Скорлупа

— Да, Мить, сегодня у нас с тобой будет счастливый день!

В его груди взбурлило, и он весело рассмеялся, заразив смехом жену. Довольные супруги ещё раз крепко обнялись и так, в обнимку, пара направилась ко входу в подъезд. Бодро шагая по ступеням, Виктория оживлённо болтала, решив, по-видимому, рассказать всё и сразу:

— Мне как прокапали каких-то витаминов, так сразу полегче стало, причём значительно. Только покалывания в пальцах остались, но мне прописали кое-какие лекарства и обещали, что всё должно пройти. А в общем, настроение замечательное: тревога исчезла к чёртовой матери, напряжение спало, а я наконец-то позволила себе расслабиться — два дня ничего не делала, только ела и спала. Полетняйничала от души, с соседками по палате потрепалась о том, о сём. Хотя, знаешь, в их жизни тоже ничего интересного. Так что сегодня утром я уже всё — заскучала. Светлана Степановна, говорю, я прекрасно себя чувствую и хочу домой. Она даже не стала уговаривать, только рукой махнула.

— Такая она, эта Светлана Степановна — своеобразная баба, — поднимаясь на четвёртый этаж, немного запыхавшись от веса тяжёлой сумки, поделился мнением Митя.

— Да, на самом деле, она мне показалась немного странной. Мы с ней случайно столкнулись в коридоре, она сама усадила меня рядом с собой на кушетку и очень долго беседовала — расспрашивала о моём состоянии, о приступах и даже о личной жизни. Зачем-то интересовалась, чем ты занимаешься, какие у нас отношения в семье, часто ли бывают ссоры и недопонимания, а потом вдруг принялась рассуждать о кризисах долгого брака — мол, на таком сроке многие сталкиваются с трудностями. Странно всё это. Хотя, наверное, я просто надумываю: вероятно, она решила проявить участие, узнать, есть ли у меня поддержка со стороны мужа и дочери. А напоследок, представляешь, подмигнула и сказала, что теперь мне желательно ни в чём себе не отказывать — даже разрешила есть шоколад хоть по килограмму в день, если это будет приносить мне удовольствие.

Добравшись до квартиры, Виктория нетерпеливо подёргала ручку закрытой двери.

— Мить, давай, открывай ворота, ключ-то только у тебя. Меня же полуголую, в одном халате увезли. Хорошо, что ты тогда плащ догадался мне с собой положить, а то бы не знаю, как и добралась. Даже денег нет, чтобы такси вызвать. Дом, милый дом, — со вздохом облегчения произнесла Виктория, переступая порог и морщась от скрипа несмазанных петель. — Ох, как же я хочу помыться. Надеюсь, горячая вода — это не единственное, что меня сегодня согреет.

Она сбросила с себя верхнюю одежду, заботливо поинтересовалась, не нужно ли ему в уборную, и, получив отрицательный ответ, с удовольствием завалилась в ванную почти на час.

За это время Митя порезал фрукты, поставил портвейн в холодильник, накрыл на стол и уже успел заскучать, пока, наконец, супруга не предстала перед ним: распаренная и пышущая жаром, с розовой кожей и мокрыми волосами, в коротком, до середины бедра, розовом махровом халатике и с такой довольной улыбкой до ушей, что он сразу ощутил тот самый внутренний жар, знакомый всем мужчинам, счастливым в браке. Как бы банально это ни звучало, его сердце затрепетало — иначе никак не назвать мощный и яркий прилив тепла ко всем органам, включая зардевшиеся уши.

Тори торжественно прошла в Златкину комнату, плюхнулась на единственное в квартире кресло, с довольным стоном вытянув ноги:

— Я дома. Я так счастлива. Я в раю! Мить, ты чего на кухне расселся? Неси всё сюда, не на табуретках же португальский портвейн пить, в конце концов!

Митя быстро перенёс провизию в комнату, разлил напиток по небольшим пузатым бокалам на маленькой ножке и сел у ног любимой, крепко обняв их и поцеловав. Они выпили за любовь, затем за крепкое здоровье, потом за хорошее настроение, после чего загаданные желания начали сбываться в обратном порядке — им захорошело, на лице появился румянец, а его поглаживания переместились с голеней на внешнюю часть бёдер, отчего на лице Виктории заиграла блуждающая улыбка. Пояс на её халате ослаб, нескромно распахнувшись, наполовину обнажив две тяжёлые груди, обвисшие было после рождения дочери, но сейчас казавшиеся ещё полнее и круглее, чем были в годы молодости. Пышные русые волосы, вьющиеся после ванны, водопадом скатывались на плечи, обрамляя лицо, пусть и слегка постаревшее, но до сих пор не утратившее того очарования, заставившее его замереть при первой встрече. Заметив его восхищённый взгляд, она, казалось, опьянела ещё больше: развела колени в стороны и позволила ему поглаживать внутреннюю часть бёдер.

Впрочем, ни он, ни она пока не предпринимали ничего, что могло бы перерасти в интимную близость, поскольку оба они, умудрённые годами совместной жизни, слишком хорошо знали привычки и желания друг друга — и потому им не было нужды торопиться. Пылкость молодости, отмеченная страстными порывами, давно прошла, уступив место основательности, делая их близость более насыщенной и полной внутреннего смысла.

Митя неторопливо разлил тягучий напиток из пузатой бутылки. Виктория залпом выпила свой бокал — блаженная сладость разлилась по телу, а внизу живота расцвело сладкое предвкушение. Чтобы усилить накал страстей, она покрутила перед Митей ступнёй, показывая, что не отказалась бы от массажа; он понял её без слов, тут же переключившись с бёдер на распаренные стопы. Закрыв глаза в истоме, Виктория откинулась на спинку кресла, наслаждаясь моментом.

— Мить, — грудным голосом произнесла Тори. — А скажи, что мы с тобой ещё ничего?

— Ничего, — он пьяненько кивнул, сосредоточенно массируя ей пальчики ног.

— Только делась куда-то, — она покрутила пальцами. — Бесшабашность.

— А что ты хочешь? Повзрослели, поумнели, — согласился Митя.

— Может, и так, но мне кажется, что мы потеряли ту самую дерзость, которая толкала нас на безрассудные поступки, — нараспев излагала Виктория. — Иногда я думаю, что вместе с молодостью мы лишились какой-то, знаешь, свободы, лёгкости. Набрали вес, стали такими, я не знаю, нерасторопными, грузными. Ой, ой, ой — вот так очень хорошо!

— Зато не выпрыгиваем из штанов, как малолетки, — мудро заметил её дражайший супруг, с силой надавливая большими пальцами в середину стопы. — Не ударяемся в крайности. Не испытываем судьбу. В этом суть.

— А может, и стоило бы. Может быть — стоило! — не согласилась с ним супруга, распахивая глаза. — Ну что у нас? Каждый день похож на предыдущий, одно и то же, никакой искры! Рутина! А помнишь, какие мы были отчаянные и дурные? Где мы только с тобой не занимались любовью. Ты вспомни, Мить! После выступления в Доме культуры, в подсобке за кулисами. А весной в парке, на лавочке. Было?

— Было! — подтвердил Митя и добавил собственное воспоминание. — В плацкарте ещё, когда на море ездили.

— Во! Точно! И туда, главное, и обратно. Тогда мы ещё умудрялись вдвоём на одной полке помещаться!

— А на балконе, когда у Маринки день рождения отмечали?

— Ой, там понарошку, что ты! Больше поддразниваний, чем чего-то серьёзного. Но вот знаешь, что я очень хорошо помню и часто вспоминаю?

— Что же? — оживился он, даже перестав массировать.

— Бассейн, — она протянула ему другую ногу.

— Что за бассейн? Не помню, — он нахмурил лоб, взявшись за вторую ступню. — А! Бассейн! Так там же ничего не было.

— И что? Зато какой момент! Мы тогда гуляли по городу, по-моему? Или как мы там оказались?

— Нет, мы с тобой ночью шли с вокзала. Ты откуда-то приехала уже за полночь, а я тебя домой провожал.

— Да, точно. И я увидела, что задняя дверь открыта. Дай, думаю, зайду, в родной басик.

— И меня с собой потащила, главное, — засмеялся Митя, растирая её подошву гребнем кулака.

— В детстве это наш потайной ход был, когда мы утром на тренировки приходили. Чтобы не ждать, пока откроют главный вход, через задний забегали, а уже оттуда наверх, в раздевалки.

— Называется, вспомнили молодость, блин, — хмыкнув, Митя принялся пощипывать внешнюю сторону ступни. — Это надо же! Погнали, говорит, поплаваем. А у нас с собой ни одежды, ни полотенец?

— И что? Зато какое приключение! А помнишь, ты ещё стеснялся раздеваться?

— Как такое забудешь? Я вообще-то шёл тебя с поезда встречать, но никак не рассчитывал, что буду красться тайком в бассейн и голышом плавать! Помню, трусы такие на мне были, семейные, до колен. Я их стеснялся, поэтому стянул вместе со штанами. Ну что, хватит массажа? — похлопал он ладонью по ступне.

— Ой, спасибо! Дай поцелую! — потянулась она к нему, отчего её пояс почти развязался, и халат разошёлся совсем уж откровенно. — С другой стороны — какие моменты остались в воспоминаниях! Помнишь, как мы тогда на цыпочках забежали на второй этаж, как искали выключатель, как снимали одежду? И тишина такая необычная, звуки гулкие, тусклый свет через окна — всё как сейчас стоит перед глазами.

— Честно, я не верил, что ты тогда полностью разденешься. Мне казалось, что пошутишь и на этом всё. А ты куртку — фигакс! Юбку и кофту — тоже. Стоишь такая, в одном лифчике и трусах. Я до последнего думал, что ты их не снимешь.

— А мне казалось, что ты не решишься вслед за мной прыгнуть.

— Ну нет. Куда ты, туда и я! Если ты камнем в воду, то я за тобой.

— Ты знаешь, Мить, — лицо Виктории стало абсолютно серьёзным. — Я, наверное, именно поэтому и повела тебя туда, и сняла с себя одежду — хотела проверить, пойдёшь ли ты за мной. А ты даже не задумался. Ни на секунду. И именно тогда… В тот миг что‑то внутри меня щёлкнуло. Я вдруг осознала: мы с тобой настолько крепко связаны, что нам всё нипочём. Потому что такие моменты — они не случайны. Они показывают, кто мы друг для друга на самом деле.

Он только пожал плечами.

— Я не догадывался об этом. Но ты разделась догола и нырнула. Не буду же я в сторонке стоять, когда любимая девушка тянет меня за собой…

Митя не смог договорить, потому что Виктория снова порывисто наклонилась к нему, упоённо впилась долгим поцелуем, одновременно сползая с кресла и устраиваясь рядом. Пояс полностью развязался, оставив халат держаться буквально на честном слове. Дело приобретало нешуточный оборот.

— Торь, погоди, Торь. Мне надо сначала в душ сходить, — он принялся уклоняться от её поцелуев, понимая, чем всё это сейчас закончится.

— Нет, не надо, Мить, пока не надо, — остановила его она, отстраняясь. — Погоди. Что-то я, действительно, тороплюсь. Давай портвейн сначала допьём, а потом уже всё остальное. М?

Покачнувшись, Виктория снова опустилась в кресло, небрежно запахнула халат, сама взяла бутылку и разлила остатки. На этот раз они хватили по бокалу уже безо всякого тоста.

— А знаешь, о чём я больше всего жалею? — поморщившись после выпитого, спросила Виктория. — О том, что у нас с тобой там ничего не было. Просто поплавали, и всё. А ведь могли бы…

— Как это не было? Я же потом тебя до дома проводил, до квартиры. И мы там, прямо в подъезде, — он непроизвольно положил руку ей на бедро. — Ты что, не помнишь, что ли?

— В подъезде! Точно! Точно! — она так обрадовалась воспоминанию, что захлопала в ладоши. — Я вспомнила, Мить, вспомнила! Как же тогда было хорошо! Чертовски хорошо! Я вспомнила!

И рассмеявшись, снова откинулась назад, на спинку кресла. Сбившийся халат уже мало что прикрывал. Митя почувствовал, что его сознание поплыло, а несформулированные желания начинают брать над ним верх, заставляя шаловливые руки забираться всё глубже. Виктория сползла в кресле ещё ниже, широко расставив ноги и закрыв глаза в истоме. Её грудь тяжело вздымалась от прилива нахлынувших чувств, отчего шея и лицо начали покрываться пятнами, а дыхание стало учащаться.

Но внезапно она резко сдвинула колени.

— Погоди, Мить, погоди, я щас!

Нетвёрдой походкой, покачиваясь, Виктория выбежала из комнаты. Митя думал, что ей приспичило в туалет, но он ошибался — супруга включила свет в коридоре и стала что-то шумно искать.

Он хотел было ей помочь, но так и не смог справиться с силой тяжести и оторвать своё обмякшее тело от пола. Да ещё накопленная за последние дни усталость вкупе с недостатком сна давали о себе знать: глаза стали предательски смыкаться, а подбородок так и норовил упасть на грудь. В его голове закрутились нечёткие мысли, намереваясь утащить его в дремотную воронку. От борьбы с пьяной сонливостью его отвлекли цокающие звуки. Митя обернулся.

В дверном проёме показалась Виктория, всё в том же полураспахнутом халате и… туфлях на высоком каблуке. Она изящно согнула ногу, одной рукой приподняв полы, а вторую протянув ему.

— Пошли!

— Куда?

— В подъезд.

— Куда?!

— В подъезд!

— Сейчас?!

— Сию же минуту!

— Но зачем?

— Пошли и узнаешь.

— Объясни мне!

— Хочу выйти с тобой в подъезд, чтобы ты меня трахнул!

В ту же секунду с Мити совершенно слетела сонливость.

— Ты хочешь, чтобы мы… занялись любовью в подъезде?

— Не-ет! Я хочу, чтобы ты меня трахнул там изо всех сил!

*

Едва Митя открыл подъездную дверь, его ослепили яркие лучи осеннего солнца, заставив расплыться в улыбке. Сегодня он не просто спешил на работу — он летел, окрылённый любовью. Сил в нём пробудилось столько, что мысль о тряске в трамвае казалась невыносимой: хотелось мчаться, прыгать, выкидывать коленца! Правда, последнее Митя, разумеется, не стал делать по понятным в его возрасте соображениям.

Воспоминания минувшего вечера будоражили его с самого момента пробуждения. Это было остро. Ему понравилось такое короткое, но ёмкое слово, максимально точно описывающее их вчерашнее слияние; он с удовольствием перекатывал его во рту, вспоминая сюжеты бурной ночи. Всё прошло поистине великолепно: изысканно, пикантно и изящно, вовсе не так, как в молодости, когда страсть диктовала ритм, но исполнение страдало от недостатка опыта. Теперь они могли отдаваться друг другу с невероятной виртуозностью: быстро или медленно, поверхностно или глубоко, нежно или грубо.

Одно смущало — потребность в этом снижалась у него с каждым годом. Впрочем, наверное, таковы неизбежные издержки взрослой жизни, к ним оставалось лишь привыкнуть. Но разве можно было думать о подобном сегодня и сейчас, когда душевное состояние отличалось таким мощным подъёмом? Ни в коем разе!

И он снова углубился в воспоминания прошлой ночи, казавшиеся идеальными в любой позе и с любой точки зрения.

Правда, поначалу Виктория, охваченная внезапной ностальгией, настойчиво предлагала повторить тот самый экстравагантный сценарий многолетней давности — прямо на лестничной клетке спящей пятиэтажки. Однако он справедливо счёл её предложение следствием сильного перевозбуждения — и не согласился. Вместо этого он неспешно отправился в ванную, а выйдя оттуда минут через пятнадцать, Митя застал жену на семейном ложе: та лежала, демонстративно отвернувшись, но при этом обнажённая, и явно готовая к примирению.

Спеша на работу, его сознание раздваивалось: тело стремилось вперёд, к рабочим обязанностям, а разум упорно возвращался к деталям вчерашнего вечера. Мысли хаотично сталкивались и смешивались в неожиданные комбинации: угроза увольнения переплеталась с шёлковой прядью распущенных волос, расчёты задолженности отступали перед образом короткого халатика, жесткие нормы процессуального права смягчались ощущением массажа ног. Судьбы других людей сплетались с его собственной, извивались, складывались в причудливые узоры до тех пор, пока сквозь этот хаос не начал вырисовываться некий образ — смутный, но ощутимый, складывающийся из личных ассоциаций, понятных только ему.

Нахмурившись, Митя даже замедлил шаг.

В голову пришла какая-то странная идея.

Погружённый в глубокие размышления, постоянно потирая лоб и брови, он, наконец, добрался до работы и, открывая дверь офиса, понял, что заронил семя неожиданного замысла: пока ещё неясного, лишённого чётких деталей, но живого и настоящего. Весь рабочий день, пользуясь отсутствием директора, он пытался придать идее форму и очертания, но к концу дня понял, что запутался в клубке хаотичного скопления возникших мыслей. Ещё невнятные, неоформленные, сырые, они хоть и грели Митю одним фактом своего наличия, однако он понимал, что пока не разобрался в них до конца и не осознаёт скрытую перспективу и масштаб задуманного. Решив отложить глубокое осмысление теории на будущее, Митя пообещал себе позже вернуться к своим теоретическим предположениям.

А сейчас, напряженно грызя кончик шариковой ручки, тайком от коллег по правовому цеху принялся записывать свою любимую «стихопрозу», потратив на неё последние часы рабочего дня:

«Спросят меня на том свете (если дадут мне там слово): что ты хорошего сделал или хотя бы плохого? Скажи, как помог ты людям? Зачем не подал им руку? Хату поставил с краю? Спрятался в праздность и скуку? Так же, «как все», «как люди», в толпе растворился серой. Нет, не ищи оправданий, за всё получай полной мерой. И вот я живу осторожно, как могу, отдаляя встречу — спросят меня на том свете, что я им там отвечу?»

Завершив этими философскими вопросами трудовую смену, он с радостью подумал о возвращении домой к любимой жене, с нетерпением ожидая тёплой встречи двух любящих сердец. Быть может, вдохновлённая его вчерашним необузданным пылом, она удивит его приятным сюрпризом на ужин или придумает ещё какой-нибудь особый способ… выразить благодарность?

*

Увы, далеко не всё в нашей жизни складывается так, как мы планируем, а зачастую события и вовсе разворачиваются совершенно иначе. Причина этому заключается вовсе не в тайных кознях высших сил, стремящихся причинить нам вред. Всё проще: воображение вдохновлённого ума, как правило, рисует единственный сценарий развития ситуации, тогда как на самом деле вариантов может быть бесконечное множество. Предсказать, какой из них станет реальностью и как именно это произойдёт, практически невозможно.

Единственным исключением становятся детально продуманные схемы, основанные на логической цепочке причинно-следственных связей, но и они, бывает, рушатся под воздействием случайных факторов, таких, к примеру, как внезапно изменившееся настроение другого человека. Особенно если речь идёт о женщине.

Вот и сейчас всё пошло не так.

Виктория встретила его в ванной комнате, глубоко прогнувшись вперёд, с широко расставленными ногами. Казалось бы, чего-то подобного он и ожидал, но всё оказалось гораздо прозаичнее.

Отсутствие стиральной машины и огромная куча грязного белья довели супругу до изнеможения: целый день она вручную отстирывала вещи в ванной — с хозяйственным мылом, на древней прачечной доске, развешивала их на верёвках в комнате дочери, а затем проглаживала устаревшим утюгом с известковым налётом. Утреннее настроение давно улетучилось — остались лишь усталость и раздражение.

Однако Митя об этом не догадывался. Именно поэтому, когда он опрометчиво прошёл в санузел в верхней одежде, смачно шлёпнул по попе нагнувшуюся над ванной Викторию и одарил недовольно обернувшуюся жену своей фирменной идиотской ухмылкой, которую она категорически не переносила, то, говоря юридическими терминами, все вытекающие последствия стали прямым следствием действий самого виновника происшествия.

*

Через несколько минут, раздосадованный тем, что суровая реальность не совпала с его радужными фантазиями, Митя уязвлённо оправдывался перед супругой, закатав рукава и отжимая рубашку.

— Ты пойми — я не мог!

— Ты просто не захотел!

— Вот вроде умная женщина, а таких простых вещей понять не можешь, — вместо корзины для белья Митя по ошибке швырнул сорочку обратно в ванну, полную мыльной воды, забрызгав себе брюки белой пеной. Несколько капель попали жене на губы, заставив её обтереть лицо. — Тьфу ты! Тори, прости! Но я хочу отметить, что мы с тобой взрослые люди вообще-то! Какой в нашем возрасте может быть секс в подъезде? Сама подумай, это же всему противоречит: моральным нормам, каким-то этическим принципам, здравому смыслу, в конце концов.

— А мне совершенно без разницы, что и чему противоречит, — она изо всех сил принялась отжимать своё розовое полотенце, однако без его помощи влага всё равно продолжала сочиться, стекая по запястьям. — Ты прекрасно видел, как чертовски мне этого хотелось! Так что мог бы сделать исключение из своей принципиальности и выполнить прихоть жены. Но ты не захотел. Тебе проще сказать «нет», чем исполнить то, что я прошу. И я вчера это отлично поняла.

— О чём ты говоришь? Сколько можно повторять — я просто не в состоянии был это сделать, физически не в состоянии! Дай лучше мне! — преодолев слабое сопротивление супруги, Митя выхватил бельё из её рук и резким движением выжал последние капли. — Я почти три ночи не спал, двое суток составлял документы. Даже не мылся — не до того было. Да и вообще, как ты себе это представляешь? Вот так выскочить на площадку и устроить там трах-тарарах? Ну, правда, я же не двадцатилетний жеребец! Мне пятый десяток, вообще-то!

— Мне тоже, дорогой мой. Мне тоже. Но посмотри на меня! Ты видишь? Видишь? — Оставшись без дела, Тори принялась оттирать мокрые разводы с влажной, прилипшей к телу футболки. Её ладони отчаянно скользили по груди и животу. — Я живая! Я ещё не старая. Мне хочется, ты понимаешь? Хочется!

— Да чего тебе ещё-то надо, я не пойму?! — не удержался от восклицания муж, принявшись помогать ей, смахивая засохшую пену с её облегающих домашних бриджей.

Она с обидой повернулась к нему спиной, прогнувшись в пояснице, достала из тазика простыню, расправила и, раскачиваясь всем телом, резко принялась встряхивать её так, что капли разлетелись по всей ванной.

— А ты сам не понимаешь? Искры какой-то! Бури! Жизни! Ярких эмоций! Чтобы было о чём вспомнить! О чём поговорить!

Закрываясь от летящих брызг, Митя отвернулся. Пошерудил рукой во вспененной воде, проверяя, чтобы там ничего не осталось.

— Но ведь в нашей совместной истории уже бывало что-то подобное. Мы вчера же об этом с тобой вспоминали!

— Мить, в том-то и дело, что случалось! И что вспоминали! Но я сейчас жить хочу, а не в прошлом. И не в будущем. Сейчас! Меня как в больницу увезли, так я сразу это поняла. Моментально пришло осознание. Я будто какую-то скорлупу внутри себя проломила. — Тори осмотрела простынь на просвет, заметив на ней два застарелых пятна, ничем не выводимых. Она медленно обвела их пальцем, будто очерчивая невидимый круг, а затем повернулась к мужу, в изнеможении прислонив к себе влажную ткань.

— Ты сам посуди — сколько нам с тобой ещё осталось до старости? Лет пять? Семь? А годы как пролетают? Махом… Ты не хуже меня это знаешь. Поэтому я больше так не хочу, Мить. Не хочу! Мне нужна жизнь, полная впечатлений! Я уже не могу жить, как раньше! Надо менять всё это к чертям собачьим!

С этими словами она протиснулась мимо него, на долю секунды прижавшись всем телом и обдав жарким запахом пота, а затем стремглав выскочила из ванной комнаты. Митя глубоко вздохнул, вытащил из ванны случайно брошенную туда рубашку, мигом скрутил её в жгут, отжал насухо и, схватив тазик с бельём, молча отправился в комнату.

*

Осторожно, чтобы не наступить на расплывающиеся на полу лужи, супруги в полном молчании вместе принялись развешивать вещи. Когда она закрепляла их на деревянных прищепках, Митя заметил, что её пальцы сильно дрожат, — и в нём проснулась жалость к любимой женщине:

— Хорошо. Ладно. Скажи мне, что именно тебе нужно?

— Ты ж у нас мужик — вот ты и решай.

— Торь, мне ничего не надо! Я не хочу ничего решать!

— Вот именно! Тебе ничего не нужно!

— Я просто пытаюсь тебя понять. Объясни, пожалуйста.

— Что объяснять, если всё очевидно?

— А вот мне не очень! Что конкретно ты имеешь в виду?

Виктория вытерла мокрые и скользкие от мыла руки об домашние бриджи, отбросив назад кончики влажных волос.

— Чёрт с ним! Раз ты хочешь объяснений, то давай объяснимся. Мне очень не нравится… да что там, меня бесит, что ты постоянно отказываешь мне во всём? И даже сейчас, когда…

— Что? — перебил её Митя, вытаращив глаза. — Я тебе отказываю? Да я всегда выполняю любые твои требования! Смотри вот, простыни развешиваю. Этого мало?

— То есть, ты не согласен с моим утверждением?

— Я? Нет!

— Видишь, — она подняла брови. — Ты опять говоришь мне «нет».

Митя только руками всплеснул, развёл их в стороны и беспомощно опустил, не зная, что и ответить. А Виктория, ободрённая успехом, перешла в наступление.

— Хорошо, давай вспоминать. Вчера, когда я предложила выйти в подъезд и сделать со мной то, что я чертовски сильно хотела, что ты ответил? «Нет». Несколько дней назад я попросила куда-нибудь свозить меня на выходные, ты тоже сказал — «нет». А днём ранее я потребовала не приносить работу на дом. Мне напомнить, как ты на это отреагировал? Напомнить? Теперь понимаешь? Как бы я тебя ни уговаривала, на все мои просьбы ты отвечаешь одинаково. Отказом.

Виктория сузила глаза, её губы плотно сжались в тонкую линию. Она сделала шаг к мужу, подчёркивая серьёзность своих слов.