Вдохновение. Я свидетельствую!

На ней уже лежат масло, сыр брынза, варенье из айвы и свежезаваренный чай. Мама даёт каждому его лепёшку и одну большую кладёт на середину скатерти. Детям нравится смешивать варенье со сливочным маслом и намазывать на лепёшку. Завтрак отменный. Лепёшки придают ему торжественность. Мама следит, чтобы дети ели аккуратно и не разговаривали. Отец сидит выше всех за столом, смотрит свысока как семья сыта и довольна. Оставшиеся кусочки лепёшек заворачивают в скатерть и убирают в хлебницу.

— Это последний день малой чилле (период зимы), — произносит мама.

Снег перестаёт падать. Выглядывают лучи солнца. Вдохновение спрашивает у мамы:

— Что такое чилле?

— Как тебе объяснить, балам (сынок) — начинает она с материнской нежностью. — С персидского это значит «сорок дней». Наши предки делили зиму на три периода: Боюк (большая) чилле — 40 дней, Кичик (малая) чилле — 20 дней и Боз ай (серый месяц) — 30 дней, по завершении которого наступает праздник Новруз. «чилле» символизирует трудности, тяготы, печаль. Это самый суровый период зимы.

Дети внимательно её слушают.

— Большая чилле наступает 20–21 декабря, в самую длинную ночь года, и длится 40 дней. Помните? Мы отмечали его, арбуз ели.

— Да, да, помним! — затрещали они в один голос.

— Мы, как всегда, в этот день достаём эти арбузы, отложенные ещё с лета под старую кровать, где прохладно и хорошо сохраняются до зимы. Предки наши всё, что видели вокруг, старались привнести в дом, в свой очаг. Всё превращали в ритуал. Они считали себя частью природы и связывали каждое явление с собой, придавая образы этим явлениям.

Большая чилле как дедушка: суров, серьёзен и не терпит возражений. Арбуз символизирует солнце, красный цвет мякоти — его лучи, косточки — новую жизнь. Обычай оставлять на зиму арбуз и резать его в Большую чилле дошёл до нас от предков. Кушая его, мы словно угощаем саму зиму. Создаётся ощущение, что предки, угощая Большую чилле, просили её быть не слишком суровой. И она не сильно суровая, как Малая чилле.

Малая чилле длится двадцать дней — с 1 по 20 февраля. Она вдвое меньше Большой, поэтому и назвали Малая. Этот период зимы — время сильных морозов, которые словно замораживают жизнь. Для нас этот период как непослушный мальчик, который шкодит, играя погодой, подкидывая суровые морозы.

— Мама, ты всегда говоришь: не выходите во двор в одной рубашке, ведь во дворе «гышын оглан чагыды» (время зимы-мальчика, так говорят про суровую зиму, которая шалит, как мальчишка), — затараторил Ильгар — тот самый, чьё имя — значит «первый снег».

— Да, сынок, я за вас переживаю, — продолжает мама. — Это выражение говорит о суровости зимы. Придавая всему вокруг человеческий образ, наши предки сливались с окружающим миром и жили с ним в гармонии. А завтра наступит Боз ай, и с ним придут четыре чершенбе (четыре вторника) — дни четырёх стихий: воды, огня, ветра и земли.

Дети знают, через несколько дней поедут на реку Ленкоранчай, будут умываться и привезут воду домой.

— Мама, мы тоже хотим на речку! — в один голос кричат дети.

— Кто проснётся рано утром, того и возьмём, — говорит мама.

Дети уже не слушают. Двор их ждёт. Выбежав во двор, они первым делом ложатся спиной в снег, оставляя свои следы. Вдохновение тоже присоединяется. Вугар бросает снежок в детей. Те в ответ закидывают его. Ильгар катает небольшой снежный ком и тот растёт, становится большим и круглым. Вдохновение помогает.

— Вот и нижняя часть снеговика! — торжественно заявляет Ильгар.

Через двадцать минут снеговик уже стоит. На голову надевают небольшое ведёрко. Моркови нет.

— Можно сосульку, — предлагает Вдохновение.

Срывают с крыши сосульку. На основании она широкая, а в конце сужается. Ставят туда, где должен быть нос. Снеговик готов. Дети радуются, ходят хороводом вокруг.

Солнце выглядывает из-за туч. Снег начинает таять. Ручейки бегут, журча, прорубая себе дорогу, будто торопясь освободиться от снежного плена. Вода не любит препятствий, она любит свободу. Человек тоже хранит память воды, потому и стремится к свободе, как она. Он же из неё и состоит.

Дорога на юг

Я взял дорожную сумку и пошёл к выходу. Билет был куплен после того, как принял решение уехать — слетать к Вдохновению. Всей семьёй везут меня в аэропорт. Ленор передаёт подарки родным. Она всегда о них думает. Желают мягкой посадки. Просят за них обнять всех и поцеловать. Прощаемся.

Сижу в кресле, волнуюсь и думаю о встрече. Огромное желание увидеться с родными. Отца последний раз видел в 2002-м, маму в 2016-м, а старшего брата Вугара в 2017-м. Много воды утекло с того времени. Для вселенной это ничто, но по нашим меркам, многовато.

Основная цель — увидеться с Вдохновением. Еду к нему не для того, чтобы изменить его судьбу, её уже не изменишь. Еду, чтобы он искал истину. Чтобы понял, в чем смысл нашего существования. Еду, чтобы рассуждениями и выводами самому найти смысл жизни, которого потерял. И ещё хочу, чтобы он мне пообещал: всё, что найдём, будем нести людям. Пусть он расскажет тем, кто идёт по жизни рядом с ним: истину не нужно прятать в себе, лучше раздать другим, как ветер Гилавар (южный ветер в Азербайджане) — добротой и теплом. И я расскажу своим детям и всем тем, кто рядом. Побывав заново в детстве, хочу прожить те дни, почувствовать все радости, тяготы и лишения. Чтобы читатели знали, как мы жили, как трудились и как росли. Хочу показать людям быт, отношения между людьми, а также обычаи азербайджанцев и талышей.

Думаю, будет удивительная история: встретятся два поколения — я как взрослый и я как мальчик. Два поколения одной души затронут внутренний мир людей. Возможно, не всех, а тех немногих, кто будет читать эти строки.

Перелет занял четыре часа. Я в Баку. Не понял, как перешагнул эпоху. Здесь 1976 год. В аэропорту висят плакаты с информацией о чемпионате СССР по легкой атлетике, который пройдет в июне. Еду на железнодорожный вокзал, счетчик необычно щелкает копейки за километраж. На вокзале много народу. Покупаю газированную воду. Она со вкусом детства. На перроне стоит группа пионеров, которые возвращаются из соревнований в Ленкорань. Немного походив по вокзалу, сажусь на поезд. Поезд отправляется в час ночи и прибывает в шесть часов утра. Прошу проводника разбудить меня в пять.

Не могу заснуть. За окном плывут огни пригорода, показывается станция Баладжары. Вспоминаю отца. Ведь двадцать четыре года прошло, как я его видел последний раз.

Его зовут Манаф. На арабском это значит — высокий, возвышенный. Он сын талышского народа. Зеленоглазый, высокий и красивый. Для нас он глава семьи, мы его уважаем и отчасти боимся — той особой уважительной боязнью, какая бывает в больших семьях. Достаточно было одного взгляда, а иногда окрика, и мы переставали шуметь и становились послушным. Он днями трудится, чтобы прокормить всю семью. Работает завхозом в больнице, и все друзья зовут его «доктором», хотя он не лечит, а заведует хозяйством. Кроме основной работы, в свободное время подрабатывает, ремонтируя мотороллеры. В принципе он много зарабатывает, но у него всегда много гостей, на которых приходится тратить часть денег. Бывает одни уходят, и другие тут как тут. Может, поэтому нашей семье постоянно не хватает денег. Хотя многие так живут.

Мы все, его дети, остаёмся для него и детьми, и солдатами одновременно. Когда он ремонтирует мотоциклы во дворе, мы подаём ему ключи, держим болты с обратной стороны, чтобы он лишний раз не нагибался. А после работы чистим эти ключи в бензине, вытираем насухо и раскладываем на полке в его сарае по тому порядку, который он установил. Чтобы в следующий раз рука сама нашла нужный ключ, не спрашивая.

Стучится проводник. Отрывает меня от мыслей.

— Вам чаю принести?

— Принесите, только индийский.

— Сию минуту. У нас всегда индийский.

Через минуту приносит чай в гранёном стакане в железной подставке с ручкой. К чаю — сахар, шоколадка и печенье.

— Вы откуда едете?

— Из Новосибирска. Знаете где это?

— Да знаю. В Ленкорань в гости?

— И да, и нет. Там родители, братья, все родственники. Давно не был. Вот решил проведать.

— Правильно делаете. К родителям надо приезжать. Лучше почаще. Так они не будут скучать. У нас, когда кого-то долго ждут, всегда глаза в ожидании, всегда смотрят на калитку — вдруг он зайдёт. Закрывает дверь в купе и желает спокойной ночи.

— Да, согласен, — говорю я про себя и вспоминаю маму.

Потому что только матери так умеют ждать.

Маму зовут Боюкханум. Её имя переводится как «Великая госпожа». Но для меня она не просто госпожа, а человек великой души, самой великой из всех, кого я знаю. Она красива и эту красоту сохраняет из года в год. Её лицо сияет, от неё исходит какой-то свет.

Она домохозяйка и верующий человек, растит детей в строгих правилах. Она запрещает детям есть у соседей, даже если они голодные. Не потому, что не хочет, чтобы дети были сыты, а потому что боится услышать за спиной: «Вон они какие бедные, даже дети голодные». Дети не ходят голодными. Она всегда готовит вкусно, но иногда денег не хватает на продукты. Тогда дети могут есть хлеб с сахаром. Многие так живут: кто хлеб с сахаром, кто с чесноком, а кто-то и с луком.

Она никому не показывает, когда в чём-то нуждается. Когда у соседей накрывают на стол, дети, даже будучи голодными, тут же поднимаются и уходят, сколько бы их ни уговаривали остаться. Мама в первую очередь думает о нас — о детях, и старается сделать для нас максимум того, что в её силах, ни у кого ничего не прося.

Когда штопает одежду, никогда не ставит заплатки считая их знаком батрака. Она сама из бедной семьи и в бедности не видит позора, просто думает, чтобы дети не чувствовали себя ущербными рядом со сверстниками.

Она смелая, гордая и честная. У неё сильный и красивый голос. В месяц мухаррам, первый месяц мусульманского календаря, она исполняет религиозные песнопения — мерсие, послушав которые люди плачут. Ей за это платят деньги. Но она очень набожна, настолько что вера её безусловна и чиста. Всё, что зарабатывает, оставляет там же, в домах, где собираются люди на день Ашура, день поминовения в месяц мухаррам, для покупки чая и сахара чтобы угостить людей. После месяца мухаррам, у детей начинаются обыденные дни, когда носятся, прыгают, играют в войну с соседскими мальчишками.

Отключаюсь. Вижу сон: как мама меня встречает, ходит возле, не нарадуется. Говорит: «не отпущу тебя больше никуда. Уходишь и долго не возвращаешься».

Проводник будит всех:

— Подъезжаем к Ленкорани, сдаём постельное.

Ночью никто не сел. Смотрю на пейзаж. Муганскую степь уже проехали. Поезд идёт рядом с Хазаром, Каспийским морем. Оно вдалеке синее, а вблизи мутное. Будто, меняя цвет, даёт понять, что знает о моём прибытии и радуется. И от этой радости поднимает со дна всю муть, как маленький ребёнок, который в счастливом порыве готов смещать всё, до чего дотронется.

По мере приближения к родному городу я начинаю волноваться. Вспоминаю её влажный и тяжёлый воздух. Здесь зима — это редкий снег, а в остальном дожди. Порой холод от сырости, порой бесконечные тёплые шумные ливни — лейсан, которые могут идти неделями, и ты уже не помнишь, когда видел солнце в последний раз. А потом солнце выходит, и город взрывается зеленью.

Ленкорань — это чай. Чайные плантации, единственные в Азербайджане. Зелёные, ровные ряды кустов и женщины в косынках, с корзинами, срывающие только самые нежные листья. Здесь чай пьют и в летный зной, и в морозную стужу.

Ленкорань — это море. Хазар, тёплый, ласковый, местами с илистым дном, с камнями, с чёрным вулканическим песком. В детстве мы ходили с отцом, с друзьями, с интернатом. Купались, загорали, чувствовали себя индейцами на диком берегу. Песок прилипал к мокрой коже, и мы блестели на солнце.

Ленкорань — это талыши и азербайджанцы, перемешанные так тесно, что уже не разобрать, где чья кровь. Здесь говорят на двух языках, часто мешая их в одной фразе. Здесь уважают старших, чтят традиции, помнят свою историю.

Ленкорань — это моё детство. Это интернат, где я научился выживать. Это тарная база, где мы сбивали ящики. Это мотороллер «Муравей», привозивший хлеб. Это мама, которая не ставила заплатки, чтобы мы не чувствовали себя ущемлёнными. Это отец с его ремнём и гаечными ключами, разложенными по полочкам.

Ленкорань — это начало. Точка на карте, откуда я ушёл на север и это место, где, может быть, однажды лягу, когда придёт время.

Маленький город у моря, бывшая столица Талышского Ханства. Город, который всегда ждёт. Даже если ты уехал навсегда.

Поезд едет медленно, словно убаюкивая, как ненни — люлька, подвешенная к потолку. В окно видны Талышские горы.

Талышские горы не просто красивые вершины. Это убежище, это наша опора против захватчиков. Когда враги приходили с севера или с юга, когда равнина горела и плакала, уцелевшие предки уходили вверх — туда, где чужая конница не пройдёт, где тропы знают только свои. Там наши предки сохраняли язык, передавали детям обычаи, ждали, пока минует беда. А когда наступали мирные времена, спускались вниз — на эту Дорогу, шириною в долину, называемой Ленкоранской низменностью. Ту самую дорогу, где пахали землю, растили детей, торговали. И так веками, как волны: в горах — спасение, в долине — жизнь. Может, поэтому мы сохранились.

Я всегда об этом думаю, когда еду по дороге Баку — Ленкорань. Всегда думаю: как стотысячные армии со своими конями, обозами, пушками и пленными умещались между гор и морем? Они все шли и шли, из века в век. И я пойду — то на север, то обратно на юг.

Ленкорань находится на перекрёстке миров. Будучи школьником, я этого не понимал. Думал: живу на краю государства, на её южных рубежах. За пределами — враждебно настроенные страны, готовые нас поработить. Нам так говорили. И мы в это верили.

Но это не край на карте, не край, где заканчивается что-то знакомое и начинается незнакомое. Это Дорога, которая проходит через сердце Талыша — с севера на юг и с юга на север, смотря откуда путник держит путь. На юг идет дорога в Иран, в те края, где за горизонтом уже другая земля, но родная и неповторимая речь. Люди слагали песни про ту сторону реки Аракса (Араз), писали стихи про разлуку, теряли друзей и обрывались нити родных. На север — в сердце Азербайджана, в Баку, далее к его воротам — Дербенту. Эти ворота не раз спасали от захватчиков с севера. От Дербента дорога поднимается на север, в глубь империи, где просторы, растянувшиеся на тысячи километров, где степи сменяются полями, леса — тайгой, бесчисленные озёра и реки, и где в северной его части всегда лежит снег, белым покрывалом укрывая всё вокруг. И это создает ощущение свободы, манящей человека. Но дорога одна.

И я, тогда еще маленький не понимал, что по этой земле прошло слишком много народу. Слишком много копыт коней топтали её. Слишком много крови ушло в этот песок, чтобы она могла быть просто землёй. Веками раздирали эту землю захватчики, терзали грудь земли, поливали кровью наших предков. Как в те жестокие годы выжили мои предки, как остались живы, что я сейчас живой. Они боролись за свою свободу, за свободу своих детей. Боролись как могли.

И через много лет по этой же дороге будет ходить маленький мальчик из интерната, сколачивать ящики для помидоров, чтобы помочь матери прокормить шестерых детей. Поезд уже подъезжает к городу.

Сердце колотит в груди, как будто хочет выпрыгнуть. Ещё никто в жизни не встречался со своим детством. Я помню его по фотографиям. Думаю, если увижу — заплачу. Но надо держаться.

Встреча с Вдохновением

Поезд останавливается. Машинист гудком будит спящий город. Встречающих много, несмотря на ранний час. Выходя, я благодарю проводника и прощаюсь. Он слегка улыбается и желает удачи, будто догадывается о цели моего приезда.

— Взаимно, — отвечаю я.

Пассажиры выходят, все куда-то спешат. Ещё из вагона вижу отца, который держит Вдохновение за руку. Увидев их, я, слезясь, выхожу и обнимаю отца. Долго так стоим. Не хотим разомкнуть объятия. Вдыхаю его запах — запах родного отца, смешанный с запахами бензина и мазута от мотоциклов. Когда размыкаем объятия, вижу его зелёные, радостные и в то же время влажные глаза. Он тронут нашей встречей, хоть и держится, но я знаю — он переживает. Ему тридцать шесть лет. Он брюнет, я уже седой. Отец не обращает внимания на цвет моих волос, говорит:

— Добро пожаловать, сынок. Как ты? Как здоровье? Почему так долго не приезжал?

— Здравствуй отец. Все нормально. Дела не дают вырваться. Постоянно в разъездах. Вы как?

— Мы, как видишь, живы и здоровы.

Оборачиваюсь к мальчику. Он стоит растерянный и смущённый, но смотрит на меня внимательно, будто пытается вспомнить давно забытый сон. Обнимаю его с той теплотой, с какой отец обнимает сына. Мне пятьдесят пять с половиной, ему — пять с половиной. Нас разделяет полвека.

Мальчик — высоковатый для своих лет, тёмненький, с большими карими глазами, с красивым лицом — почтительно здоровается. Одет в старые, но чистые брюки синего цвета, в старую рубашку в клетку, поверх которой надет пиджак, который немного великоват. Младшие носят за старшими. На ногах калоши.

Такое ощущение, что, расставаясь с этим худым, но красивым мальчиком, я действительно расстался со своим вдохновением. И когда мы обнимаемся, оно возвращается, входит в меня, как луч света, помогая разжечь тот огонь, что тлеет.

«В пятьдесят пять лет опять вдохновляться? — думаю я. — Это уже перебор».

Но что-то внутри разыгрывается, трепещет. Что-то подсказывает: вот он, случай – вдохновляйся, ищи, твори.

— Давно мы расстались с тобой, — с грустью произношу я, отрываясь от своих мыслей.

— Я не помню то время, когда ты уехал, — отвечает он.

— Да, это было давно, и не сосчитать сейчас.

Отец предлагает ехать быстрее домой: барана надо резать, и мама ждёт.

— Пап, ты езжай, а мы с Вдохновением пешком дойдём, пройдёмся по городу.

Отец с неохотой соглашается.

— Только быстрее приходите, а то мама ждёт не дождётся.

И такси увозит его.

— Ты сам как? — спрашиваю я у мальчика.

— Всё у меня нормально. Мама учит меня буквам, и я умею считать до десяти. Деньги тоже умею считать. Есть пять копеек, десять, пятнадцать, бир аббаси (двадцать копеек), пятьдесят копеек и рубль. Только вот когда мама отправляет за хлебом и мне дают сдачу, я не умею её считать. Маме отдаю деньги, она проверяет, правильно ли получил.

Стоит тёплая погода, не характерная для этого времени года, несмотря на еле видимые остатки снега. Взяв мальчика за руку, мы идём. Он сжимает мою руку, и я чувствую тепло его рук.

Дует Гилавар. Наслаждаясь тёплым, почти незаметным прикосновением ветра, мы проходим мимо здания вокзала, где одиноко и сердито стоит касса без очереди. Я хочу разглядеть каждую мелочь, которую упускал когда-то из-за суетности жизни. Обратную сторону вокзала украшают колонны в восточном стиле, на вершинах которых написано «Ленкорань». Справа и слева возвышаются два больших дерева кедра, остриём поднявшихся ввысь, как два минарета.

— А почему братья не приехали встречать? Где они?

— Они спят. Папа только меня взял. Для них ты будешь сюрпризом.

Выходим в город. Впереди справа красуется маяк — гордость города, уже сто пятьдесят лет показывает дорогу кораблям.

— Ты знаешь, что есть подземный ход от маяка к тюрьме? — спрашиваю я.

— Слышал, что где-то в городе есть туннель, но не знаю, что он соединяет тюрьму и маяк. А для чего он?

— Раньше здесь стояла большая крепость. Маяк и тюрьма были внутри этой крепости. Если пойти в сторону танкового полка, что стоит на берегу моря, можно обнаружить часть стены этой крепости. Как-нибудь сходим.

— Интересно посмотреть. А для чего эта крепость нужна была? Здесь же нет врагов. Граница закрыта. Иногда телевизор ловит Ардебил. Там говорят так же, как и мы.

— Когда-то эта крепость защищала наших предков. Потом её снесли захватчики. Об этом потом расскажу.

— Сейчас рассказывай, ты всё равно, вижу, домой не торопишься.

— Долго рассказывать. Потом как-нибудь, — уклончиво отвечаю я.

Подходим к памятнику дважды Герою Советского Союза — Ази Асланову. Он гордо стоит на танке, глядя на Талышские горы, и горы смотрят на него. Один — бронзовый, другие — каменные исполины, укрытые снегами. Военачальник смотрит на эти заснеженные вершины как на свою танковую армию, застывшую в колонне, готовую выступить, когда родина позовёт. Мы встаём перед памятником этому бессмертному человеку. Я наклоняю голову перед его памятью. Мальчик повторяет за мной — учится отдавать дань предкам.

— Знаешь, кто такой Ази Асланов? — спрашиваю я.

— Слышал, он воевал с фашистами.

— Да, воевал. Он был гвардии генерал-майором бронетанковых войск. В память о нём на Мамаевом кургане установлена гранитная мемориальная плита. Ему было всего тридцать пять лет, когда он погиб — стал шехидом за несколько месяцев до победы.

— Мама рассказывает нам иногда про шехидов, которые сражались за справедливость.

— Ази Асланов тоже сражался за справедливость — за правое дело. За свободу не только нашего народа, но и других народов, которые живут в нашей стране. Он погиб в Латвии. Знаешь, где это находится?

— Нет, не знаю. Я ещё маленький, чтобы такие вещи знать.

Задумываюсь. Знаю, что судьба закинет этого мальчика когда-то на ту землю. После учёбы и развала империи он уже никогда не поедет туда. Не потому, что не хотел, а потому что всё откладывал, думал: успеет, ещё есть время. Но тогда, будучи юношей, он не знал, что время никому не подвластно. Что время проходит как моргание ресниц — в одно мгновение.

— Ничего, вырастешь, будешь всё понимать, — мягко добавляю я.

И мы идём дальше.

Ханский дворец

Немного пройдя, поворачиваем налево и направляемся к ханскому дворцу.

— А что такое Мамаев курган?

— Пойдёшь в школу, там всё расскажут учителя. Если коротко, то это место ожесточённых боев Сталинградской битвы, ставшее символом стойкости и победы советского народа. Ты лучше расскажи, как мама?

— Всё хорошо с ней. Ты же знаешь, она сильно скучает по тебе. Ты нечасто звонишь и пишешь, и она тоскует. Всегда с грустью смотрит на дорогу. Она всегда тебя ждёт, даже если ты только сегодня уедешь, она тут же будет скучать и ждать.

— А ты для чего, ты-то можешь её отвлекать от этих мыслей? — спрашиваю я ласково.

— Ты же знаешь её. Я пытаюсь. Не сильно у меня получается. Наверное, я маленький, поэтому. У нас старшие не слушаются младших.

— Знаю. Знаю.

Петляя, идём по центральной части города, который в народе называют «Гала». В переводе с азербайджанского это слово означает «крепость». Самой крепости нет уже сто пятьдесят лет, но в народной памяти это место так и осталось крепостью.

Доходим до ханского дворца. Дворец построен из красного кирпича и белого камня. Витражи из разноцветных стёкол, фасад в стиле барокко.

— Знаешь, кто построил этот дворец?

— Какой-то хан, если это ханский дворец.

Ответ логически правильный и по-детски наивный.

— Его построил Мирахмедхан Талышынский для своей жены Тугру ханым, которую называли красавицей Кавказа. Он пригласил французского архитектора, привёз зеркала из Венеции, провёл электричество. Хан умер где-то в Европе. А потом какие-то плохие люди пришли и выгнали Тугру ханым из собственного дома, и она работала прислугой в Баку. Зеркала разворовали. А теперь там музей. Только ты никому не говори про мой рассказ. Хорошо? Я это говорю, чтобы ты помнил.

— Хорошо, не расскажу. Мама тоже нам рассказывает, что наш дом когда-то принадлежал Садык-хану. Мама за него молится, что мы живём в его доме. А у нас нет своего дома?

— Наш дом там, где ты живёшь. Нам квартиры и дома государство выделяет. Где даёт, там и живём. Может, в будущем будет по-другому, а сейчас так. Так и надо жить.

— Я когда вырасту, построю себе такой же дом, как этот дворец. Мне он нравится.

— А почему бы нет, — отвечаю я. — Сейчас не только государство даёт дом, можно и самому построить, если заработаешь много денег.

Идём в сторону тюрьмы. У мальчика рот не закрывается — хочет выговориться.

— Мама говорит, я стану директором. Когда стану, тогда и построю.

— Обязательно станешь, — говорю я задумчиво.

— Вот и башня — тюрьма из красного кирпича. Говорят, там сидел сам Сталин, когда ещё был молодым революционером и грабил поезда для революции. Он сбежал через подземный ход, который вёл к маяку.

— Проход отсюда тянется до маяка?

— Да. Говорят, внутри сохранились выемки через каждые два метра для свечей, для освещения прохода.

Я смотрю на башню и думаю о том, что это всё, что осталось от крепости, некогда стоявшей на берегу Ленкоранчая. Маяк, тюрьма и кусок стены. Когда-нибудь я расскажу мальчику о тех баталиях, которые здесь происходили. Когда он будет готов.