Вдохновение. Я свидетельствую!

Илhам Илham

Вдохновение. Я свидетельствую!

От автора

Это книга — художественное произведение, основанное на воспоминаниях автора. Все персонажи, за исключением членов моей семьи, являются творчески переосмысленными, собирательными образами. Их имена, характеры и обстоятельства жизни были изменены. Любые возможные совпадения с реальными людьми, их поступками или судьбами, являются случайными.

Жене и детям.

Вы являетесь самыми дорогими мне людьми на свете. Эту книгу я изначально написал по просьбе Эмилички. Но когда закончил, то понял, что только первая половина для нее, а вторую половину я написал для себя, чтобы очистится и высказать все то, что скопилось в душе.

Так же эту книгу пишу, чтобы от нас осталась память следующим поколениям. Ведь человеческая жизнь пройдет в мгновение ока.

Вам лучше не читать эту книгу, а в лучшем случае прочтите до половины. Но если вы вдруг прочтете полностью, то простите, если где-то вам станет больно. В ней есть страницы, которые могут ранить. В ней вы найдете меня таким, какой я есть на самом деле. Хотя не все из жизни я посмел включить в книгу, и то, что я включил, может шокировать вас.

Я написал, чтобы вы знали: жизнь оказалась сложнее, чем кажется. Но в ней всегда есть место любви, даже после самых страшных падений.

Спасибо, что вы есть.

Благодарности и источники

Автор выражает благодарность всем, кто помогал в создании этой книги.

· Стихи Насими цитируются в переводе К. Симонова.

· Строки из стихотворения «Getmək istəyirsən bəhanəsiz get» («Уходи, не ища оправданий») — Нусрат Кесеменли (авторский перевод).

· Отрывок из письма Татьяны к Онегену из романа «Евгений Онегин» — А.С. Пушкин.

· Стихотворение «Durnalar» («Журавли») — Гасым бек Закир.

· Отрывок из поэмы «Heydər baba» («Гейдар баба») — Мухаммад Хусейн Шахрияр (авторский перевод).

· Слова песни «Sənə görə» («Ради тебя») — Роя Айхан (авторский перевод, авторства текста установить не удалось).

· Слова песни «Beni Çok Sev» («Люби меня много») — Таркан (альбом «10», 2017, авторский перевод).

· Слова песни «Qurban olum» («В жертву пойду») — Эльнур Валех (авторский перевод).

· Стихотворение «Mənim anam» — мерсие (религиозное песнопение, авторский перевод).

· Песня «Balıqların şahı ölüb dəryada» («Царь рыб умер в море») — азербайджанская народная песня (авторский перевод).

· Цитата из «Книга воина света» — Пауло Коэльо.

· Исторические письма П. С. Котляревского и Садык-хана цитируются по архивным источникам.

· Авторство некоторых цитируемых стихов и песен установить не удалось. Если кто-то узнает свои строки, автор будет рад указать ваше имя.

Оглавление

Введение

Пролог

Новосибирск. Февраль 2026

Ленкорань. Февраль 1976

Дорога на юг

Встреча с Вдохновением

Ханский дворец

Базар — мечеть

Встреча дома

Разбивание кувшина

Кто любит папу

Четыре чершенбе

Новруз

Дедушка и Бабушка

Лейсан

Восход

Интернат

Хлеб

Тарная база

Ашура

Артек

Крепость

Первая любовь

Свет внутри

Разговор о главном

Расставание

Возвращение

Рига. Учёба

Армия

Рига. Возвращение

Светлана

Полёты

Дорога на север

Ишыг

Рождение сына

Отношения с Ишыг

Язык

Отец

В гостях у Интизама

Астана. Новая жизнь

Рождение дочери

Партнёры

Трагедия

Греза

Юбилей мамы

Первый стих

День рождения Грезы

Запретная любовь

Предостережение мамы

Вдохновение с мамой

Туфандаг

Мама

Сатан и Греза

Новый год

Новое дело

Война

Дом

Хазар. Берег

Подвал

Рассвет с Грезой

Беременность

Баку. Фирма

Письмо Грезы

Возвращение. Саратов — Баку

Изменение доли

Письмо Вдохновения

После дня рождения

26 февраля 2025

Накануне

Суд

После суда

Я свидетельствую

Мысли о главном

Память

Эпилог

Введение

Его зовут Вдохновение. Ему пять лет. Я знаю все его мысли — потому что сам был им.

Я и есть он, только на пятьдесят лет старше и на пятьдесят лет мудрее. В этой книге я, пятидесятипятилетний мужчина, потерявший смысл жизни, отправляюсь в 1976 год — туда, где ещё не умел лгать самому себе. Мне предстоит заново пройти все испытания, которые выпали за эти полвека.

Я оживу на этих страницах маленьким мальчиком. Это плод моей памяти, а не фантазии. Мы будем искать то, что волнует не только нас, но и миллионы людей на земле: где тот свет, к которому мы все стремимся? В чём смысл жизни? Что с нами будет, когда мы уйдём в вечность?

Эта книга написана языком поэтических метафор. В ней переплетаются быт и обычаи азербайджанцев и талышей — народов, представителем которых я являюсь. Здесь снег падает хлопьями размером с голову синицы, а в ливень можно ухватиться рукой за струйку и подняться в небо. Здесь мусульманские традиции дышат рядом с мистическими полётами героя в небо, где он ищет свет. История талыша идёт рука об руку с историей маленького мальчика, который взрослеет, ошибается и учится прощать.

Но в этой книге не только свет. Я увидел, сколько предательства и верности умещается в одном сердце. Сколько раз духовный подъём сменялся моральным упадком, а невинность детства — сложностью взрослых отношений. Я увидел тьму в себе и в тех, кого любил. И не смог бы написать эту книгу честно, если бы не показал обе стороны.

Это история о поиске смысла и о любви, которая осветила собой всё — и всё сожгла. О женщине, которая стала для меня и величайшим счастьем, и величайшей болью. О запретной любви, которая длилась двенадцать лет и оставила шрамы, затянувшиеся только словами.

Мы с ним вдвоём прошли по этой дороге. Иногда я вёл его, иногда он вёл меня. Мы вместе увидели то, что я помнил, и то, что я пытался забыть. Мы вместе нашли свет — не в конце пути, а внутри. Этим светом я теперь делюсь с вами.

Пролог

Пустыня. Кербала.

Караван идёт больше двадцати дней. Люди измотаны. Двое детей сидят на одном верблюде, поклажа на другом. Рядом женщина держится за узду и ведёт их в конце каравана, чуть отставая. Она идёт молча и думает: «Скорее бы закончился путь». Впереди вереницей идут верблюды и люди, укутанные в длинные свободные халаты и головные платки-куфии, которые защищают их от солнца. Такое ощущение, что караван идет своим путём, а женщина с детьми, своим.

Женщина часто оглядывается назад. Ей кажется, что кто-то едет за ними верхом, то появляясь, то исчезая. Иногда ей чудится мираж, но, приглядевшись, она различает силуэт человека в белой чалме и чёрном аба (накидка у арабов поверх одежды). Как только она видит всадника, он тут же растворяется в воздухе. Каким-то материнским чутьём она знает: кто-то за ними наблюдает. Это пугает её. Она боится не нападения, а потерять сознание от жажды и оставить детей одних.

Когда караван останавливается на ночлег, она бережно спускает детей и первым делом даёт им воду. Дети жадно, большими глотками пьют живительную влагу. Она понимает, что вода вот-вот на исходе и отказывается пить: «Не хочу, нет жажды». До Евфрата еще два дня пути и не знает, чем будет поить детей эти два дня, но надеется. Может, у кого в караване ещё осталась вода. Но воды ни у кого уже нет. Те капли, что остались у других они берегут для своих маленьких детей.

Она никогда не теряет надежду. Набожность ведёт её по жизни и не даёт сбиваться с пути. Она мечтает для детей той жизни, которую желают все матери земли.

Мальчики устали. Солнце и песок словно договорились препятствовать их путешествию. Море песка и барханы растянулись, куда хватает глаз. Они не понимают, от чего устали больше: от бесконечного пути, от беспощадной жары или от песка, который забирается в одежду, в рот, в глаза.

Несмотря на усталость, дети помогают маме ставить небольшую палатку рядом с лагерем. Женщина знает, что вместе с караваном они дойдут до Евфрата, и там их пути разойдутся.

Достав финики и утолив голод, мать поит детей остатками воды. На дне бурдюка остается несколько глотков. Она бережёт их до утра.

Приняв омовение песками пустыни, она становится на молитвенный коврик, который носит с собой везде, и совершает намаз. После намаза, не отрываясь от направления на Мекку, поднимает голову к небу и просит у Бога милости. Благодарит Его за прошедший день, за пищу и воду. Она всегда благодарит Бога, даже если её пищей служит засохший кусок хлеба. Знает, если не Он, и этого хлеба не было бы.

Обнимает детей и говорит:

— Аллах нас не оставит. Осталось немного пути, надо потерпеть.

Она их обожает. Обнявшись, они засыпают.

Ночью женщина просыпается от необъяснимого ветерка, который заставляет открыть глаза. Она выходит из палатки и оглядывается: кругом темно. Вдалеке видит небольшое свечение. Странно, думает она: «Отставших от каравана не было, позади шли только они. Откуда этот свет? Кто там? Почему тот путник не догоняет караван? Может, у него есть хоть немного воды, и он поделится с ними, хотя бы для детей».

Возвращается в палатку, ложится со своими сокровищами — детьми, но сон не идет. Всё думает, но не может найти ответ. Утром дети завтракают финиками и опустошают бурдюк. Матери достаточно несколько фиников, лепешки давно закончились. Она собирает палатку, навьючивает на верблюдов поклажу и детей, и караван трогается. По следам каравана никто не идёт. Но она «его» чувствует.

Караван поднимается на очередной бархан. Вдали видна буря, которая движется на них. Караван останавливается. Нужно усадить верблюдов и спрятаться за ними, как за щитом. Буря накрывает их так стремительно, что люди не успевают опомниться. Слышны крики детей и рёв верблюдов. Люди зовут на помощь. Кажется, сам Азраил, ангел смерти, спустился в этот день с небес.

Женщина крепко прижимает к себе детей и молится. Она должна спасти их, даже ценой своей жизни. Буря накрывает их, и она так молится, что небеса не могут остаться безучастными. Над ними появляется всадник — в белой чалме, в чёрном аба. Лица она не видит, оттуда исходит приятное свечение. Всадник накрывает её с детьми своим аба.

Она теряет счёт времени. Вдруг всё стихает. Открыв глаза, она видит, что никого нет, только она с детьми. Они спасены. Она читает благодарственную молитву от всего сердца и знает: небеса слышат.

Новосибирск. Февраль 2026

Я закрываю глаза и вижу Дорогу. Дорогу, зажатую между горами и морем шириною в долину. По ней уходят все те, кого я любил. По ней уйду и я. Но перед тем, как уйти, я должен сказать.

Когда-то в моей жизни была женщина. Я любил её немыслимой любовью. Сам не верил, что на земле бывает такая любовь. Думал, только в поэмах и в стихах великих писателей пишут о такой любви. Я сказал ей однажды, что про такую любовь надо писать книгу. Она обрадовалась и согласилась. Изредка интересовалась, пишу или нет. Надо было писать тогда, когда чувства были на вершине, когда душа обнажена, когда каждый день как последний. Тогда человек готов выложить все краски жизни, воспевать возлюбленную, не боясь показаться смешным.

Но время прошло. Любовь уничтожили те, кто в жизни не умел любить. А во мне эта любовь живет, она меня разрушает. Если я не выскажусь о ней и о своей жизни, я сгорю дотла. Но никак не мог решиться.

Несколько лет назад я намекнул дочери, что хотел бы написать книгу.

Она восприняла это с интересом. А недавно спрашивает:

— Пап, помнишь, ты обещал книгу написать?

— Да, помню — отвечаю я.

— Когда напишешь?

— Как-нибудь. Наброски есть, но никак не могу собраться с мыслями.

— А для чего тебе книга?

— Интересно узнать про твою жизнь.

— Правду написать или приукрасить? — спрашиваю я.

— Правду, — говорит она.

И вот я сижу и думаю: а смогу ли я написать книгу? Раньше я хотел написать роман о любви, где герои имели бы другие имена, и никто не догадался бы, что речь обо мне. А дочь просит написать про мою жизнь. Ведь не могу написать всю правду, которая во мне. Как сказал Насими: «В меня вместятся оба мира». И я знаю, в меня тоже вмещаются оба мира, светлый и темный. Как быть? Писать всё как есть? Или что-то утаить, оставить в глубинах памяти, не обнажать? Что она будет думать об отце, прочитав эту книгу? Каждый ребёнок хочет идеализировать родителей. Видеть в них героев, примеры, людей без страха и упрёка. А что, если я упаду с того пьедестала? Что, если в её душе я стану немного ниже? Не такого отца она мечтала видеть. Вдруг она скажет: «Ты любил другую женщину». Вот в чём мои сомнения и мои страхи.

Я принимаю решение и начинаю писать. Говорю ей осторожно, намёком:

— Если я напишу книгу, ты прочтёшь её после того, как тебе исполнится 30 лет. Потому что я здесь пишу правду. Хочу, чтобы ты знала настоящего отца. Не идеального, не приукрашенного, не того, которого ты, может быть, придумала в детстве. Со всей моей болью, со всеми ошибками, со всей любовью. Да, я любил других, ошибался, падал, но я вставал. И каждый раз, когда я вставал, я думал о вас.

После тридцати лет она, будучи взрослой лучше меня поймет, чем сейчас. Я пишу книгу. Ничем не занимаюсь, только пишу. Днём и ночью. Тороплюсь, будто кто-то, зная какую-то тайну, толкает меня к быстрому завершению. Пишу и иногда сам запутываюсь, где я взрослый и где маленький. Пишу ночами, а под утро иду спать. Лежу, думаю о мальчике и образы оживают. Не понимаю, где сон, где мысли. Границы стираются. Сплю пять часов, и снова за книгу. Днём глаза закрываются, иду отдохнуть. Засыпаю минут на тридцать. Просыпаюсь, опять пишу. Такая мания: продолжать книгу, будто завтра не наступит.

Вижу сны, но многое не помню. Постоянно вижу одни и те же. То иду по тёмному городу, на меня нападают люди. Пытаюсь убежать, свернуть на другую улицу, и не получается. Подходят, отбирают деньги, и я остаюсь ни с чем. Переживаю, что остался без средств.

То лев нападает, и я убегаю, пытаюсь спастись. Иногда удачно, иногда он набрасывается на меня, и я просыпаюсь. Часто вижу, что умираю. Не боюсь смерти, но борюсь с ней. Просыпаюсь и осознаю, что происходит в момент смерти. Все мирское отходит на второй план. Чувства замыкаются внутри. Одна часть направляется к памяти вспоминая тех, кого любил и с кем скоро встречусь. Другая часть внутри блуждает, хочет за что-то зацепиться и вытащить меня из этого состояния.

Просыпаюсь в пять утра. Увидел сон и почему-то запомнил, хотя и маленький кусок. Вижу: поднимаю маленького мальчика на вытянутые руки, щекочу его, и мы смеёмся. Играю с ним, как с сыном в детстве. Но это не сын. Это тот мальчик из моего детства — я в маленьком возрасте. Я это чувствую нутром, я с этим живу. Мы смотрим друг на друга и хохочем без причины — просто оттого, что мы вместе. В этом коротком сне было что-то родное и непередаваемое.

Нас у родителей было шестеро. Ор стоял, когда мы в детстве играли. Как в детском саду: кто орёт, кто плачет, кто поёт. Мама часто нас успокаивала окриком:

— Перестаньте кричать! Вся мехелле (улица) вас слышит!

— Мы так играем! — отвечали хором.

— Если я не буду на вас кричать, вы не станете послушными.

Мы становились тихими, общались и ругались втихую.

От мыслей меня отвлекает Ленор.

— Иди кушать, а то в последнее время совсем ничего не ешь.

После еды сажусь писать. Она видит, что постоянно пишу, но молчит. Я не обсуждаю с ней книгу. Сперва подумал, что она не поддержит, а потом это переходит с ее стороны в молчаливое согласие. Это не книга, а исповедь. И честно сказать, не хочу, чтобы она когда-нибудь её прочла. В лучшем случае после того, когда уйду в вечность. Уже поздно. Надо идти спать. Закрываю компьютер, ложусь. Спать хочу, но не могу. Бессонница мучает.

Утром не выдерживаю и рассказываю ей про книгу. Сперва она относится скептически. Читаю ей немного, и она одобряет. Но всё равно говорит, чтобы я убрал какие-то строки. Я не хочу. Пусть будет так, как написал. Теперь она знает про книгу. Камень с души снял.

Утро морозное, чуть мягче, чем присуще февралю. Тридцатиградусные морозы прошли, на улице относительно тепло. Вечером идет снег плотный, большими хлопьями. Если бы не простуда, вышел бы на улицу и бродил по заснеженным дорогам один среди белой тишины.

Вспоминаю зиму в Ленкорани. Снегопад там был чем-то особенным. Для меня снег в Ленкорани всегда был радостью, суетой, какой-то волшебной атмосферой, которая не объясняется словами, а только чувствуется дыханием. Там снег падает большими хлопьями. И этот снег не простой, он из сказок, которые рассказывала мама.

Особенно я люблю смотреть на снег вечером при свете фонаря. Снежинки кружатся, сверкают в его лучах и бесшумно ложатся на землю. Они огромны, каждая величиной, как у нас говорят, с голову птицы (гуш башы). Должно быть, синички или воробья. Белые, пушистые, словно само небо крошит облака и бросает их на землю. Они падают медленно, кружась, будто не хотят расставаться с небом, но всё же ложатся на крыши, на тротуары, на ветки деревьев, сгибают их до земли своей мягкой тяжестью. Бывает, за одну ночь насыплет пятнадцать, а то и двадцать сантиметров. А случается, в какой-то год за один день выпадает полметра снега. И тогда город замирает. Общественный транспорт не ходит, машины застревают в сугробах, автобусы не решаются выезжать на ещё не чищенные дороги. Да и дороги в Ленкорани никогда не чистят от снега. Снег сам тает. Люди сидят по домам, и человеческая суета вдруг стихает. А вместо неё просыпается другое.

В морозном воздухе отчётливо, почти по-домашнему, звучат голоса синичек и воробьев. Они перекликаются тонко, звонко, будто радуются, что наконец-то их слышно, что никто не заглушает их своим грохотом.

Дым из труб дровяных печек, которыми топят старые дома, поднимается в небо прямыми столбами и пах так вкусно, так уютно, что хочется стоять и вдыхать этот запах, в котором смешиваются приятный запах горевших дров с запахом Хазара. А запах хлеба, который мама печет в тандыре, разносится на тысячи вёрст. Кажется, сам воздух пропитывается им, становится ароматным, будто предлагает насытиться им. Раньше было в порядке вещей угощать свежеиспечённым хлебом соседей. Так принято. Так и живем.

А мы, дети, выходим во двор и нам снег в радость. Лепим снежки, кидаем друг в друга, падаем в сугробы, встаем, отряхиваемся и снова падаем. Пробуем снег на вкус и сосём сосульки, которые срываем с крыши дома. Мама говорит: не ешьте, заболеете, а мы не слушаемся. Болеем, и она нас лечит. Она лечит нас своей правой рукой, массируя горло. Говорит, что у нее есть дар лечить людей. И мы верим. А когда болеем ангиной, она кладет на горло маринованные баклажаны с острым перцем и заворачивает бинтом. За несколько дней ангина проходит.

К обеду снег начинает таять под ногами, но мы успеваем делать небольшие горки и катаемся, пока галоши не набиваются снегом доверху. Родители не могут купить нам детские сапоги, чтобы играть в такую погоду. Мы играем в том, что найдем, не жалуемся.

И кажется, что природа, освободившись от человеческой суеты, вдруг оживает по-настоящему. Снег начинает таять на солнце, с крыш капает, и каждая капля, падая, рождает маленькое журчание, которое сливается в общий тихий говор. Как без приглашения приходит, так и без напоминания уходит.

Ленкорань. Февраль 1976

Вдохновение не мог насмотреться, как идёт снег. Мысли о приезде Ильгама будоражат его. Кругом темно, все спят, а он лежит и сон не идёт. Повернув голову, вдруг видит человека, сидящего за столом. Смотрит, прищуриваясь, боясь открыть глаза. Силуэт за столом шевелится и не уходит. Еще немного и он засыпает.

Утром, просыпаясь, сразу смотрит на стол. Там стоит таз с тестом, накрытый одеялом. Один край свисает на стул. Воображение играло, ресницы дергались, одеяло казалось сидящим человеком, который шевелится и это пугало его ночью. Вспоминает, что мама обещала утром печь лепёшки в тандыре. Забывает про ночное. Встаёт и смотрит из окна. Кругом всё блестит. Снег идёт вовсю, не останавливаясь. Такое ощущение, что красные крыши домов из черепицы кто-то ночью перекрасил в белый цвет, работал всю ночь, не переставая.

Хлопья кружась и танцуя, ложатся на землю, как краски художника, создавая свою картину природы одним цветом. Земля покрыта одним большим ковром, то ровным, то приподнятым, накрывающим кусты и деревья, повторяющим рельеф. Они не выдерживают и ломаются под тяжестью снега. Им не под силу такая ноша.

Из тандырной поднимается огонь. Чтобы он не задевал деревянные перила, с потолка свисает железный тонкий лист, который повторяет форму крыши. Мама топит тандыр сухими ветками, они дают жар. Пока огонь горит, она стряхивает снег с веток, подставляет под них деревянные упоры, чтобы не ломались. Вдохновение быстро одевается и идёт в сад. Стряхивает снег с низких кустарников, но скорее не стряхивает, а просто трогает его ладошками. Когда мама не видит, пробует снег на вкус. Калоши до краёв наполняются снегом. Мама, увидев это, приказывает идти в дом, в тепло. Она не хочет, чтобы он намочил ноги. А ему этот снег в радость.

Айвовое дерево, что стоит за тандырной, вот-вот сломается от тяжести снега. Айва на нем осенняя, поздняя. До глубокой зимы дети едят эту айву. Мама варит из неё варенье. На высоких ветках то там, то тут висят несколько штук. Дети специально их не трогают. Эти плоды — доля дерева, оставленная ими. Мама говорит: «Нельзя с дерева срывать все плоды, надо оставлять часть на ветках». Так предки, наверное, учили думать не только о себе, но и о других, даже если это всего лишь дерево. Они ухаживают за деревьями, и те в ответ благодарят их обильными плодами. Их благодарность взаимна.

Стряхнув снег с дерева и подперев его палкой, мама идёт за тестом. Вдохновение видит на снегу лежащую айву, жёлтую-жёлтую, как золото на белой накрахмаленной скатерти. Он берёт её, трёт снегом и откусывает. Она сладкая с еле заметной кислинкой. Сбоку уже начинает портиться. Съев здоровую часть, выходит из сада. Думает: «А вдруг заболею? Мама меня убьёт, тем более после завтра приезжает Ильгам. Папа обещал взять меня с собой встречать». Вытряхивает снег из калош, оставляет их на лестнице, надевает чистые.

К воротам ведёт тропинка, которую люди натоптали, когда проходили через двор к соседям за тандырной лепёшкой. Они торгуют ими. Ему нравится стоять под падающими хлопьями снега. Пока мама занята, он бежит по тропе к воротам. По пути набирает снег в маленькие ладошки и сколько хватит сил бросает в деревья. Возвращается один из покупателей, на руках которого дымятся лепёшки, раздавая свой аромат вокруг. Это сосед. Он выходит на улицу и скрывается за углом.

На улице пусто. В такую погоду автобусы и машины не выезжают, людям приходится пешком добираться до работы и обратно. Такое ощущение, что не только люди спят, но и все дома погрузились в глубокий сон, укрывшись одеялом из снега, похрапывая и при выдохе выпуская дым из каминов и печек. Синички чирикают, летая с ветки на ветку, будто хотят помочь маме стряхнуть снег.

— Пойдём домой, согрейся, — зовёт мама.

— Не хочу, лучше я пойду в тандырную, там тоже тепло.

В воздухе всё ещё стоит аромат лепёшек, которые сосед пронёс. Несмотря на съеденную айву, в животе урчит. Почему-то после айвы у него всегда наступает голод. Он знает: завтрак будет после того, как мама испечёт лепёшки.

Мама берёт отдохнувшие колобки теста, раскатывает их, начинает лепить на стенки тандыра. Сначала маленькие лепит для детей, чтобы первыми пеклись. Им интересно иметь свою маленькую лепёшку. Потом принимается за большие. Как только первая большая лепёшка готова, мама кладёт её на скатерть. Он трогает рукой и чуть не обжигается. Оставляет на скатерти остывать. Мама, увидев его голодные глаза, отламывает небольшой кусочек, остужает и передаёт ему.

Жуя, он доволен. Доволен снегом, где скоро будет играть, доволен горячей лепёшкой, доволен, что мама рядом и смотрит на него с любовью, доволен, что приедет гость, с которым, как говорит мама, он расстался очень давно. Ему всего пять с половиной лет. Вдохновение мысленно задаёт себе вопрос. Насколько давно он с ним расстался? Почему его не помнит? Не помнит, как он выглядит, не помнит его голос. Мама говорит: — Увидишь и вспомнишь. Приходится ждать.

Пока она пекёт лепёшки, братья прибегают на их запах. Отломив от большой, она даёт каждому по куску, а их маленькие лепёшки оставляет на завтрак. Всё готово. Идут завтракать. Садятся на полу, как всегда. Так принято. На полу лежит палас, поверх него мама накрывает ситцевой скатертью — суфре.