Бар "До утра"

Алексей Корнелюк

Бар "До утра"

Бар "До утра"

В одиннадцать сорок семь вечера в офисе оставались Ася, уборщица из соседнего крыла и автомат с кофе, который уже третий месяц выдавал капучино со вкусом прогретого картона. Уборщица гремела ведром где-то за стеклянной перегородкой. Автомат молчал. Ася сидела перед монитором и смотрела на цифру, которую сначала приняла за ошибку бухгалтера.

Четыре миллиона восемьсот тысяч.

Цифра была написана чёрным шрифтом на белом фоне и от этого выглядела особенно неприлично. Некоторые вещи должны появляться красными буквами. Или хотя бы сопровождаться сиреной. Четыре миллиона восемьсот тысяч не имели права выглядеть так же буднично, как стоимость доставки воды.

Ася открыла письмо ещё раз.

«Уведомляем о наличии просроченной задолженности по кредитному договору…»

Дальше шли номер договора, дата, проценты, пени и другие слова, придуманные людьми, которым никогда не приходилось объяснять сотрудникам, почему зарплата задержится до понедельника.

Она перечитала дату.

Договор был заключён восемь месяцев назад.

Восемь месяцев назад они с Катей сидели в ресторане на Патриарших, пили отвратительное оранжевое вино за две тысячи рублей бокал и праздновали контракт с сетью клиник. Катя тогда сказала:

— Ещё год так поработаем и перестанем считать деньги.

Ася ответила:

— Если перестать считать деньги, они обычно первые об этом узнают.

Они засмеялись.

Оказывается, Катя уже тогда знала про кредит.

Ася откинулась на спинку кресла. Оно тихо скрипнуло, как человек, которому тоже только что сообщили плохие новости.

За окнами горел город. Москва в это время становилась лучше. Днём она слишком старалась произвести впечатление: машины, лица, рестораны, стекло, доставка за пятнадцать минут, люди с телефонами у подбородка, будто всем срочно надо было сообщить миру что-то исключительное. Ночью большая часть этого выключалась. Оставались окна, мокрый асфальт и чужие кухни на двадцатых этажах. Издалека жизнь всегда выглядела терпимее.

На столе лежала недоеденная лапша в бумажной коробке. В стакане растаял лёд. В телефоне было девять пропущенных сообщений, ни одно от Кати.

Ася набрала её номер.

Гудок.

Второй.

Третий.

Потом женщина с хорошо поставленным голосом сказала, что абонент временно недоступен. Такие женщины всегда говорили о катастрофах спокойнее родственников.

Ася положила телефон экраном вниз.

Она ещё не злилась. Настоящая злость редко приходит первой. Сначала мозг делает то, для чего его придумали: пытается придумать нормальное объяснение тому, чего объяснять не хочется.

Может быть, кредит брали под проект.

Может быть, она подписывала что-то и забыла.

Может быть, бухгалтер перепутала компанию.

Может быть, Катя собиралась рассказать завтра.

Может быть, четыре миллиона восемьсот тысяч появились сами, как плесень в ванной.

Ася полезла в корпоративное облако.

Папки там годами создавались людьми с разным представлением о порядке. «Договоры», «Договоры старые», «Договоры НОВЫЕ», «Договоры точно финал», «Архив 2024», «Архив_не_трогать», который трогали чаще остальных. Катя ненавидела этот бардак и раз в полгода пыталась всё систематизировать. Через неделю сотрудники снова складывали счета в папку с фотографиями новогоднего корпоратива.

Кредитный договор нашёлся в «Финансы/служебное/К».

Внутри лежали сканы.

Ася открыла первый.

Заёмщик — их ООО.

Сумма — пять миллионов.

Поручитель — Екатерина Белова.

Подпись Кати стояла внизу.

Аси не было нигде.

Она почувствовала облегчение. Ненадолго. Примерно на столько, сколько человек радуется, обнаружив, что кровь на рубашке не его, прежде чем вспомнит, что рубашка всё равно его.

Следом лежал протокол решения.

Ася прочитала его один раз.

Потом второй.

Она якобы не участвовала в заседании по уважительной причине.

Уважительная причина не уточнялась.

Восемь месяцев назад у неё действительно были причины. Отец лежал в реанимации. Через четыре дня он умер. Через две недели Ася вернулась в офис и сказала всем, что хочет работать. Люди почему-то воспринимали работу как доказательство того, что ты справляешься. Особенно если говоришь быстро и не плачешь в переговорной.

Катя тогда забрала у неё почти всю внутреннюю операционку.

— Я разгребу, — сказала она. — Ты пока просто приходи.

Ася приходила.

Проводила встречи.

Продавала.

Шутила.

Делала презентации.

Иногда сидела в туалете на закрытой крышке унитаза и смотрела в стену минут по двадцать. Потом умывалась, поправляла волосы и возвращалась обсуждать ценности бренда производителя премиальных кормов для собак.

Все были довольны.

Особенно собаки.

Она закрыла документ.

На мониторе снова возникло уведомление банка.

Четыре миллиона восемьсот тысяч.

— Ну молодец, — сказала Ася.

Никто не ответил.

Уборщица появилась в дверях. Маленькая женщина в резиновых перчатках посмотрела сначала на Асю, потом на коробку с лапшой.

— Вы ещё долго?

— Надеюсь, нет.

— Я тоже.

И ушла.

Это было первое разумное человеческое высказывание за вечер.

Ася открыла мессенджер и написала Кате:

«Позвони мне».

Удалить.

«Я нашла кредит».

Удалить.

«Ты совсем охуела?»

Она посмотрела на фразу.

Оставила.

Потом дописала:

«Позвони мне сейчас».

Сообщение доставилось.

Катя не прочитала.

Ася встала и прошлась по кабинету. Он был слишком просторным для одного человека. Когда они снимали этот офис, Катя долго торговалась с собственником из-за панорамных окон. Ася убеждала её, что клиенты будут приходить и сразу понимать, что дела у агентства идут хорошо.

— А если дела будут идти плохо? — спросила Катя.

— Тогда окна особенно пригодятся.

— Чтобы выйти?

— Чтобы клиентам было красиво, пока мы врём.

Катя снова засмеялась.

Они вообще много смеялись первые годы. Денег не было, зато находилась масса поводов. Сломанный ноутбук. Клиент, который просил сделать логотип «дорого, но душевно». Офис на первом этаже жилого дома, где сосед сверху каждую среду в десять утра сверлил одну и ту же стену. Их первая сотрудница, которая уволилась через три дня, потому что «не почувствовала энергию компании».

Потом деньги появились.

Смех стал происходить реже.

Вероятно, это и называлось развитием бизнеса.

Ася вернулась к компьютеру.

В папке «К» был ещё один файл.

Название: «Проект соглашения доля».

Она почти не хотела его открывать. Некоторые документы заранее выглядят виноватыми.

Открыла.

Екатерина Белова намеревалась продать принадлежащие ей сорок девять процентов компании.

Покупатель — «Группа Север».

Ася знала их.

Конкуренты.

Не самые крупные, зато достаточно неприятные, чтобы называть поглощение «синергией» и увольнение половины штата «оптимизацией организационного ядра».

Она пролистала документ.

Цена.

Условия.

Предварительная дата.

Послезавтра.

Ася перестала чувствовать руки.

Это оказалось хуже кредита.

Кредит ещё можно было объяснить паникой, долгами, попыткой удержать компанию. Продажа доли была выходом. Катя не просто что-то скрывала. Она собиралась уйти.

Ася медленно опустила крышку ноутбука.

Посидела.

Снова открыла.

Документ никуда не делся.

Люди часто проверяют несчастье именно так. Закрывают дверь, открывают дверь. Выключают телефон, включают телефон. Перечитывают анализы. Смотрят на пустую половину шкафа. Как будто реальность может устать от настойчивости и сказать: ладно, убедила, я пошутила.

Телефон завибрировал.

Ася схватила его.

Не Катя.

Игорь, их коммерческий директор.

«Ты завтра к 10 будешь? Север подтвердил встречу на 12. Катя сказала, что ты в курсе».

Ася долго смотрела на сообщение.

Потом написала:

«Конечно».

Это слово далось легче остальных.

Игорь поставил большой палец.

Ася вдруг рассмеялась.

Негромко.

Потом ещё раз.

Уборщица выглянула из коридора.

— Всё нормально?

— Да.

— Понятно.

Она исчезла.

Ася понимала её. Нормальные люди редко смеются одни перед кредитным договором в полночь.

Она снова открыла ноутбук.

Пальцы уже не дрожали.

Теперь пришла злость.

Злость была гораздо удобнее боли. С болью нечего делать. Ей нельзя позвонить, нельзя предъявить претензию, нельзя приложить документ. Злость сразу предлагает план.

Ася создала новое письмо.

Тема:

«Важная информация о ситуации в агентстве».

Адресаты сначала появились сами из корпоративной книги.

Сотрудники.

Потом Ася добавила клиентов.

Двадцать семь адресов.

Потом бывших сотрудников.

Ещё одиннадцать.

Потом партнёров.

Подрядчиков.

Юриста.

Бухгалтера.

Игоря.

Представителя банка.

Директора «Севера».

Она печатала быстро.

«Считаю необходимым сообщить, что моя партнёрша Екатерина Белова на протяжении продолжительного времени скрывала существенные финансовые обязательства компании…»

Слишком официально.

Она удалила.

Написала заново.

«Сегодня я узнала, что человек, с которым мы двенадцать лет строили компанию, тайно оформил кредит на пять миллионов рублей и готовится продать свою долю нашим конкурентам».

Лучше.

Дальше пошло легко.

Это всегда опасный момент — когда человеку становится легко писать о другом человеке.

Ася перечислила даты. Приложила договор. Добавила протокол. Написала о долге. О скрытых переговорах. О продаже доли.

Потом вспомнила, как Катя месяц назад уговаривала её не брать нового арт-директора.

«Нам сейчас не нужны лишние расходы».

Добавила.

Вспомнила отменённый корпоратив.

«Давайте в этом году без пафоса».

Добавила.

Вспомнила, как Катя трижды просила перенести выплату дивидендов.

Добавила.

Каждая старая фраза теперь получала новое значение. Так бывает после измены: прошлое не меняется, но человеку дают другой перевод.

В половине первого письмо занимало три страницы.

В час — четыре.

Ася приложила переписку с Катей.

Потом остановилась.

В одном из сообщений Катя писала:

«Сейчас нельзя выводить деньги. Просто поверь мне».

Ася ответила тогда:

«Верю. Ты у нас взрослая».

Она помнила этот день. У неё был день рождения. Катя приехала вечером с бутылкой шампанского и подарила ей серьги. Они сидели здесь же, на подоконнике, ели суши из пластика и спорили о том, кто первой выйдет замуж второй раз.

Катя сказала:

— Ты.

— Почему?

— Ты хуже переносишь одиночество.

— А ты?

— Я его хорошо организую.

Ася тогда показала ей средний палец.

Катя сфотографировала.

Фотография всё ещё лежала у Аси в телефоне.

Она закрыла переписку.

Внутри стало холодно.

Кондиционер давно выключился.

Ася снова открыла список адресатов.

До сих пор там были только рабочие контакты.

Она добавила Сергея.

Мужа Кати.

Нашла адрес через старую переписку с приглашением на новогодний вечер.

sergey.belov…

Добавила.

После этого что-то изменилось.

Совсем немного.

Письмо осталось тем же. Документы были настоящими. Кредит существовал. Сделка существовала. Катя врала.

Но Сергей не имел отношения к компании.

Ася знала это.

Она всё равно оставила его адрес.

Теперь она представляла утро Кати.

Телефон.

Письма.

Звонки сотрудников.

Клиенты.

Сергей.

«Север».

Банк.

Ася почти видела, как Катя просыпается, садится на кровати и понимает, что её жизнь за несколько минут стала общественной собственностью.

От этой мысли стало легче.

Вот это и испугало.

Ася встала.

Подошла к окну.

Внизу стояло такси. Водитель курил возле капота. Девушка в серебряном платье пыталась открыть дверь подъезда и одновременно не уронить телефон. Рядом мужчина держал её туфли.

Где-то работал дорожный пылесос.

Где-то кто-то целовался.

Где-то человек открывал такое же письмо и обнаруживал, что его жизнь только что стала хуже.

Москва продолжала заниматься собой.

Ася вернулась к столу.

На экране внизу была синяя кнопка.

«Отправить».

Современная цивилизация многое сделала для того, чтобы человеку было проще испортить себе жизнь. Раньше нужно было запрягать лошадь, ехать через полгорода, найти человека, посмотреть ему в глаза и сказать какую-нибудь гадость. Теперь достаточно большого пальца.

Ася навела курсор.

Не нажала.

Вместо этого позвонила Кате снова.

Абонент временно недоступен.

— Конечно, — сказала Ася.

Она открыла мессенджер.

Сообщение «Ты совсем охуела? Позвони мне сейчас» было прочитано пять минут назад.

Ответа не было.

Этого хватило.

Ася дописала последнее предложение:

«До проведения независимой проверки считаю Екатерину Белову лично ответственной за возникшую ситуацию и считаю необходимым предупредить всех, кто может иметь с ней финансовые или деловые отношения».

Перечитала.

Очень хорошо.

Спокойно.

Прилично.

Почти без крови.

Потом посмотрела на прикреплённую личную переписку.

На адрес Сергея.

На клиентов, которые вообще не должны были знать о внутренних конфликтах.

На бывшую сотрудницу Дашу, которая уволилась три года назад и теперь делала свечи где-то в Туле. Зачем Даше было знать о Кате, Ася объяснить себе не смогла.

Она всё равно не убрала адрес.

Уборщица появилась ещё раз.

Теперь без перчаток, в пальто и с сумкой.

— Я всё.

— Поздравляю.

— Вас закрыть?

— Я сама.

Женщина посмотрела на неё.

— Не сидите до утра. Днём всё равно придётся работать.

— Хороший совет.

— Бесплатный.

Она ушла.

Через минуту щёлкнул замок входной двери.

Ася осталась одна.

В тишине офис выглядел как декорация после спектакля. Стеклянные переговорные, пустые столы, дизайнерские лампы, растения, которые сотрудники забывали поливать. На стене висела неоновая надпись, придуманная Асей четыре года назад:

«МЫ СОЗДАЁМ СМЫСЛЫ».

Она всегда её ненавидела.

Сейчас особенно.

Ася подошла и выключила неон.

Стало лучше.

На одном из столов стояла кружка Кати.

Белая, с трещиной возле ручки.

Катя пользовалась ей лет семь и отказывалась выбрасывать.

«Она нормально работает».

Странная была формулировка для кружки.

И для дружбы.

Ася взяла её.

На дне засох кофе.

Она поставила кружку обратно.

Телефон завибрировал.

Катя.

Всего два слова.

«Не сейчас».

Ася посмотрела на экран.

И вот тут стало по-настоящему больно.

Не из-за кредита.

Не из-за доли.

Не из-за пяти миллионов.

Из-за этих двух слов.

Двенадцать лет, подумала Ася.

Ты можешь знать человека двенадцать лет, видеть его больным, пьяным, влюблённым, после развода, после похорон, с температурой тридцать девять, без денег, с деньгами, утром, ночью, в аэропорту, в кабинете стоматолога, на свадьбе общей подруги, где он перепил и уснул на куче чужих пальто, — а потом однажды получить от него «не сейчас» и понять, что в каком-то месте его жизни тебя уже давно нет.

Она набрала:

«Тогда сейчас будет у всех».

Палец завис над отправкой.

Не отправила.

Перешла в почту.

Курсор снова оказался над синей кнопкой.

Нажать.

Всё.

Через несколько секунд письмо разойдётся.

Назад его не собрать.

Катя больше не сможет выбирать, когда и кому рассказывать.

Пусть.

Она сама выбрала.

Ася резко закрыла ноутбук.

Не потому, что передумала.

Просто ей внезапно стало нечем дышать.

Она сунула ноутбук в сумку, надела пальто и вышла из кабинета.

В коридоре горел аварийный свет. Лифт ехал долго, этаж за этажом, будто тоже считал, что ей лучше посидеть ещё немного.

Ася нажала кнопку несколько раз.

— Давай.

Лифт продолжал ехать со скоростью государственной реформы.

Когда двери наконец открылись, внутри стоял молодой парень из офиса этажом выше. Он держал коробку с остатками пиццы.

— Добрый вечер.

— Уже нет.

Парень подумал и кивнул.

— Согласен.

Они ехали молча.

На первом этаже он вышел первым, пожелал хорошей ночи и понёс пиццу к выходу. У людей с пиццей всегда оставалась надежда.

На улице шёл мелкий дождь.

Ася закурила, хотя бросила четыре года назад.

Сигареты лежали в сумке с прошлой недели. Она купила пачку после тяжёлой встречи, выкурила одну, почувствовала себя идиоткой и решила оставить остальные на следующий жизненный провал.

Оказалось предусмотрительно.

Она затянулась.

Стало мерзко.

Всё работало как раньше.

Телефон показывал час сорок три.

Ася вызвала такси.

Машина должна была приехать через одиннадцать минут.

Она не хотела ждать возле офиса. Здесь могли выйти охранники, сотрудники из соседнего здания, кто-нибудь знакомый. Ей не хотелось видеть людей.

Ася пошла через двор.

Она знала этот двор много лет.

Слева была аптека, работавшая круглосуточно. Справа — салон красоты, который менял название каждые полгода, но владельца, судя по лицу администратора, никогда. Дальше стояли мусорные контейнеры, арка и глухая кирпичная стена.

Ася достала ноутбук прямо на ходу.

Можно было отправить письмо здесь.

Почему-то ей хотелось сделать это не в офисе.

Не там, где они с Катей начинали.

Не рядом с её кружкой.

Глупость, конечно.

Но человек в ярости имеет право на несколько сентиментальных глупостей.

Она дошла до аптеки.

Остановилась под козырьком.

Открыла ноутбук.

Включила точку доступа на телефоне.

Письмо загрузилось.

Все адресаты были на месте.

Сергей тоже.

Ася положила палец на тачпад.

И тут заметила дверь.

Сначала просто краем глаза.

Тёмно-зелёная.

Узкая.

С латунной ручкой.

Она находилась между аптекой и кирпичной стеной.

Ася медленно закрыла ноутбук.

Посмотрела туда.

Дверь никуда не исчезла.

Над ней горела маленькая жёлтая лампа.

Никакой вывески.

Никаких окон.

Только дверь в месте, где никакой двери быть не могло.

Ася знала этот двор.

Двенадцать лет ходила через него на работу.

Там всегда была стена.

Она посмотрела на аптеку.

Потом на дверь.

Потом снова на аптеку.

Изнутри, очень тихо, донеслась музыка.

Ася подошла ближе.

На латунной ручке висела маленькая чёрная табличка.

На ней мелом было написано:

«Открыто до утра».

Глава 2. Между аптекой и стеной

Ася ещё раз посмотрела на табличку, словно рассчитывала, что буквы за это время придут в себя и сообщат что-нибудь более убедительное. «Открыто до утра». Никакого названия. Никаких часов работы, наклейки с банковскими картами, номера лицензии, приглашения подписаться на социальные сети. Дверь выглядела старше всего двора и при этом совершенно новой для Аси. Она стояла здесь не меньше минуты, промокала, держала под мышкой ноутбук с письмом, способным к утру превратить её компанию в помойку, и постепенно начинала злиться уже на дверь. Это было удобно. На Катю злиться оказалось больнее.

Из аптеки вышел мужчина с бумажным пакетом. На нём были спортивные штаны, пуховик поверх майки и выражение лица человека, которого подняли ночью за лекарством не ему. Он прошёл мимо Аси, посмотрел на её открытый ноутбук и прикуренную сигарету, но на дверь не взглянул.

— Простите.

Мужчина остановился.

— Что?

— Этот бар давно здесь?

Он повернул голову к стене.

— Какой бар?

— Вот этот.

Ася показала сигаретой. Мужчина посмотрел прямо на зелёную дверь. По крайней мере, Асе показалось, что прямо на неё. Потом перевёл взгляд обратно.

— Тут аптека.

— Аптеку я вижу.

— Ну.

— А рядом?

Мужчина пожал плечами.

— Стена.

Он пошёл к машине. Ася хотела окликнуть его ещё раз, но передумала. У человека был пакет с лекарствами, и, судя по скорости, с которой он от неё удалялся, своих дел хватало.

Телефон завибрировал. Водитель такси прислал фотографию серого автомобиля и написал, что ждёт у арки. Ася посмотрела на сообщение, потом на дверь. Отменила поездку. Приложение немедленно списало триста рублей. В отличие от остального мира оно работало без загадок.

Дождь становился сильнее. Сигарета размокла у фильтра. Ася бросила её в урну возле аптеки и подошла к двери. Латунная ручка была мокрой и холодной. Она взялась за неё, отпустила и тут же разозлилась на себя. В тридцать шесть лет страшно должно быть от налоговой, результатов анализов и звонков близких после полуночи, а не от двери. Она нажала на ручку.

За дверью была лестница.

Ася ожидала чего угодно, но лестница её почему-то убедила. Пять ступеней вниз, потом узкий коридор с тёплым жёлтым светом. Если бы за дверью оказалось голубое сияние, лес или пустыня, она бы закрыла её и вызвала психиатра. Лестница выглядела достаточно убого, чтобы быть настоящей.

Она вошла и оставила дверь открытой. Снаружи были видны аптека, мокрый асфальт и кусок двора. Всё оставалось на месте.

Внизу пахло старым деревом, кофе и табаком, хотя курить внутри, судя по отсутствию пепельниц, давно перестали. Стены коридора были обшиты тёмными панелями. На них висели фотографии в дешёвых рамках. Чёрно-белые, цветные, некоторые выцветшие почти до серого. Люди за столами. Мужчина с разбитой губой. Женщина в вечернем платье, сидящая босиком. Двое военных. Молодая пара, отвернувшаяся друг от друга. На одной фотографии было человек пятнадцать, и только бармен смотрел в камеру.

Ася задержалась возле неё.

Бармен был тот же.

Если, конечно, это был бармен.

На снимке ему можно было дать сорок. Фотография выглядела так, будто её сделали лет тридцать назад. Рубашка белая, рукава закатаны, лицо худое. На обороте рамки была приклеена пожелтевшая бумажка, но разобрать дату Ася не смогла.

Она прошла дальше.

Бар действительно оказался там. Длинная стойка, несколько столов, тяжёлые стулья, зелёные стены, приглушённые лампы. Ничего модного. Ни кирпича, специально очищенного за большие деньги, ни бутылок с подсветкой, ни сушёной травы под потолком. Здесь будто однажды сделали ремонт и решили больше к этому вопросу не возвращаться. За стойкой стоял мужчина с фотографии и протирал стакан.

Он поднял глаза.

— Закройте дверь.

Ася оглянулась.

— Что?

— Дождь.

Она вернулась на две ступени и закрыла дверь. Снаружи сразу стало тихо. Не совсем. Где-то далеко оставались машины, вода в водостоке, редкий гул города, но всё это стало будто не их делом.

Мужчина поставил стакан на полку.

— Пальто можете оставить там.

Он показал на вешалку.

— Я ненадолго.

— Все так говорят.

Ася не ответила. Сняла пальто всё-таки потому, что оно промокло и неприятно липло к ногам. Ноутбук положила на стойку.

— Виски.

Мужчина посмотрел на неё внимательнее. Не оценивающе, не сочувственно. Просто посмотрел.

— Какой?

— Любой нормальный.

— Это плохой способ выбирать виски.

— У меня плохой вечер.

— Тогда ладно.

Он налил немного янтарной жидкости в низкий стакан и поставил перед ней. Ася выпила половину сразу. Мужчина ничего не сказал. Виски оказался мягким, что её раздражало. Она рассчитывала хотя бы на него как на что-нибудь неприятное.

— Ещё.

— Потом.

— Почему потом?

— Потому.

Ася подняла на него глаза.

— У вас тут всегда такой сервис?

— Сегодня хороший.

Он снова занялся стаканами.

Ася осмотрела помещение. Два столика у стены, ещё три ближе к окну. Окно было маленьким и совершенно чёрным. За ним ничего не видно. На полке стоял старый проигрыватель. Музыка, которую она слышала с улицы, закончилась, игла шуршала по пластинке. Над бутылками висели семь часов. Одни показывали без двадцати двенадцать, другие половину третьего, третьи шесть пятнадцать. Секундные стрелки не двигались.