старшим нравится вставать на качели ногами и раскачиваться так, что при спуске с высоты дух захватывает.

Вечером — праздничный ужин. Мама накрывает стол. Приготовила двух куриц с лявянги — запах от них плывёт по всему двору, грецкий орех с алычовой пастой внутри, корочка хрустящая. Салатов наделала, плов с кишмишем, много зелени, маринованные баклажаны и компот из фейхоа.

Папа сидит за столом и зовёт меня сесть рядом. По случаю праздника он открывает водку, наливает в две стопки, говорит тост, велит выпить. Я не могу — никогда не пью при нём.

— Я разрешаю, — говорит он.

Но я не могу. Невозможно выветрить с меня то, что заложено ими же. Отец выпивает.

— Молодец! — говорит он. — Не пей никогда. От неё толку нет.

— Как день прошёл?

— Все нормально. Не могу нарадоваться что приехал. Тем более дети обещали спектакль показать.

После ужина отец спрашивает:

— Кто будет показывать спектакль?

Все дети встают перед ним, в один голос отвечая я.

— Давайте, покажите на что вы способны.

Решают показать один из спектаклей, который видели по телевизору. Надевают одежду родителей, а чтобы изображать старушек, берут старые бабушкины платья. Юбка ее выглядит так, будто много юбок одеты лестницей — одна поверх другой, называется туман. Наматывают на головы её платки, выходят в круг и начинают представление. Изображают взрослых, разыгрывают целые сцены.

Они хотят быть как взрослые: важные, серьёзные. А получается смешно и трогательно. Им интересно, и мы веселимся, смеёмся до слёз. Бабушка, сидевшая в углу, качает головой, но глаза её светятся. Потом она делает вид, что сердится: