Геном

Его слова повисли в воздухе, чудовищные в своей спокойной уверенности. Они хотели не убить меня. Они хотели приручить. Сделать маткой для новой «совершенной» расы.

– Отец, – почтительно, но с явной гордостью в голосе начал Сэиджи. – Как я докладывал, она проявила силу даже под давлением. А среди её спутников были хату с полной трансформацией крыльев и… варг, способный на полный звериный облик. Такое нынче редкость.

При этих словах вожак нахмурился, а его взгляд на мгновение скользнул в сторону Акихиро. Тот, не меняя выражения, встретил взгляд отца, затем снова уставился в пространство. В этом молчаливом обмене читалось всё: Акихиро, способный на полную трансформацию, был здесь белой вороной. Недооценённым. А теперь Сэиджи привёл доказательство, что такое умение – не уникально, и вдобавок привёл живую кумихо. Его позиция фаворита укрепилась.

– Спаривание с ущербными гибридами – путь в никуда, – прорычал вожак, возвращая внимание ко мне. – Наша стая должна вернуть себе место на вершине. Естественным путём. Ты, дитя, станешь началом этого пути. Скоро состоится свадьба моего сына и наследницы крови кумихо. Пусть все знают: клан Клык смотрит в будущее!

В зале раздались одобрительные рыки, глухой топот. Сэиджи сиял. Акихиро оставался статуей.

– А после, – я не удержалась, мой голос пересилил гул, – после того как я исполню свою «миссию»? Что тогда? Клетка? Забвение?

Вожак наклонился вперёд, и его взгляд стал ледяным.

– Мать будущих вождей стаи всегда будет под нашей защитой и в нашем почёте. Если, конечно, проявит благоразумие. А пока… – он откинулся назад. – Отведите её в покои. Пусть отдыхает и готовится к своей новой роли.

Меня подняли с колен и повели прочь. Проходя мимо колонны, я встретилась взглядом с Акихиро. Всего на миг. В его серых, как пепел, глазах не было ни злорадства, ни сочувствия. Только глубокая, бездонная задумчивость. И понимание. Он видел ту же клетку, что и я. Просто его собственная была невидима.

Меня привели не в ту комнату, а в другие, более обширные покои, с видом на внутренний сад и водопад. Дверь закрылась. Я осталась одна в изящной, просторной клетке, в шелках, пахнущих чужеродным лесом, с тяжестью ошейника на шее и ещё более тяжёлым знанием в сердце.

Они не просто враги. Они – архитекторы будущего, в котором я всего лишь инструмент, кирпичик. И мой жених – самый амбициозный и жестокий из них. Я подошла к раздвижной стене, глядя на низвергающуюся в пропасть воду. Её рёв заглушал всё. Почти всё. Внутри, под гул блокиратора, начинала рождаться тихая, ясная мысль: чтобы сломать клетку, нужно сначала понять каждый её винтик. Даже если этот винтик – холодные, умные глаза старшего брата, наблюдающего из тени.

Глава 5: Изгой и ошейник

Волчий запах въелся в кожу. Он витал в воздухе покоев, пропитывал шелковое кимоно, прилип к волосам – терпкий, древесный, чуждый. Запах власти и плена. Я не могла больше его выносить. Это физическое ощущение неволи сводило с ума сильнее цепей.

Я подошла к двери и ударила ладонью по деревянной панели, позвав прислугу. Молчаливые женщины в скромных кимоно появились почти мгновенно. В их бесстрастных глазах я прочла привычное пренебрежение, смешанное с осторожностью. На миг мои плечи будто разжались, сбросив незримую тяжесть, но холодный металл ошейника тут же вернул меня в реальность. Свобода оказалась миражом.

Меня повели по открытым галереям вглубь комплекса, к отдельному, небольшому павильону, из которого струился лёгкий пар. Воздух здесь пах серой и нагретым камнем. Внутри, в округлом чане из тёмного базальта, уже плескалась вода, дымящаяся и манящая. Прислуга удалилась, оставив меня одну.

Первые минуты были блаженством. Я погрузилась в воду с головой, пытаясь смыть не только грязь и запах, но и липкое ощущение чужих взглядов, память о жёлтых глазах вожака, насмешливую ухмылку Сэиджи. Горячая вода обволакивала, снимая мышечные зажимы, но добраться до внутреннего озноба, сковавшего сердце, не могла. Я откинулась на край, закрыла глаза, вдыхая влажный воздух. На несколько мгновений тишина и покой стали почти осязаемыми.

Их шаги, лёгкие и хищные, сливались с шумом воды. Я услышала их слишком поздно: шуршание раздвигаемой двери, сдавленный смешок. Одиночество кончилось.

Я открыла глаза. В онсэн входили трое. Молодые волчицы, дочери влиятельных воинов клана, судя по дорогим, но небрежно накинутым полотенцам и уверенным позам. В их глазах – не праздное любопытство, а плохо скрываемое, агрессивное любопытство, смешанное с желанием поразвлечься. Найти слабое место, ткнуть в него, понаблюдать за реакцией. Я узнала этот взгляд. Он бывал у старших учениц Академии, которые выбирали себе жертву помладше.

– О, смотри-ка, кто тут у нас отмокает, – произнесла первая, с волосами цвета оникса, собранными в высокий хвост. Её голос был сладок, как забродивший мёд. – Сама драгоценная пленница. Надеюсь, вода не слишком горяча для такой нежной шкурки.

Они спустились в воду, не спрашивая, окружая меня полукругом. Пространство внезапно стало тесным, удушающим.

– Чего молчим? Забыла как рычать?

– Ничего, – вступила самая невзрачная из них, с узким, хитрым лицом. – Может, ещё покажет. Говорят, кумихо, когда защищаются, такое вытворяют: огонь, иллюзии… Покажи-ка, зверёк. Или этот ошейник и правда превратил тебя в мокрую курицу?

Они переглянулись, наслаждаясь моментом. Горячий пар обжигал лицо, но не мог прогнать ледяной холод, сковавший меня изнутри. Я сидела, стараясь дышать ровно и не смотреть на них, но их насмешки доносились сквозь шелест воды, чёткие и ядовитые.

– Хм-пф, героиня нашлась, – одна из них, с волосами чернее ночи, усмехнулась и бросила слова, острые, как осколки льда, прямо в моё сердце. – Друзья-то твои быстренько ноги унесли, как только дела запахли жареным.

– Ничего удивительного, – подхватила круглолицая, лениво перебирая ладонью по воде. Её янтарные глаза мерцали презрением. – Крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. Бросили свою предводительницу, как ненужный хлам.

Кровь ударила в голову. Я сжала кулаки под водой, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Они не смеют, не смеют говорить о них так! Рой и Кортни… Они ушли по моему приказу. Ведь я знала и верила, что они вернутся с подмогой. Это был план, а не предательство. Но ошейник молчал, и его молчание было красноречивее любых оправданий.

– И чего ты тут сидишь, ждёшь, пока наш принц Сэиджи с тобой позабавится? – черноволосая скривила губы. – Наверное, надеешься, что твои трусливые друзья тебя вызволят? Да они уже на другом конце материка отсиживаются!

Что-то во мне, глубокое и дикое, рванулось на свободу. Не сила – её держал подавитель. Рванулась ярость, накопленная за день унижений, страх за друзей, стыд за свою беспомощность. Я встала, вода хлынула с плеч.

– Заткнитесь, – мой голос прозвучал тихо, но с такой сдержанной яростью, что волчицы на миг смолкли. – Следующий, кто назовёт их трусами, получит по морде.

Наступила тишина, а затем взрыв смеха. Но в их глазах загорелся азарт. Им нужен был повод.

– Ой, зашипела! – черноволосая поднялась, её тень упала на меня. – Давай, полукровка. Покажи, на что способна лиса в клетке.

Они напали вместе. Без силы, без когтей и скорости, я могла рассчитывать только на уличную дерзость и отчаяние. Я вцепилась первой в мокрые волосы, тащила, кусалась, других била локтями и коленями. Это была грязная, животная драка. Кто-то царапнул мне лицо, кто-то ударил в живот. Я отвечала тем же, хрипя от натуги, чувствуя, как по щеке течёт что-то тёплое – кровь или вода. Мы барахтались в кипятке, пока одна из них не врезала мне в висок. Мир поплыл.

Их было трое. А я – одна, и та безоружная. Когда меня отшвырнули к бортику, я уже едва могла дышать. Синяки горели, из раны текла кровь. Волчицы, тоже помятые, стояли надомной, тяжело дыша. Удовлетворённые.

– Ну что, полегчало, дикарка? – вытерла с губ кровь их предводительница. – Всё равно ты тут никто. И твои друзья – никто. Вещички твои нам, кстати, пригодятся. На память.

Одна из них вышла и швырнула моё синее шелковое кимоно, символ моего «почётного» плена, в грязную лужу в углу раздевалки. Другая сдёрнула со стены грубую занавесь, висевшую у входа.

– Это тебе оставим, чтобы стражу не смущать, – усмехнулась она и накинула её на меня, влажную и плотную.

Они ушли, громко пересмеиваясь. Я осталась сидеть на краю онсэна, дрожа от боли и всепоглощающего отчаяния. Оно подступало к горлу кислым комом, давило на глаза. Я зажмурилась, стиснула зубы. Нет. Не дам им этого удовольствия. Я обернулась в ткань, едва прикрывавшую тело, и побрела прочь, в наступающие сумерки.

Дорога к моим покоям шла мимо складских строений. Воздух уже был пронизан вечерней свежестью, но внутри меня всё горело. Я почти не видела дороги из-за тихих и жгучих слёз, которые наконец вырвались наружу.

– Ну-ка, что это у нас? – грубый голос спереди заставил меня вздрогнуть и остановиться.

Двое стражников, те самые, что сопровождали тогда Сэиджи, перекрыли узкую тропинку. Их глаза, тёмные и хищные, с интересом оглядели меня с ног до головы.

– Наша невеста, да? – один, коренастый, с обветренным лицом, сделал шаг вперёд. – Что-то больно расстроенная. И почти голая. Холодно, поди?

– Может, согреем? – второй, помоложе и нахальнее, уже протягивал руку, чтобы ухватить край ткани.

Я отпрянула, сердце забилось где-то в горле, судорожно и громко. Паника, слепая и липкая, поднялась из живота. Ошейник. Нет силы. Нет защиты.

– Не трогайте меня, – выдохнула я, но голос дрогнул, выдав весь мой ужас.

– А мы и не будем трогать, – ухмыльнулся первый, а его напарник уже схватил меня за руку выше локтя, железной хваткой. – Мы познакомимся поближе. Принц наш, Сэиджи, не против, мы у него на хорошем счету. А ты… ты что, пожалуешься? – Его дыхание, пахнущее дешёвым алкоголем, обожгло щёку.

Я зажмурилась, чувствуя, как мир сужается до этих двух ухмыляющихся рож и боли в руке. Где-то в глубине, под гудящим ошейником, что-то дёрнулось – тлеющий уголёк бессильной ярости.

– Оставьте её.

Голос прозвучал не громко, но с такой неоспоримой, ледяной чёткостью, что стражники вздрогнули и разжали хватку. Я открыла глаза.

Между мной и ними стоял он. Акихиро. Высокий, в тёмном, простом халате, застёгнутом до самого горла. Его длинные чёрные волосы были гладко зачёсаны назад, лицо, лишённое эмоций, казалось высеченным из бледного мрамора. В руках он держал ещё один такой же халат из плотной ткани.

Он даже не взглянул на стражников. Его глаза, серые и проницательные, как зимний туман, остановились на мне. Без жалости, без гнева – с холодной, аналитической оценкой. Затем, одним плавным движением, он накинул на мои плечи принесённый халат. Ткань была тёплой, сухой и пахла кедром и чем-то ещё – старой бумагой и спокойной силой. Он прикрыл меня, заслонил собой от их взглядов.

– Уходите, – произнёс Акихиро, наконец повернувшись к стражам. Голос был ровным, но в нём слышалось стальное нетерпение.

Коренастый стражник фыркнул, пытаясь вернуть себе наглость.

– Господин Акихиро… Мы просто порядок наводим. Эта дикарка…

– Порядок, – перебил его Акихиро, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, смертоносная усмешка, – заключается в том, чтобы не трогать собственность клана. Особенно ту, что имеет уникальную ценность. Вы же не хотите объяснять моему отцу, почему его будущая невестка ходит в синяках от рук его же стражей?

«Собственность». Слово обожгло сильнее любого оскорбления волчиц. Но сейчас оно было щитом.

Стражи переглянулись. Младший, похоже, струхнул, но старший набрался наглости.

– Ты, с позволения сказать, не в том положении, чтобы указывать, – пробурчал он. – Белая ворона… Книги читаешь, пока другие когти точат. Твой братец…

Он не успел договорить. Акихиро не трансформировался. Не было вспышки силы, звериного рёва, удлинения когтей. Просто мелькнуло движение – быстрое, точное, без малейшего намёка на агрессию, как удар хлыста.

Коренастый стражник захрипел, схватившись за горло, и согнулся в поклоне. Второй бросился вперёд, но Акихиро, словно отмахиваясь от назойливой мухи, поймал его запястье, провернул – раздался отвратительный хруст – и оттолкнул. Тот отлетел к стене и затих, скуля от боли.

Всё заняло несколько секунд. Тишину нарушал только тяжёлый хрип поверженных и далёкий рёв водопада.

Акихиро выпрямился, поправил рукав халата. Он даже не запыхался.

– Доложите, что поскользнулись при исполнении, – сказал он тем же ровным тоном. – Или придумайте что-то правдоподобнее. А теперь исчезните.

Когда они, ковыляя и поддерживая друг друга, скрылись в темноте, Акихиро повернулся ко мне. Его лицо снова было непроницаемой маской.

– Пойдёмте. Провожу вас.

Я молча закуталась в его халат, который был на мне огромен, и поплелась за ним. Он вёл меня не в главные покои, а к небольшому, отдельно стоящему павильону, почти скрытому зарослями бамбука. Внутри было просто: низкий столик, пара подушек для сидения, свиток с каллиграфией на стене и слабый свет бумажного фонаря.

– Садитесь, – указал он на подушку.

Я опустилась, не в силах сдержать дрожь – то ли от холода, то ли от пережитого шока. Акихиро сел напротив, его спина была прямой, а взгляд – тем самым оценивающим, каким я когда-то изучала свою комнату в Академии.

– Вам нужно научиться выбирать битвы, – сказал он наконец. Его бархатный голос был лишён упрёка, это была констатация факта. – Драка в онсэне была бессмысленна. Они спровоцировали вас, и вы клюнули. Вы позволили эмоциям затмить рассудок.

Я встрепенулась, холод пробежал по спине. Ошейник заглушал силу, но не остроту слуха.

—Вы… как вы узнали? Вы следили за мной?

Акихиро чуть заметно покачал головой, как бы сожалея о моей прямолинейности.

– Нет необходимости в слежке. Фаворитки моего брата встретились мне по пути. Они были взволнованы, обсуждали «драку с дикаркой» и её «жалкие» попытки сопротивляться. По обрывкам их разговора несложно было понять суть проблемы. Гримор – это улей. Шёпот в одной его части становится гулом в другой.

Он снова устремил на меня оценивающий взгляд.

– Они говорили о моих друзьях, – прошипела я, сжимая края халата так, что костяшки пальцев побелели.

– И что? Слова не оставляют синяков. Ваша реакция выдала вашу слабость куда красноречивее любых оскорблений. Вы эмоциональны. Недисциплинированны. – Он сделал небольшую паузу, его серые глаза, казалось, измеряли и взвешивали каждую мою черту. – Дерзость – это роскошь, которую могут позволить себе либо очень сильные… либо очень глупые. Так кто вы, Амайя? Бунтующая сила или просто глупая девчонка, которая горит, как порох, от первой же искры? Как и ваша… биологическая предшественница.

Я вздрогнула, но на этот раз не только от того, что он назвал так Тиду. Его вопрос вонзился глубже, заставив на миг усомниться в собственной правоте. Я была сильна? С ошейником на шее, беззащитная перед любым стражником? Или всё это время я была просто глупа, полагаясь на ярость вместо расчёта?

– Не называйте её так, – выдохнула я уже без прежней силы, больше по привычке.

– А как? Безумная кумихо, спалившая город? Легендарное чудовище? – Он слегка склонил голову. – История пишется победителями, Амайя. А победителями тогда стали не кумихо… Мой отец и такие, как он, предпочли эволюцию. Слияние с людьми, выживание в тени. Ваш отец, доктор Генри, и такие, как он, предпочли науку. Они хотели не выжить, а улучшить, создать. И породили хаос. Тида была вершиной этого хаоса. А что вы?

Я смотрела на него, на это холодное, умное лицо изгоя, который всё понимал.

—Я – та, кому не дали выбора.

– Выбор есть всегда, – возразил он. – Сэиджи видит в вас трофей, мать для новой породы сверх-воинов. Примитивный, но эффективный план. Мой отец видит укрепление власти клана. Я же… вижу потенциал.

– Для чего? Чтобы служить вам? Под надзором?

– Чтобы служить порядку, – поправил он. – Мир трещит по швам. Магия старых рас иссякает, скрытая в таких местах, как этот остров. Наука, как показал пример Города N, порождает монстров. Нужен новый баланс. Сила кумихо – ключ. Но сила в руках того, кто не умеет ей управлять, ведёт лишь к новым пожарам. Вам нужен учитель и надзор.

– Вы предлагаете стать этим учителем? – в моём голосе прозвучало недоверие.

– Я предлагаю вам шанс не стать поводом для новой резни, – сказал он просто. – Ошейник я могу снять, но не сейчас. Сейчас он – единственное, что сдерживает моего брата от того, чтобы сломать вас побыстрее. И единственное, что сдерживает вас от того, чтобы, поддавшись эмоциям, спалить половину Гримора. Когда вы будете готовы слушать, а не просто реагировать – приходите. Этот павильон всегда открыт.

Он встал.

– Халат оставьте. Вас проводят в покои. И помните – следующая ваша вспышка гнева может стать последней. Для вас. И для тех, за кого вы так яростно пытаетесь заступиться.

Он вышел, оставив меня в тишине, нарушаемой лишь шелестом бамбука за стенами. Я сидела, закутанная в ткань, пахнущую им, и смотрела на свои дрожащие руки. Отчаяние ещё клубилось внутри, но его уже теснила новая, холодная мысль. Он был прав. Яркие, слепые вспышки ярости вели в тупик. Чтобы выжить, чтобы защитить своих, нужно было стать умнее, холоднее. Нужно было научиться использовать не только пламя, но и разум. Даже если первый урок преподнёс тот, кто сам был пленником в этом золотом логове волков.

Я потянулась к ошейнику. Металл был холодным и бездушным. Клетка… Но теперь я начала понимать, что самые прочные решётки были не из металла.

Интерлюдия «Прошлое»: Первые впечатления

Пыль.

Она стояла в воздухе автобуса густой взвесью, смешиваясь с запахом дезинфекции, дешёвых сосисок из столовой детдома и страхом. Страхом одиннадцатилетней девочки, которую второй раз в жизни куда-то везут, не спрашивая.

Вжавшись в сиденье, Амайя сидела у окна, стремясь слиться с обстановкой и стать невидимой. Её мир за последние несколько лет сузился до простых правил: не высовывайся, не доверяй, бей первой. В детском доме «Рассвет» за городом Ренвила не было места для сантиментов. Здесь выживали. И она научилась.

Автобус, старый и хриплый, подбрасывало на разбитой дороге. Он вёз особый груз – детей с «аномалиями», «потенциалом» или просто несчастных, у которых не было других вариантов, в Академию Мефистотеля. Крепость. Тюрьму. Будущее.

Дверь шипела, впуская нового пассажира. Мальчик. Бледный, как простыня, весь усыпанный рыжими веснушками, будто его обрызгали грязью из-под кисти художника. Большие зелёные глаза обводили салон, полные такого неподдельного ужаса, что у Амайи внутри что-то ёкнуло – не сочувствие, а раздражение. Слабость. Его грубо подтолкнули вперёд, и он, спотыкаясь, плюхнулся на сиденье рядом с ней, у самого прохода.

Он пах свежей крахмальной рубашкой, которую явно надели специально для «торжественного случая», и чем-то ещё – нервной дрожью, потом. Амайя демонстративно отвернулась к окну, уставившись на мелькающие за стеклом унылые поля. Она не хотела видеть его страх. Он напоминал ей её собственный, глубоко закопанный и тщательно присыпанный пеплом злости.

Мальчик ёрзал постоянно. То поправлял воротник, то мял край куртки, то нервно дёргал ногой. Его беспокойство было столь ощутимым, столь навязчивым, что начало проникать сквозь броню её отчуждения. Она сжала зубы, мысленно повторяя: «Просто игнорируй. Это всего лишь поездка. Потом разойдёмся.»

Но дорога становилась всё более извилистой, автобус кидало на поворотах. И напряжение в салоне росло. Рядом с ней оно достигло пика. Она почувствовала, как он замер, его дыхание стало частым и поверхностным. Потом раздался тихий, жалобный стон.

Амайя не успела даже отпрянуть.

Это было внезапно, неконтролируемо и отвратительно. Тёплая, кисловатая волна хлестнула ей на руку, заляпала новую, неудобную куртку из дешёвого тёмно-синего бархата, которую выдали всем «новеньким».

Взрыв.

Весь накопленный гнев, страх перед будущим, ненависть к этому автобусу, к детдому, к своей собственной непохожести на всех – всё это вырвалось наружу одним яростным, пронзительным визгом. Она вскочила, тряся испачканной рукой, её глаза залили слёзы чистой, беспомощной ярости.

– Ты отвратительный! – закричала она, и её голос сорвался на самой высокой, истеричной ноте. – Урод! Больше не подходи ко мне! Никогда!

Она ждала ответа. Ожидала, что он огрызнётся, тихо заплачет, отвернётся. Так поступали в «Рассвете». Так поступала она сама.

Но Рой сделал нечто совершенно иное.

Он не стал злиться. Он даже не попытался оправдаться. Он просто поднял на неё свои огромные зелёные глаза, полные такого неподдельного горя и стыда, что это выглядело почти физической болью. Его бледное лицо исказила гримаса настоящего страдания. Нижняя губа предательски задрожала, потом подбородок заходил ходуном, и он… разрыдался. Не тихо, не украдкой. Громко, навзрыд, захлёбываясь, всей своей маленькой, тщедушной грудью. Слёзы ручьями потекли по веснушкам, смешиваясь со следами его же несчастья.

Это было настолько искренне, настолько по-детски беспомощно и нелепо, что ярость Амайи ударилась об эту стену искреннего горя и… рассыпалась. Осталась только пустота и острое, колющее чувство вины, которое впилось в горло острее, чем её собственные крики.

Автобус затих, все взгляды обратились к ним. Вожатая уже поднималась с переднего сиденья, но Амайя её не замечала. Она смотрела на рыдающего мальчика, на его дрожащие плечи, и вдруг её собственная злость показалась ей уродливой и ничтожной.

«Он не злой, – промелькнула мысль, чужая и странная. – Он просто… испугался. Как я».

Она стояла в нерешительности, вся в пятнах, пахнущая желудочным соком и стыдом. Потом, скрипя зубами от неловкости, опустилась обратно на сиденье, подальше от лужи, но уже не отодвигаясь к самому окну.

– Ладно… – прошипела она, глядя прямо перед собой. – Ну хватит… не реви уже. Прекрати.

Рыдания не стихали, но стали тише, перейдя в судорожные всхлипы. Амайя закусила губу. Потом, резким движением, сунула руку в карман своей испачканной куртки и вытащила смятый, относительно чистый бумажный платок, оставшийся от завтрака.

– На, – буркнула она, тыча ему платок в бок, даже не глядя. – Утрись.

Он взял платок, скомкал его в кулаке, потом неловко провёл им по лицу. Они не разговаривали до конца пути. Амайя сидела, напряжённая как струна, глядя в окно, но уже не видя пейзажей. Рой тихо всхлипывал, уткнувшись носом в её платок.

Автобус, наконец, с грохотом остановился. Перед ними вознеслись огромные, светлые ворота, за которыми угадывались шпили и стены. Академия. Вожатая, строгая женщина с птичьим профилем, начала выводить детей.

– Вы, двое, – сказала она, указывая на Амайю и Роя. – За мной. Остальным – ждать.

Они вышли под холодные, любопытные взгляды других детей. Рой шаркал ногами, стараясь не смотреть на пятно на рукаве Амайи. Амайя же, наоборот, выпрямила спину. Пятно было теперь её щитом. Доказательством того, что она уже прошла через одно испытание.

Их провели через двор к низкому, приземистому зданию, откуда доносился лязг металла и запах гари.

– Мастерские, – пояснила вожатая, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме формальности. – Здесь вы встретите третьего члена вашей будущей учебной группы. Считайте, что вам повезло. Мастерские – лучшее место, чтобы понять суть вещей.

Она толкнула высокую дверь.

Внутри царил творческий хаос. Повсюду были разбросаны детали механизмов, чертежи, инструменты. И в центре этого хаоса, за столом, заваленным шестерёнками и проводами, сидела девочка. Лет десяти. Смуглая, с тёмными, непослушными кудрями, собранными в беспорядочный пучок. Её золотые глаза, острые и умные, были прикованы к какому-то хитроумному устройству, которое она ловко разбирала тонкой отвёрткой. На её руках и фартуке были масляные пятна.

Вожатая кашлянула.

– Кортни, поздоровайся. Это твои новые напарники. Амайя и Рой.

Девочка оторвала взгляд от механизма. Она обвела Роя быстрым, оценивающим взглядом – заметила его красные, опухшие глаза, нервную дрожь в руках – и в её взгляде вспыхнул интерес, словно она увидела сложную, но любопытную деталь. Потом её взгляд перешёл на Амайю. На её сжатые губы, на вызов в глазах, на грязную куртку. И здесь интерес сменился открытым, безоружным вызовом. Глубоким, изучающим взглядом, который, казалось, говорил: «Ты интересная. Сложная. Покажи, на что способна».