Геном

– Привет, – просто сказала Кортни, кивнув. – Поможешь подать вот этот ключ? – И она указала на массивный гаечный ключ, лежавший на полу у ног Амайи.

Это было не «жалко ли тебя», не «как тебя зовут». Это было деловое предложение. Приглашение в свой мир, где важны были не прошлые обиды и не запахи, а только то, что ты можешь сделать здесь и сейчас.

Амайя посмотрела на ключ. Потом на Роя, который несмело улыбался сквозь следы слёз. Потом на Кортни, которая уже ждала, отвёртка в руке замерла в нетерпении.

Что-то внутри, ледяная скорлупа вокруг сердца, дала крошечную, почти незаметную трещину. Она не сделала шаг к дружбе. Ещё нет. Но она наклонилась и подняла тяжёлый, холодный ключ.

– Держи, – сказала она, и её голос прозвучал менее колюче, чем тогда в автобусе.

Это было только начало. Но именно в этот момент, в мастерских, пахнущих металлом и возможностями, а не в автобусе, пахнущем страхом, родилось нечто новое. Не семья. Ещё нет. Но три одинокие точки на карте мира начали медленно, неуверенно притягиваться друг к другу.

Глава 6: Зов крови

Тьма затягивала, как смола. Но на этот раз в ней не было паники – лишь леденящее, неумолимое ожидание. Я знала, что сейчас увижу. Чувствовала это нутром, каждой клеткой, которая помнила то, что разум пытался забыть.

В памяти всплыл грохот. Не взрывов – шагов. Тяжёлых, ритмичных, бронированных. Голоса, отрывистые и бездушные, эхом отдавались в черепе: «Группа «Икс». Цель – ликвидация. Очистить сектор от всех биологических образцов. Без исключений».

А потом – сдвиг, провал. Я уже была не собой, а крошечным, спящим комочком тепла, прижатым к такому же комочку. Чужое дыхание, ровное и тихое, смешивалось с моим. Нас держали на руках. Руки женщины дрожали, обнимая нас. Её лицо терялось в тенях и отсветах, но её шёпот, заклинающий, молящий, врезался в память: «Только не их, только не их…»

А за стеной бушевало Нечто. Не чудовище из легенд. Я чувствовала её присутствие – существо невероятной, трагической красоты. Девять серебристых хвостов, опалённых у основания, беспомощно раскинулись по обугленным обломкам. Большие, мягкие уши прижались к вытянутой, изящной морде. Её вой, тихий и надрывный, был звуком абсолютного, вселенского горя, который я ощущала кожей…

– Мама… – прошептала я теперь, во сне, и слово вырвалось из самой глубины того детского ужаса.

В памяти вспыхнули образы: солдаты в чёрной броне врываются в укрытие, их оружие гудело…

И тогда она – мама – двинулась. Не телом, а самой своей сутью. Я ощутила, как последний импульс её воли вживляется прямо в моё сознание, обжигая и оберегая: Живите. Забудьте. Будьте сильными.

Женщина с детьми вскрикнула – и исчезла в сполохах синего света. А я, беспомощный свидетель из будущего, увидела, как последняя искра в глазах лисы угасла, оставив лишь горстку пепла на развалинах нашего дома.

Я проснулась с тем же шёпотом на губах: «Мама…». Но теперь в этом слове не было вопроса. Была ужасающая, разрывающая сердце ясность. Слёзы текли по вискам ручьями, но я не всхлипывала. Внутри царила пустота после бури. Тида не была безумным чудовищем. Она была матерью, которая сгорела изнутри, защищая своих детей. Меня. А Генри… Генри был учёным, который «слишком сильно полюбил свой эксперимент», и создал семью, которую не смог защитить.

Они называют это «наследием», а я чувствую это как ожог на душе. И не знаю, даёт ли он мне силу или медленно убивает.

Я поднялась с татами. За окном павильона, отведённого мне в качестве «будущей невесты», занимался очередной серый рассвет над Гримором. Три дня. Целых три дня я провела в этой позолоченной клетке.

Первый день прошёл в оглушающей тишине, прерываемой только кошмарами, всё более яркими и ясными. Материнские чары, скрывавшие правду, иссякли вместе с её жизнью. И теперь вместо снов меня посещали воспоминания десятилетней давности.

На второй день пришла «подготовка». Женщины-волчицы с каменными лицами снимали мерки, приносили отрезы тяжёлого, вышитого серебром шёлка – свадебное платье. Я молчала, а когда одна из них попыталась прикоснуться к ошейнику «для примерки воротника», я швырнула в неё деревянный поднос. В тишине зала грохот был оглушительным. Они ушли, но я знала – это не конец.

Вечером того же дня пришёл Сэиджи. Он пах охотой, дымом и самодовольством. «Привыкай к виду, жена», – сказал он, оценивая меня взглядом, каким смотрят на лошадь. Я не ответила. Я бросила в него тяжёлую фарфоровую вазу. Он ловко уклонился, осколки брызнули у его ног. В его глазах вспыхнул не гнев, а азарт. «О, дикая. Люблю таких. Интереснее ломать». Он приходил ещё раз…

Получил в лицо бронзовую курильницу, после чего больше не приходил. Пока что. Я слышала, как он смеялся за дверью, говоря страже: «Пусть набивает цену. На то и ошейник».

Лишь одно место в этом аду не приносило покоя – здесь вообще не было покоя, – но оно давало мне пищу для ума, что заменяло силу. Это был павильон Акихиро.

В моменты, свободные от ярости и ужаса, я приходила к нему. Он не проявлял ни радости, ни раздражения. Лишь указывал на подушку напротив и начинал говорить. Он рассказывал холодно и отстранённо, как учёный на лекции. Его истории были о древних кумихо, представленных не богами, а могущественной и замкнутой расой, слишком гордой для собственного блага; об учёных раннего Города N, об их дерзости и слепоте.

– В этом мире есть два вида существ: хищники и добыча. И мне ещё предстоит решить, в какой клетке окажешься ты, – сказал он как-то, поправляя рукав. И я поняла, что он видит клетки везде. В том числе и свою собственную – из предрассудков и презрения клана.

Нужно быть сильной. Не потому, что ты хочешь, а потому, что другого выбора у тебя просто нет, – думала я, возвращаясь в свои покои после этих бесед. Его слова, его холодная логика были точильным камнем. Они обтачивали мою ярость, придавая ей остроту, а не слепую разрушительность.

В это утро, после кошмара-откровения, я встала, умылась ледяной водой из таза, пытаясь смыть следы слёз и сна. В слабом свете, пробивавшемся через сёдзи, на подоконнике что-то шевельнулось. Бабочка. Нежная, с крыльями цвета утреннего неба и пыльцой, похожей на серебряную россыпь. Таких здесь, среди камней и водопадов, не должно было быть. Она трепетала, будто что-то ища.

Я замерла. Не страх, а что-то щемящее и тёплое сжало грудь. Я вспомнила: не образ, не имя – ощущение. Тепло другого маленького тельца, прижатого ко мне во сне. Смешанное дыхание. Смутное чувство, что я – не одна, что есть часть меня, отражённая и родная. Сестра. Двойняшка. Но где она? Что с ней стало в ту ночь? Жива ли? Эти вопросы повисли в пустоте памяти, не находя ответа.

И это существо… от него исходило то же самое смутное, но неоспоримое чувство родства. Оно было тихим маяком в чужом мире.

Я медленно, боясь спугнуть, протянула руку. Бабочка не улетела. Она трепетала, глядя на меня словно живыми, понимающими глазами.

– Сестра? – прошептала я, и голос дрогнул от нелепости и отчаянной надежды.

Крылышки вздрогнули. Казалось, она кивнула. Потом вспорхнула, сделала круг по комнате и приземлилась не на подоконник, а прямо на холодный металл моего ошейника. На мгновение я почувствовала не тепло, а чёткий импульс – внимание здесь. Затем её очертания расплылись, стали прозрачными и растворились в воздухе, оставив на грязноватом металле слабый, быстро тающий след сияния.

Она не дала ответа. Она указала направление. Дух. Напоминание. Возможно, единственная нить, связывающая меня с той частью моей души, которая была потеряна. Сердце забилось чаще, но уже не от страха. От странной, горькой уверенности: я не совсем одна. И мне нужно выжить, чтобы когда-нибудь найти ответ.

Я потянулась к ошейнику, коснувшись того места, где она сидела. Металл был холодным, но внутри меня горел новый огонь – не ярости, а цели.

Сердце забилось чаще, но уже не от страха. От решимости. Я поправила простую одежду, шелковое кимоно я демонстративно отвергала, и направилась к павильону Акихиро.

Он был уже на ногах, разбирал какие-то свитки. Увидев меня, кивнул к привычной подушке.

– Сегодня вы выглядите… иначе, – заметил он.

– Сегодня я кое-что вспомнила, – сказала я, опускаясь на колени. – Расскажите мне историю. Не древнюю. Недавнюю. Про учёного и его лучший эксперимент.

Акихиро отложил свиток. В его серых глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Очень хорошо. Итак. Некогда учёные додумались до скрещивания животных, магических существ и людей. Их исследования шли десятилетиями, порождая больше трупов, чем открытий. Пока однажды Генри Робинс не вывел необычного зверя, позже прозванного Тидой.

Он говорил методично, как бы восстанавливая протокол.

– Это была прекрасная женщина с мягкими, большими ушами на макушке и несколькими хвостами. Она обладала внешностью кицунэ, но с критическими отличиями: ускоренная регенерация, «огонь души» – плазма высокой горючести с уникальными адаптивными свойствами, способность к глубокой мимикрии. Генри… переступил грань между учёным и творцом. Он создал с ней семью. Пока он пытался стабилизировать её уникальную природу, другие, воспользовавшись его ранними наработками, похитили формулу внедрения ДНК и продолжили опыты, порождая варгов, хату, наги – те расы, что вы знаете. Но повторить его успех не удалось. Никому. Их амбиции, смешанные с завистью и страхом, в итоге привели их прямиком к порогу его дома, когда он уже ушёл в отставку, пытаясь защитить жену и новорождённых двойняшек.

Он сделал паузу, давая мне впитать сказанное. В его рассказе не было осуждения Генри. Была констатация роковой цепи событий.

– Они пришли за формулой? – спросила я тихо.

– Они пришли, чтобы уничтожить свидетельство своего провала и источник потенциальной, неподконтрольной им силы, – поправил он. – И чтобы завладеть следующим поколением «улучшенного» материала. Вами.

Я закрыла глаза, чувствуя, как кусочки мозаики с страшной неумолимостью складываются в целую картину. Лаборатория. Пожар. Солдаты. Мать-щит.

– Вы знали. Все эти дни вы знали, кто я, и рассказывали мне это… по кусочкам.

– Знание – это нагрузка. Его нужно давать дозировано, чтобы не сломать носителя, – сказал он просто. – Вы держались лучше, чем я ожидал.

– А что дальше? – я открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. – Продолжение истории? Или мне готовиться к свадьбе с вашим братом?

Акихиро встал и подошёл к окну, глядя на туман над водопадом.

– Свадьба – это тупиковая ветвь сценария. Есть и другие. Я знаком с… одной особой. С тем, кто мог бы многому вас научить. Кто понимает природу вашего дара не по учебникам.

Моё дыхание перехватило. Кумихо.

– Почему вы мне это говорите?

– Потому что вы сделали выбор. Вы начали слушать. И потому что ошейник, – он обернулся, и его взгляд упал на мою шею, – скоро станет не нужен. Но не сейчас. Сейчас он всё ещё ваша защита от моего брата и ваша узда от вас самих. Когда придёт время, я сниму его. А пока… ждите. И готовьтесь. Ваше настоящее наследие начинается не со свадьбы. Оно начинается с правды. А правда, как вы уже поняли, имеет обыкновение жечь.

Он не стал говорить больше. Наш урок был окончен. Я вышла в прохладное утро, касаясь пальцами металла на шее. Он больше не казался просто цепью. Он был границей между старой ложью и новой страшной реальностью. И бабочка, указала на слабое место в решётке. Оставалось только набраться сил, чтобы раздвинуть прутья.

Глава 7: Побег сквозь туман

Три дня. Семьдесят два часа, каждый из которых тянулся словно смола, густая и липкая, затягивая в себя остатки сил. Но что-то внутри изменилось. Стало острее, твёрже. Как будто холодные слова Акихиро и жгучие осколки памяти выковали из моей ярости нечто новое – лезвие, а не факел.

Я стояла у раздвижной стены, глядя, как вечерний туман цеплялся за вершины гор, окутывая Гримор призрачным саваном. Воздух был влажен и тяжёл, но уже не давил так беспросветно. Ошейник по-прежнему гудел на шее, напоминая о клетке, но теперь я смотрела на него иначе: не как жертва, а как изучающий тюремщика заключённый.

Дверь в павильон бесшумно отъехала. Я не обернулась. По лёгкости шагов, по едва уловимому запаху старых книг, кедра и холодной решимости я знала, кто это.

– Завтра, – сказал Акихиро, остановившись в шаге позади. Его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие. – Отец объявит дату свадьбы на совете старейшин.

Сердце ёкнуло, но не от страха, а от готовности. Я медленно повернулась к нему. Он стоял, заложив руки в широкие рукава своего тёмного халата. Его лицо в сумеречном свете казалось высеченным из бледного мрамора – красивым, холодным и совершенно непроницаемым. Но в глазах, серых и глубоких, как воды горного озера, читалось нечто большее: ожидание, оценка.

– Я не буду на ней, – произнесла я, и мои слова прозвучали не как вызов, а как констатация погоды.

Он смотрел на меня долго, его взгляд скользил по моему лицу, будто ища последние следы сомнений, и, кажется, не нашёл.

– Мне нравится твой решительный взгляд, – наконец сказал Акихиро, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – В нём есть надежда. Смотри, не потеряй её.

Он сделал шаг в сторону, дав мне понять, что разговор окончен. Но в его прощальном взгляде, который я поймала, прежде чем он растворился в тени галереи, было предупреждение и что-то вроде благословения. Он знал и не стал мешать.

Я осталась одна в сгущающихся сумерках. Надежда – хрупкая, опасная штука. Она могла согреть, а могла и ослепить. Я прижала ладонь к холодному металлу ошейника. «Гейзер» —изощрённое устройство, подавляющее не силу, а саму связь с источником силы, как кран, перекрывающий реку. Но даже в самой совершенной плотине есть слабые точки – микротрещины, невидимые глазу.

И тут, на подоконнике, в последнем луче угасающего света, что-то шевельнулось. Бабочка. Та самая, с крыльями цвета утреннего неба и серебряной пыльцой. Она прилетела вчера, как весть из другого мира. «Сестра», – снова подумала я с внезапной, болезненной ясностью. Это не просто вестник. Это её душа, её крохотная часть, отыскавшая меня. Её присутствие, тихое и печальное. Она трепетала крыльями, затем поднялась в воздух и, описав плавную дугу, опустилась прямо на ошейник: не на кожу, а на гладкий металл в месте, где едва заметный шов соединял две пластины.

Точка. Слабое место. Чувство, необъяснимое и безошибочное, прокатилось по мне волной. Я не видела трещину, но знала – она есть. И этого знания, этой тонкой, почти духовной подсказки оказалось достаточно.

В этот момент воздух в центре комнаты задрожал, как поверхность воды от брошенного камня. Запахло озоном и персиковым цветком – нежной, мимолётной весной посреди каменных гор.

Из ничего, из самой дрожи пространства, возник он.

Мужчина – высокий, с безупречно спортивным сложением, которое чувствовалось даже сквозь простую дорожную одежду тёмного цвета. Его лицо было поразительно красивым – с чёткими, почти холодными чертами, которые заставляли бы задерживать взгляд, если бы не скрывавшая их напряжённая сосредоточенность. Короткие серебристые волосы резко чернели на кончиках, создавая эффект будто их окунули в тушь. Несколько прядей этой серебристо-черной чёлки небрежно падали ему на лоб, слегка прикрывая глаза – глубокие и тёмные, как ночное небо, без видимого зрачка, поглощавшие свет. Его взгляд был старше, чем у любого человека, которого я встречала. В его глазах читалась тяжесть прожитых эпох. Но самое главное – за его спиной, полупрозрачные и переливающиеся в сумерках, лежали восемь пушистых хвостов.

Не агрессивно распущенных, а спокойно опущенных, как часть его естества.

Кумихо? Нет, он настоящий, похож на древнего. Значит, кицунэ.

– Довольно эффектный вход, – услышала я свой собственный, удивительно спокойный голос. Адреналин бил в виски, но разум, закалённый последними днями, работал с ледяной чёткостью.

– Экономит время, – ответил незнакомец. Его голос был низким, бархатным, с лёгкой, почти музыкальной интонацией. – А его у нас, Амайя, не так много. Меня зовут Юлиан.

– Откуда ты знаешь моё имя?

– Я знаю тебя с момента твоего зачатия. В лаборатории… я был там. – Его тёмные глаза, казалось, видели сквозь меня, в прошлое. – Я знаю, что твой отец, Генри, любил твою мать как свой величайший и самый красивый эксперимент. А вас с сестрой – как его логическое продолжение. Я знаю, что тебя держат здесь, как племенную кобылу, ради амбиций волков, – он говорил без эмоций, просто констатируя жестокие факты. – И знаю, что Акихиро дал тебе шанс, но его методы слишком медленны, слишком осторожны. Мир не будет ждать, пока ты научишься контролировать свой дар по учебникам изгоя.

Он сделал шаг вперёд. Бабочка – дух сестры – взметнулась с моего ошейника и уселась ему на палец, словно к старому знакомому. Он посмотрел на неё, и в его непроницаемом выражении на миг мелькнула тень чего-то древнего и печального.

– Это не просто вестник. Это её душа, её крохотная часть, отыскавшая меня. Её дух не упокоился. Она вела меня к тебе, – сказал он тихо. – Её боль и твоя боль – маяки в этом море лжи, сотканной твоим отцом и теми, кто пришёл за ним. Я предлагаю тебе побег и правду: не ту, что удобна Академии или клану Клык, а ту, что я видел своими глазами.

– Почему? – спросила я, чувствуя, как его слова, чудовищные в своей прямой жестокости, не вызывают протеста, а лишь подтверждают самые тёмные догадки. – Что тебе от меня нужно?

В его чёрных, бездонных глазах вспыхнула искра – не злорадства, а чего-то более сложного: голода по истине, ответственности.

– Тебе нужна правда, чтобы не сгореть от лжи. Мне нужен тот, кто поймёт, что сила – это не дар и не проклятие, а инструмент. Я старше тебя, намного старше. Я видел, как твоя мать страдала, и видел, как её мир рухнул. Ты и я – возможно, последние, кто ещё может услышать голос Алексины и не сойти с ума. Остальные либо забыли, либо слишком боятся слушать. Она поможет нам, но для этого нужно быть живым и свободным. А здесь, – он жестом обвёл роскошную клетку, – тебя оставят лишь в одном из этих состояний, ненадолго.

Сомнение боролось с яростным желанием довериться.

– Я тебе необходим, признай это, – сказал он, и в его голосе не было высокомерия, только холодный, неоспоримый факт. – Без меня ты либо станешь супругой волка, либо спалишь себя дотла, пытаясь выбраться. Твой огонь силён, но слеп. Я могу научить его видеть.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелее любого озвученного утверждения. И он был прав: отчаянно, унизительно прав. Я могла злиться, не доверять его ледяной отстранённости, но альтернатива была ясна: свадьба, клетка, медленное угасание души в окружении красивой лжи.

Я посмотрела на бабочку. Она вспорхнула с пальца Юлиана и снова указала на едва заметный шов ошейника. Слабое место. Наша связь. Ты не одна.

– Как ты снимешь это? – кивнула я на «Гейзер».

– Я не буду, – ответил Юлиан. – Ты сделаешь это сама. Ошейник блокирует внешний поток, связь с твоим ядром, но есть и внутренний резервуар. Маленький. Искра. Её достаточно, чтобы найти трещину и подтолкнуть. Дай руку.

Его слова повисли в воздухе, но нетерпение и ярость, кипевшие во мне, не выдержали ожидания. «Позже» – звучало как пытка. Резким движением я вцепилась пальцами в холодный металл ошейника, пытаясь силой разорвать его, сдавить, сорвать – что угодно, лишь бы не чувствовать этого удушья. Из-под ногтей выступила кровь, в ушах зазвенело от напряжения, но «Гейзер» лишь злобно взвыл в ответ, и волна обратной связи, острая и унизительная, отшвырнула моё сознание прочь, оставив лишь горький привкус поражения. Я рухнула на колени, беспомощно хватая ртом воздух.

Юлиан не сказал ни слова. Он просто вздохнул – звук, полный древней усталости – и шагнул ко мне. Его пальцы, холодные и точные, скользнули по моей шее, нашли почти невидимый шов. Без усилия, будто разгибая тонкую проволоку, он сжал. Раздался тихий, чистый щелчок, как будто лопнула струна. Гул «Гейзера» исказился, захрипел и стих. Ошейник сам раскрылся и со звоном упал на каменный пол, оставив на коже лишь красноватый след и леденящую, сладкую пустоту.

Я задышала полной грудью, и мир хлынул обратно – ярче, громче, острее. Сила не хлынула водопадом – она тихо заполнила опустевшие сосуды, согревая изнутри, как первое дыхание после долгого удушья.

– Экономит время, – сухо констатировал Юлиан, отшвырнув сломанное устройство в угол. – Теперь сосредоточься. Слушай.

Он протянул ладонь. Я замешкалась на долю секунды, затем решительно вложила свою в его. Его пальцы были прохладными и твёрдыми.

– Сосредоточься не на силе, – прошептал он, и его голос вдруг стал похож на далёкий колокольчик, на шелест листьев. – Сосредоточься на звуке, на шёпоте. Прислушайся к тишине между ударами сердца. Там она.

Я закрыла глаза, отсекая мир: гул ошейника, собственную дрожь, шум водопада за окном. Я отодвигала всё дальше и дальше, как учил Акихиро, – не подавлять, а наблюдать. И в самой глубине, под слоями страха и гнева, я нашла её: тишину, маленькое, тёплое, пульсирующее ничто, искру.

Я направила к ней своё внимание, как луч света, и в тот же миг услышала её. Не голос, а ощущение: прохладную ладонь на лбу, запах дождя по лесу после грозы, чувство бесконечной, печальной нежности. Алексина.

Искра дрогнула, рванулась: не мощным потоком, а тончайшей иглой синеватой энергии, которая пронзила моё собственное тело, не причинив боли, и ткнулась точно в слабый шов ошейника.

Раздался тихий, высокий звук, словно лопнула струна. Гул «Гейзера» исказился, захрипел и стих. Ошейник не раскрылся, но тяжёлая, давящая пелена, душившая мою сущность, исчезла. Я снова почувствовала себя целой. Сила не хлынула водопадом – она тихо заполнила опустевшие сосуды, согревая изнутри.

Я открыла глаза. Юлиан смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение.

– Хорошо. Теперь бежим. Они уже почуяли вмешательство.

Он сжал мою руку, и мир вокруг нас поплыл, завертелся. Краски смешались в акварельный вихрь. Я почувствовала, как каменный пол уходит из-под ног, и на мгновение нас поглотила полная, беззвёздная темнота, пахнущая персиковым цветком и озоном.

Мы материализовались не в комнате, а на узкой горной тропе за пределами основного комплекса. Ночной воздух ударил в лицо, влажный и ледяной. Снизу, из логова, донёсся тревожный, протяжный вой – погоня.

– Беги! – толкнул меня Юлиан в спину, и его голос потерял всю прежнюю размеренность. В нём зазвучала острая, хищная собранность.

Мы понеслись вниз по тропе, которая едва держалась на скалистом склоне. Я бежала, как никогда, чувствуя, как в лёгких горит ледяной воздух, а в жилах поёт долгожданная, ещё робкая сила. Юлиан был чуть впереди, его силуэт мелькал в темноте, неестественно быстрый и бесшумный. За нами, нарастая, катился волной лай, рыки, крики. Зажигались огни.

В узком месте тоннеля перед нами выросла фигура с факелом – стражник. Юлиан даже не замедлил шаг. Его рука метнулась вперёд, не для удара. Воздух перед стражником сгустился в призрачный, переливающийся образ… меня. «Призрак» рванулся в боковой проход. Ошеломлённый стражник с рёвом кинулся за ним. Иллюзия. Уловка лисы.

– Учись, – бросил Юлиан, и в его голосе прозвучала первая, слабая нота одобрения.

Мы вырвались к берегу горной реки, где в тени гигантских валунов была привязана лёгкая, узкая лодка. Юлиан перерезал верёвку одним движением, оттолкнул лодку от камня и втянул меня внутрь.

– Греби! – он схватил второе весло, и мы рванули на середину потока, который тут же подхватил нас и понёс вниз по течению, к далёкому выходу из ущелья.

Я оглянулась. На обрыве уже маячили факелы. С берега донёсся яростный вой. В свете факелов я увидела фигуру Сэиджи на утёсе. Он не кричал. Он просто стоял и смотрел. А рядом с ним, чуть в стороне, в тени сосны, – другая, высокая и спокойная. Акихиро. Он смотрел на нашу удаляющуюся лодку, и я на миг встретилась с его взглядом. Он не махал, не улыбался. Он просто слегка кивнул. «Смотри не потеряй», – словно долетели до меня его слова, пронесённые ветром над водой.

Завывания и крики стали отдаляться, заглушаемые рёвом воды и ветром в ушах. Скорость нарастала. Лодку бросало на волнах, ледяные брызги хлестали в лицо. Я гребла, не чувствуя усталости, чувствуя только дикий, ликующий восторг и щемящую тревогу за тех, кого оставила.